# FOUNDATIONS OF HUMAN SCIENCES SERIES

*

Ученье - свет, а неученье - тьма

народная мудрость.

Да будет Свет! - сказал Господь

божественная мудрость

NataHaus - Знание без границ:

Скромное воплощение народной и божественной мудрости.:-)

библиотека

форум

каталог

-----------------------------------------------------------------------------

FOUNDATIONS OF HUMAN SCIENCES SERIES

Boris M. Velichkovsky

COGNITIVE SCIENCE:

FOUNDATIONS OF EPISTEMIC PSYCHOLOGY

\blume 1


The monograph describes in details methods and results of interdisciplinary studies of cognitive processes in humans. The emphasis is on the processes of perception and action, attention and consciousness, memory and knowledge representation, communication and thinking, interaction of affect and intellect as well as on philosophical, methodological and applied problems that are central for contemporary cognitive science. The monograph is of major interests for a broad readership from disciplines ranging from psychology, linguistics and philosophy to neurosciences, artificial intelligence and human factors engineering. It can be recommended as an advance textbook for undergraduate and graduate students in all these areas.

Boris M. Velichkovsky, Ph.D., Dr. habil., Professor and Head of the Institute for Work, Organizational and Social Psychology, Faculty of Mathematics and Natural Sciences, Dresden University of Technology. Past President of the Division of Cognitive Psychology, International Association of Applied Psychology.

Interim President of the Association for Cognitive Studies. Member of the European Steering Committee for Cognitive Science. Leading expert of the EU

Commission (Program NEST: New and Emerging Sciences and Technologies).


Борис M. ВЕЛИЧКОВСКИЙ

КОГНИТИВНАЯ НАУКА

ОСНОВЫ ПСИХОЛОГИИ ПОЗНАНИЯ

Том 1

Рекомендовано Советом психологии УМО

по классическому университетскому образованию

в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений, обучающихся по направлению и специальностям психологии

ACADEMA

Москва

2006

смысл


УДК 159.947.5(075.8)

ББК 88.3я73 В276

Серия «Основы современного человекознания»

Охраняется законодательством РФ об авторском праве.

Воспроизведение всей книги или какой-либо ее части

без письменного разрешения издательства воспрещается

Рецензенты:

доктор биологических наук К.В.Анохин,

доктор психологических наук В.А.Иванников,

доктор филологических наук А. Е. Кибрик

Величковский Б.М.

В276 Когнитивная наука : Основы психологии познания : в 2 т. — Т. 1 /

Борис М. Величковский. — М. : Смысл : Издательский центр

«Академия», 2006. — 448 с.

ISBN 5-89357-217-3 («Смысл», т. 1)

ISBN 5-7695-2984-9 (Изд. центр «Академия», т. 1)

В первой на русском языке книге по когнитивной науке изложены результаты

междисциплинарных исследований познавательных процессов у человека. Под-

робно рассмотрены восприятие и действие, внимание и сознание, речевое обще-

ние и мышление, память и представление знаний, взаимодействие интеллекта и

аффекта, а также философские и прикладные проблемы, стоящие перед когни-

тивной наукой.

Для психологов, лингвистов, информатиков, физиологов, философов и всех

специалистов, работа которых связана с учетом познавательных возможностей

человека, а также студентов и аспирантов соответствующих специальностей, уг-

лубленно изучающих эту область.

УДК 159.947.5(075.8)

ББК 88.3я73

ISBN 5-89357-217-3 («Смысл», т. 1)

ISBN 5-7695-2984-9 (Изд. центр «Академия», т. 1)

ISBN 5-89357-216-5 («Смысл»)

© Величковский Б.М., 2006

ISBN 5-7695-2983-0 (Изд. центр «Академия»)

© Издательство «Смысл», 2006


СОДЕРЖАНИЕ

ТОМ1

ОТ АВТОРА........................................................................................ 10

ВВЕДЕНИЕ........................................................................................ 14

ГЛАВА 1. ИСТОКИ КОГНИТИВНОЙ НАУКИ...........................24

1.1

Основные философские традиции.................................................27

1.1.1

Культ механического естествознания................................27

1.1.2

Эмпиризм и рационализм.................................................31

1.1.3

Критика самонаблюдения и чистого разума.....................36

1.2

Ранняя экспериментальная психология.......................................40

1.2.1

Первые методические подходы........................................40

1.2.2

Вильгельм Вундт и основание психологии.......................42

1.2.3

Первый кризис научной психологии...............................46

1.3

Поведенческие и физикалистские направления...........................53

1.3.1

Психология как наука о поведении и физических

гештальтах..........................................................................53

1.3.2

Опыт галилеевской перестройки психологии.................57

1.3.3

Второй кризис научной психологии.................................61

1.4

Европейский идеал романтической науки.....................................69

1.4.1

Романтизм как антитезис позитивизму...........................69

1.4.2

От натурфилософии к нейропсихологии..........................76

1.4.3

Вклад физиологии и психологии деятельности...............81

ГЛАВА 2. ТРАНСФОРМАЦИЯ ПОДХОДОВ................................... 90

2.1

Информационный подход..............................................................93

2.1.1

Кибернетика и статистическая теория связи....................93

2.1.2

Инженерная психология и ее эволюция..........................97

2.1.3

Поиски ограничений пропускной способности.............103

2.2

Компьютерная метафора..............................................................108

2.2.1

Ментальные модели и аналогия с компьютером............108

2.2.2

«Когнитивная психология» Улрика Найссера...............116

2.2.3

Принципы символьного подхода...................................118


2.3

Модулярность познания и коннекционизм...............................126

2.3.1

Идея специализации обработки.....................................126

2.3.2

Гипотеза модулярности: вклад Джерри Фодора..............129

2.3.3

Нейронные сети в психологии.........................................135

2.4

Усиливающееся влияние нейронаук...........................................141

2.4.1

Интерес к нейропсихологическим данным...................141

2.4.2

Новые методы и старые проблемы.................................146

2.4.3

Нейробиологические модели познания..........................153

ГЛАВА 3. СЕНСОРНО-ПЕРЦЕПТИВНЫЕ ПРОЦЕССЫ........ 162

3.1

Пространство и время восприятия..............................................165

3.1.1

Зрительная пространственная локализация...................165

3.1.2

Восприятие движения и времени...................................174

3.1.3

Перцептивные взаимодействия и маскировка...............187

3.2

Взлет и падение «иконы»..............................................................194

3.2.1

Иконическая память........................................................194

3.2.2

Эхоическая память..........................................................199

3.2.3

Микрогенез как альтернатива..........................................202

3.3

Распознавание конфигураций.....................................................208

3.3.1

Традиционные психологические подходы.....................208

3.3.2

Влияние нейронаук и информатики..............................216

3.3.3

Роль предметности и семантический контекст...............222

3.4. Восприятие и действие..................................................................233

3.4.1

Сенсомоторные основы восприятия

(и наоборот)......................................................................233

3.4.2

Уровни восприятия..........................................................241

3.4.3

Развитие и специализация восприятия...........................249

ГЛАВА 4. СОЗНАНИЕ И КОНТРОЛЬ ДЕЙСТВИЯ.................... 256

4. 1

Селективность восприятия и структурные модели.....................259

4.1.1

Определение понятий и ранние модели........................259

4.1.2

Где расположен фильтр?..................................................264

4.1.3

Зрительное селективное внимание................................271

4.2

«Творческий синтез» как альтернатива.......................................280

4.2.1

Позитивная трактовка внимания...................................280

4.2.2

Внимание как умственное усилие

и ресурсные модели.........................................................285

4.2.3

Проблема интеграции признаков....................................291

4.3

Автоматические и контролируемые процессы............................299

4.3.1 Внимание как внутренний контроль..............................299


4.3.2

Критерии выделения автоматизмов...............................305

4.3.3

Двухуровневые модели, их критика

и альтернативы.................................................................309

4.4 Сознание и внимание в структуре деятельности........................319

4.4.1

Непроизвольное (экзогенное) внимание.......................319

4.4.2

Произвольное внимание и контроль действия...............327

4.4.3

Нейрофилософия и нейропсихология сознания............334

ГЛАВА 5. ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ПАМЯТИ.......... 346

5.1

Основные подходы и феномены...................................................349

5.1.1

Анализ ошибок: узнавание и воспроизведение..............349

5.1.2

Анализ времени реакции: поиск в памяти.....................356

5.1.3

Непрямые методы: имплицитная память......................361

5.2

Теории непосредственного запоминания....................................367

5.2.1

Трехкомпонентные модели.............................................367

5.2.2

Теория уровней обработки..............................................375

5.2.3

Эволюция модели рабочей памяти..................................382

5.3

Системы и уровни памяти............................................................391

5.3.1

Теория двойного кодирования.........................................391

5.3.2

Системы памяти: модель 2000+......................................399

5.3.3

От уровней памяти к стратификации познания.............408

5.4

Память в повседневном контексте..............................................414

5.4.1

Амнезии обыденной жизни............................................414

5.4.2

Обучение и формирование навыков...............................424

5.4.3

Развитие, старение и распад............................................436

СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОГО ТОМА

ГЛАВА 6. КАТЕГОРИЗАЦИЯ

И ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ЗНАНИЙ........................................................ 10

6.1

Формальные и эмпирические подходы..........................................13

6.1.1

Логика и проблема имплицитного знания.......................13

6.1.2

Психологические методы исследования...........................22

6.1.3

Нейропсихологические исследования.............................27

6.2

Категориальная организация знаний.............................................31

6.2.1

Семантические сети и пространства................................31

6.2.2

Понятия базового уровня..................................................34

6.2.3

Роль примеров и ситуативных факторов...........................38


6.3

Межкатегориальная организация.................................................44

6.3.1

Онтологии, схемы и образы..............................................44

6.3.2

Репрезентация пространственного окружения................57

6.3.3

Сценарии и грамматики историй.....................................62

6.4

От представления знаний к мышлению.........................................69

6.4.1

Глобальные когнитивные модели.....................................69

6.4.2

Теория перцептивных символьных систем.......................76

6.4.3

Наивная физика и психология обыденного сознания ... 82

ГЛАВА 7. КОММУНИКАЦИЯ

И РЕЧЕВАЯ АКТИВНОСТЬ............................................................... 92

7.1

Восприятие и порождение речи.....................................................95

7.1.1

Фонологическое восприятие............................................95

7.1.2

Развитие языка и речевых действий................................101

7.1.3

Нейропсихологические синдромы и модели

порождения......................................................................ПО

7.2

Анализ процессов чтения.............................................................117

7.2.1

Развитие навыков чтения...............................................117

7.2.2

Модели и нейропсихология чтения................................123

7.2.3

Движения глаз при чтении..............................................127

7.3

Когнитивные исследования грамматики.....................................131

7.3.1

Проверка трансформационной модели.........................131

7.3.2

От глубинной семантики к когнитивной

грамматике.......................................................................139

7.3.3

Современные модели и данные

нейролингвистики...........................................................149

7.4

Прагматика коммуникативных ситуаций...................................154

7.4.1

Принцип кооперативности и понимание......................154

7.4.2

Несовпадение значения и смысла..................................161

7.4.3

Технологические применения прагматики.....................169

ГЛАВА 8. МЫШЛЕНИЕ И МЕТАПОЗНАНИЕ............................. 176

8.1

Высшие познавательные функции..............................................179

8.1.1

Разнообразие подходов и моделей...................................179

8.1.2

Мышление и речь — мышление для речи.......................188

8.1.3

Метапознание и творческое воображение......................196

8.2

Процессы и модели умозаключений...........................................206

8.2.1

Индукция, аналогия и прогноз.......................................206

8.2.2

Дедуктивные умозаключения.........................................215

8.2.3

Специализация и прагматика умозаключений...............221


8.3 Процессы решения задач.............................................................229

8.3.1

Решение малых мыслительных задач.............................229

8.3.2

Сложные проблемы, творчество и открытие..................235

8.3.3

Решение задач экспертами...............................................244

8.4. Принятие решений и структура интеллекта................................250

8.4.1

Эвристики и принятие решений....................................250

8.4.2

Новые веяния в исследованиях решений.......................257

8.4.3

Функциональная структура интеллекта..........................268

ГЛАВА 9. ПЕРСПЕКТИВЫ КОГНИТИВНОЙ НАУКИ..............280

9.1

От дуализма Декарта к новой монадологии.................................283

9.1.1

Третий кризис научной психологии................................283

9.1.2

Произвольность формальных моделей..........................289

9.1.3

Нейрокогнитивизм и теория идентичности..................294

9.2

Перспектива методологического солипсизма.............................301

9.2.1

Искусственный интеллект и человеческий разум..........301

9.2.2

Философия искусственного интеллекта........................307

9.2.3

Виртуальные формы жизни............................................314

9.3

Перспектива прямого реализма...................................................319

9.3.1

Экологический подход: вклад Джи Джи Гибсона...........319

9.3.2

Исследования ситуативного действия...........................325

9.3.3

Телесная заземленность познания...................................330

9.4

Перспектива методологического плюрализма...........................335

9.4.1

Разнообразие подходов и моделей...................................335

9.4.2

Вертикальная интеграция и парадигмы развития.........344

9.4.3

Когнитивно-аффективная наука....................................355

ЗАКЛЮЧЕНИЕ................................................................................372

ЛИТЕРАТУРА...................................................................................380

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ.......................................................410


ОТ АВТОРА

Каждый, кто изучает познавательные возможности человека или просто

интересуется особенностями «человеческого фактора», должен разби-

раться в том клубке идей, методов и фактов, который принято называть

сегодня «когнитивной наукой». С 1980-х годов это междисциплинарное

направление присутствует, а иногда и доминирует, в программах уни-

верситетской подготовки психологов, лингвистов, нейрофизиологов, философов, информатиков, антропологов и экономистов по всему

миру. Если вынести за скобки все, что может быть просто проявлением

моды, то остается некоторый «сухой остаток», который сводится к сле-

дующему. Во-первых, замечательно, что науки в своем развитии могут

не только бесконечно делиться, но и объединяться. Во-вторых, такое

объединение ресурсов отдельных дисциплин обещает продвижение в

решении крупных фундаментальных и практических задач. Человек, по

словам Платона, мера всех вещей. Как раз то, что, с точки зрения усто -

явшихся представлений, совсем или почти недоступно измерению в са-

мом человеке — скорость восприятия и мысли, объем и содержание со-

знания, основания для субъективных предпочтений и принимаемых

решений, — составляет предмет когнитивных исследований.

Разумеется, я попытался рассказать об истории, современном со-

стоянии и перспективах когнитивного подхода с позиций моих знаний

и интересов, опираясь на контекст современной психологии. Остается

надеяться, что друзья и коллеги в соседних дисциплинах воспримут это

как творческий вызов и вскоре на русском языке появятся многочислен-

ные руководства, освещающие когнитивные исследования из несколь-

ко отличных перспектив лингвистики, нейрофизиологии, философии, искусственного интеллекта, нейроинформатики, антропологии, эконо-

мики и т.д. В любом случае можно быть уверенным, что вклад научной

психологии в это общее развитие оказался достаточно весомым, чем и

оправдывается двойное название книги.

Как и в случае первого варианта моей книги («Современная когнитивная

психология», изд-во МГУ, 1982), главной ее задачей было помочь

русскоязычному читателю познакомиться с понятиями, фактическим

материалом и проблемами когнитивных исследований в психологии. Такая

помощь представляется сегодня более необходимой, чем когда-либо. Текущая

исследовательская литература слишком специальна: без достаточного знания

языков и разнообразных, часто весьма специфических традиций

конфронтация с ней может лишь отбить желание работать в этой области.

Многочисленные зарубежные учебники, как правило, ма-10 лопригодны

для этой цели — большинство из них трактует материал по-


верхностно и догматично. Как заметил однажды американский философ

и историк науки Томас Кун, типичные учебники «сужают ощущение ис-

тории данной дисциплины, а затем подсовывают суррогаты вместо обра-

зовавшихся пустот» (русский перевод: Кун, 1977, с. 181).

Я попытался совместить позитивное изложение когнитивных ис-

следований с их критическим анализом. Этот прием, надо сказать, рас-

считан на зрелого читателя. Идеальный читатель должен был бы вынес-

ти из работы с этой книгой уважительное отношение к добытым знаниям

вместе с пониманием того, что пресловутые «Монбланы фактов» все еще

разделены в когнитивной науке широкими равнинами terra incognita. Бо-

лее того, чем больше мы узнаем, тем более обширными оказываются эти

неизведанные территории. Как каждому автору, мне хотелось рассказать

и о собственных научных результатах, связанных прежде всего с изучени-

ем следов эволюционной организации в работе познавательных меха-

низмов. Иногда эти результаты демонстрируют возможность альтерна-

тивных интерпретаций данных, на которых основаны некоторые из

числа наиболее известных в когнитивной науке теоретических представ-

лений. Эти страницы книги, по-видимому, очень субъективны, и остает-

ся только надеяться, что они не слишком искажают объективную карти-

ну исследований.

Книга имеет ряд других особенностей, которые надо упомянуть. На

первом месте в ней находится содержательный анализ проблем, а не опи-

сание тех или иных формализмов. Кроме того, в книге многое вынесено

за скобки, часто оставлены лишь достаточно общие указания на основ-

ные источники. В противном случае было бы необходимо вводить в текст

дополнительно тысячи ссылок, и чтение стало бы затруднительным. На-

конец, где это возможно, я старался упоминать практические приложе-

ния когнитивных исследований. Существование таких приложений —

оправдание того удовольствия, которое время от времени дает научная

деятельность в этой области. В человеческом обществе — на Востоке и на

Западе, не говоря о Севере и Юге, — накопилось столько проблем, что

для чистой науки больше не остается морального права на существова-

ние. Правда, как любил повторять Карл Бюлер, нет ничего практичнее, чем хорошая теория, а хорошая теория обычно может возникнуть лишь в

рамках фундаментальных исследований.

Во время подготовки первого и второго издания книги мне оказы-

1 валась щедрая помощь. Особенно ценным было общение с Петром Яков-

левичем Гальпериным и Эккардтом Шеерером, каждый из которых об-

ладал редким чувством исторического времени, знаменитого цайтгайста

немецкой философии. Я с благодарностью хотел бы упомянуть здесь име-

на коллег Дорис и Норберта Бишоф, И.В. Блинниковой, Брюса Бридж-

мена, Лекса ван дер Хайдена, СБ. Величковской, Т.Г. Визель, Винчи Ди

Лолло, Саши Дорнхофера, В.П. Зинченко, Маркуса Иооса, М.С. Капи-

цы, A.A. и А.Е. Кибриков, Фридхарта Кликса, Фергюса Крэйка, А.Б. и

Н.Б. Леоновых, A.A. и Д.А. Леонтьевых, Эди Марбаха, Дика Найссера, Коли Непейводы, H.H. Нечаева, Дона Нормана, Бастиана Паннаша, Иаака Панксеппа, Галины Парамей, В.В. Петрова, Майкла Познера, Марка Помплуна, Д.А. Поспелова, Володи Похилько, Зенона Пыли-

шина, Герта Рикхайта, Хельги Риттера, Петера Рихтера, Дэвида Розен-

таля, E.H. Соколова, В.Д. Соловьева, Дона Стасса, Барбары Тверски, Науми Уайсстейн, Ганса Флора, Тео Херрманна, Т.В. Черниговской.

Все они, как и множество других людей, внесли свой вклад в написа-

ние этой книги. Большую работу по подготовке рукописи к изданию

выполнили Н.В. Крылова, Констанция Либерс, Е.Г. Лунякова, Алек-

сандра Ротерт и Н.С. Самбу.

Первый вариант книги был написан еще в 1980 году, когда я рабо-

тал на кафедре Вундта Лейпцигского университета. Двадцать лет спустя

я легкомысленно пообещал дружественному издателю слегка подпра-

вить старый текст для переиздания, на что и ушло... свыше шести лет.

Отсутствовавшие в первом издании главы 7 и 9, а также существенно

расширенные главы 2, 6 и 8 написаны при участии Б.Б. Величковского.

Я очень признателен ему за эту помощь. Конечно, я признателен и тем, кто часто искал меня в последние годы, но редко находил — студентам и

сотрудникам Дрезденского университета. Просто удивительно, с каким

пониманием все это время они относились к моим опозданиям на лек -

ции и на защиты диссертаций. Руководство университета в момент, ког-

да решался вопрос о том, писать эту книгу или не писать, предоставило

мне годичный творческий отпуск. Гамбургский фонд Кербеля вне рамок

своей программы поддержал подготовку книги, а Центр патологии речи

и нейрореабилитации Института психиатрии Минздрава РФ (директор

института — В.Н. Краснов) предоставил мне условия для нейрокогни-

тивных наблюдений во время пребывания в Москве.

Last but not least, я должен поблагодарить (еще и еще раз) моих

близких. Именно их безграничная поддержка позволила мне закончить

это начатое однажды дело.

Dresden / Истомила / Bonn / Санкт-Петербург / Paris март 2006 года

12


Светлой памяти

АЛЕКСАНДРА РОМАНОВИЧА ЛУРИЯ


ВВЕДЕНИЕ

Психология — молодая наука. От ее официального возникновения в

Германии до сегодняшнего дня прошло немногим более 100 лет. Значи-

тельная часть этого времени прошла в борьбе школ, в спорах об опреде-

лении понятий и в поисках сколько-нибудь надежных методов исследо-

вания. Еще 20—30 лет назад для обычного образованного человека

психология была чем-то средним между учением Фрейда о сексуальных

инстинктах и павловской теорией условных рефлексов. Если современ-

ная мировая психология превратилась в одну из самых динамично раз-

вивающихся научных дисциплин, то заслуга этого принадлежит относи-

тельно небольшому числу людей, доказавших практическое значение

психологических знаний в таких областях, как образование, медицина, новые информационные технологии и стресс на рабочем месте. Любой

репрезентативный опрос — в России, Западной Европе или Северной

Америке — показал бы, что в число 10 ведущих психологов прошедшего

столетия входит русский нейропсихолог А. Р. Лурия.

Более того, вклад Александра Романовича оказался наиболее кон-

кретным и неоспоримым — ведь нет ничего естественнее допустить су-

ществование связи между психикой и мозгом. Многое из того, что было

сделано Лурия в этой основной сфере его деятельности, можно пояс-

нить, как это и делали сдававшие ему экзамены студенты, двигая ука -

зательным пальцем по поверхности головы. Поражает точность, с ко-

торой Лурия удалось описать функции различных структур мозга, в

особенности лобных долей коры, причем за десятилетия до появления

современных биофизических методов трехмерного мозгового картиро-

вания, позволивших буквально увидеть предсказанные им процессы и

взаимосвязи. Каждая вторая обзорная статья по нейропсихологии выс-

ших, специфически человеческих психологических функций до сих пор

начинается, а иногда и кончается ссылками на эти работы (см., напри-

мер, Thompson-Schill, Bedny & Goldberg, 2005).

Биография А.Р. Лурия — история жизни потомственного российского

интеллигента. Он родился в Казани на Волге в семье известного врача. В

студенческие годы, совпавшие с Гражданской войной, увлекся психоанализом.

В начале 1920-х годов он переехал в Москву, где стал работать в Институте

психологии Московского университета. Здесь встретился с Львом

Семеновичем Выготским и Алексеем Николаевичем Леонтьевым, ставшими

его ближайшими друзьями и соратниками. В составе этой знаменитой ныне

«тройки» Лурия начал работать над проектом новой, как он говорил,

«конкретной психологии». В этом проекте 14 Лурия и его коллеги

попытались объединить идеи развития психики в

ι


определенном культурном окружении с нейрофизиологическими и кли-

ническими данными о специализации различных участков мозга. Пери-

петии этой филигранной, до сих пор неоконченной работы, происходив-

шей на фоне глобальных катаклизмов середины прошедшего века, детально описаны в книгах и статьях его учеников и многолетних сотруд-

ников, а также в воспоминаниях дочери, биохимика Елены Александ-

ровны Лурия. В этом предисловии к основной, на сегодняшний день, своей публикации я хотел бы рассказать о восприятии А. Р. Лурия глаза-

ми последнего знавшего его поколения студентов и учеников.

Одно из обстоятельств, которое я осознал только недавно, состоит

в том, что, когда мы, первые студенты только что открывшегося факуль-

тета психологии МГУ, встретились с Александром Романовичем на на-

шей первой лекции (1 сентября 1966 года), он уже был в том возрасте, в

котором активная научная и преподавательская деятельность профессо-

ров университетов на Западе успешно завершается. Происходило бы это

в стенах Гарварда или Сорбонны, а не aima mater на Моховой, то, быть

может, никакого заслуживающего упоминания луриевского периода в

нашей жизни и не было бы.

Эту луриевскую лекцию почти 40-летней давности можно было бы

повторно прочитать и сегодня. Сразу подкупал простой разговорный

язык и понятные примеры, для демонстрации которых он выбирал

кого-нибудь из нас. Самое главное для будущего психолога — понять, что между мозгом и миром существует постоянное взаимодействие.

Сказал, что в своей жизни знал только двух по-настоящему гениальных

людей. (На лекции присутствовал старый друг Александра Романови-

ча, основатель и первый декан факультета психологии А.Н. Леонтьев.) Лурия назвал умершего в середине 30-х годов Л.С. Выготского и физи-

олога H.A. Бернштейна. Большую часть лекции он рассказывал о куль -

турно-исторической теории Выготского и о работах по восстановлению

движений у пациентов с поражениями мозга, которые проводились

Бернштейном во время и сразу после войны. Замечательной была раз-

рабатывавшаяся Бернштейном идея эволюционных уровней организа-

ции — оказалось, что наше повседневное поведение может определять-

ся несколькими, надстраивающимися друг над другом и сохраняющими

относительную автономию структурами мозга. Культура, мозг и эволю-

ция были тремя центральными понятиями этой лекции, как и всей его

научной программы.

Мое более близкое знакомство с ним произошло случайно. В сере-

дине второго курса я заболел и надолго оказался в Боткинской больнице.

Гуляя как-то по территории, я неожиданно увидел Александра Романо-

вича, сидящего на скамейке с книгой. Он был привезен с пищевым от-

равлением из Парижа после банкета в штаб-квартире ЮНЕСКО. Узнав

меня, Лурия оживился, долго расспрашивал о моей семье, о том, почему

я вдруг выбрал среди множества факультетов психологию. Я признался, 1

5


что уже успел разочароваться в своем выборе. «Подожди немного, к на-

чалу 21-го века ты убедишься, что сделал правильный выбор».

Целый месяц по нескольку часов в день в маленькой палате, а чаще

гуляя по парку, Лурия рассказывал мне о том, кто есть кто в мировой пси-

хологии. Там были все классики — немцы (особенно близкие его сердцу

гештальтпсихологи Карл Бюлер и его красавица жена Шарлотта, а также

послевоенный «скучный Метцгер»), австриец Конрад Лоренц, швейца-

рец Жан Пиаже, французы Поль Фресс и Анри Валлон, англичане (круп-

нейшие неврологи Head и Brain, то есть буквально «голова» и «мозг»), американцы («почти гениальные» исследователь поведения животных

Скиннер и выдающийся лингвист Хомский), канадцы (прежде всего

один из основателей современной нейропсихологии Дональд Хэбб, ска-

завший однажды, что «Большой мозг, как и большое государство, не мо-

жет просто делать простые вещи»). Мировая наука была для него живым, постоянно развивающимся организмом. Одно луриевское замечание за-

меняло чтение десятка томов. То, что было реально — убогий уровень со-

ветской психологии в целом и некоторых ее «видных» представителей в

особенности, — больше не было важным. Не важными были и такие дис-

циплины, как «Научный коммунизм», «История партии», «Политэконо-

мия социализма». Это была другая система координат.

Как показали последующие наблюдения, Александр Романович и

сам оказался гением. Им было написано свыше 25 книг, большинство из

которых сразу же переводились на иностранные языки. Его собствен-

ные знания основных языков — немецкого, французского и английско-

го — в разговорном и письменном вариантах были совершенными, о

чем свидетельствует и многолетняя переписка с другими классиками

психологии, начиная с Зигмунда Фрейда. В последний период жизни, который я мог наблюдать, он сначала писал книги и статьи по-английс-

ки, а затем переводил их на русский язык. Мнения о количестве языков, которыми он владел, расходятся, но большинство оценок превышает

число 10. Как-то во время совместного отдыха в Пицунде я наткнулся на

А.Р. Лурия, оживленно беседующего с местными жителями на абхаз-

ском языке!

В общении поражала его быстрота и обязательность. В отечествен-

ной научной среде, где большинство обещаний не выполняется вообще, а остальные выполняются с опозданием, даже как-то странно было ви -

деть человека, по возможности ничего не откладывающего на потом.

Сам он оправдывал эту особенность поведения стремлением разгрузить

память для более важных дел. Помню, как однажды я подошел к нему в

перерыве между лекциями и сказал, что на Западе появилось какое-то

новое научное направление — «Когнитивная психология», — и попро-

сил достать только что вышедшую в США книгу. Тут же на спине моего

товарища на листочке из тетрадки в клеточку Лурия написал француз -

скому редактору этого междисциплинарного руководства Жаку Мелеру:

«Mon cher Jacques...». Эта просьба, как и сотни других, была выполнена, видимо, столь же обязательным Жаком практически моментально —

уже через пару месяцев мы держали в руках толстую книгу, испещрен-

ную лиловыми печатями советского цензурного комитета.

Интенсивность луриевской работы мне пришлось почувствовать, когда мы в составе группы из примерно дюжины студентов помогали

ему в составлении авторского указателя для фундаментального руко-

водства «Высшие корковые функции». К концу третьего дня наша ко-

манда с трудом дошла до буквы «Г». Посмотрев на эту печальную кар-

тину, Лурия оставил одного из нас — Петера Тульвисте (впоследствии

ректора Тартуского университета, пару лет назад едва не ставшего пре-

зидентом Эстонии), и вдвоем они за два полных рабочих дня кончили

весь указатель. Позднее, когда после окончания университета я стал

ассистентом Александра Романовича, мне было поручено подготовить

набросок первой части большого университетского руководства по об-

шей психологии. Рукопись я принес Александру Романовичу. Он был

дома в постели после своего первого инфаркта. Через неделю я полу-

чил полностью переписанный его рукой текст, причем на титульном

листе он изменил порядок авторов, поставив мою фамилию, в соответ-

ствии с алфавитом, первой.

Эта совместная книга по психологии восприятия была затем пере-

ведена на многие языки, и до последнего времени ее потрепанные жиз-

нью экземпляры отбирались у студентов на госэкзаменах по общей пси-

хологии. Кстати, здесь сам Лурия был предельно либерален: «Если

студент не знает материал, то и списать не сможет». Он даже специально

советовал студентам на консультациях перед экзаменами готовить

шпаргалки. На экзаменах всегда задавал одни и те же вопросы с незна -

чительными (но, как я сейчас понимаю, важными) вариациями. Вообще

был добр к студентам и нетитулованным сотрудникам. Знал, кто нужда-

ется в помощи, и помогал многим, в том числе и материально.

Одновременно Лурия вполне мог быть жестким и безапелляцион-

ным. В дискуссиях о роли учения Павлова в психологии публично го-

ворил, что величие человека можно измерять тем количеством лет, на

которое он задержал развитие науки. Там, где научные противоречия

приобретали характер морального противостояния, проявлял себя как

настоящий боец. Ненавидел карьеризм, плагиаторов и подонков от на-

уки, серьезные моральные проступки не прощал даже друзям. Как пи-

шет Елена Александровна Лурия, эти люди просто переставали для него

существовать. Наученный опытом «средневековья», 1930—50-х годов, предупреждал о готовности многих в академической среде для достиже-

ния карьерных целей передвигаться по трупам. Частотным словом в

лексиконе Лурия было слово «халтура». На кандидатских и докторских

защитах он говорил правду в глаза и действительно останавливал про-

ходимцев, по крайней мере, на том участке, где — и пока — он еще это

мог сделать. «Вы ошиблись. Эту работу Вы должны были бы предста-

вить для защиты на кафедру научного коммунизма. Психология — экс-


периментальная наука. Вы ошиблись дверью». Многих это непосред-

ственно задевало, и декан факультета, А.Н. Леонтьев, по секрету рас-

сказывал о потоке анонимных «писем граждан» с немыслимыми обви-

нениями в адрес Александра Романовича.

Конечно, самое удивительное — это атмосфера, которую он умел

создать вокруг себя. В глухие времена, когда даже самые специальные

научные журналы попадали в университетскую библиотеку с годичным

опозданием, после тщательного контроля их политического содержа-

ния, в его окружении не было никакого ощущения изолированности. С

этой идеологической открытостью коррелировала открытость дома.

Большая профессорская квартира в двух шагах от Ленинки была откры-

та не только для коллег, но и для студентов, которым даже разрешалось

брать с собой книги. Помню, после первого посещения я ушел домой, бережно держа в руках роскошный экземпляр «Die Krise der Psychologie»

Карла Бюлера. Оказывается, не одного меня, студента-второкурсника, беспокоило состояние этой науки.

Лурия следил за тем, чтобы его сотрудники и студенты выступали

с докладами, и сам организовывал неформальные научные семинары, проходившие у него дома, в университете на Моховой или в госпитале

Бурденко. Попадавшие в Москву знаменитости неизменно приглаша-

лись для таких выступлений. Он сам переводил выступления иностран-

ных гостей, причем часто не выдерживал узких рамок этой роли и ско -

рее комментировал сказанное. Прослушав первые фразы доклада

крупнейшего американского специалиста по развитию ребенка Джеро-

ма Брунера, он вместо перевода вдруг сказал аудитории из примерно

100 человек: «Ну, здесь нет ничего нового — мы с Выготским знали все

это 40 лет назад!»

Его забота о научной молодежи была удивительной. Когда в конце

обучения я по рекомендации Лурия оказался в Берлинском университе те, то

еженедельно получал от него письма, хотя никоим образом не входил в число

ближайших учеников и специализировался по другой кафедре. Лишь недавно я

узнал, что письма он писал и тогдашнему директору Института психологии

Берлинского университета. Главная мысль — молодежь должна попасть в

хорошие руки. Изобретением Лурия и декана Леонтьева были Летние

психологические школы (ЛПШ), проводившиеся на базе спортлагеря МГУ в

Пицунде. Я был президентом одной из таких школ и, составляя список

участников, совершил «серьезную политическую ошибку», не включив в него

секретаря комитета комсомола... В этом и других, менее комичных эпизодах

мне очень помогла поддержка Лурия и Леонтьева, очевидно, пытавшихся

проводить собственную «кадровую политику», отличную от политики

партийных функционеров. Что касается ЛПШ, то они оказались чрезвычайно

удачной формой подготовки специалистов высшей квалификации, через

которую прошли тогда все ведущие молодые психологи Московского

университета. 18


Лурия использовал каждую возможность, чтобы увлечь других сво-

им делом. Многие зарубежные и отечественные нейропсихологи при-

знают, что выбрали профессию в результате встречи с ним. Проходя по

университетскому двору, он часто подходил к группкам студентов: «Ну

как же можно стоять вот так часами и совсем ничего не делать!» Когда я

стал его ассистентом, меня и моих близких будили его звонки около 7

часов утра: «Боря, ты еще спишь?!» Он заставлял ходить на свои лекции

(которые, увы, тогда казались мне скучными). Однажды предложил

прочитать лекцию вместо себя. К этому выступлению я тщательно гото-

вился неделю. Оказался перед амфитеатром внимательно смотрящих на

меня лиц в одной из аудиторий старого здания МГУ (с характерным для

того периода названием «Коммунистическая» или «Большевистская»), смешался и прочитал лекцию за 15 минут. «Замечательно, — сказал Лу-

рия, — а теперь прочти еще раз!» Эта забота казалась естественной, как

и возможность выяснить абсолютно любой вопрос. С течением време-

ни, правда, он все чаще отвечал не на заданный вопрос, а на какой-то

другой, который его в этот момент волновал.

То, какой шанс мы не использовали в своей жизни, стало ясным, когда Александра Романовича не стало, а затем умер и декан Алексей

Николаевич Леонтьев. Факультет быстро посерел, новое, назначенное

сверху «руководство советской психологии» было вполне на уровне сво-

его куратора в научном отделе ЦК КПСС, по образованию то ли водо-

проводчика, то ли электрика. Глупость и провинциальная спесь, надеж-

нее любого железного занавеса, на десятилетия отгородили нас тогда от

внешнего мира.

Моим увлечением стала так называемая когнитивная психология, опирающаяся на естественно-научные аналогии и компьютерное моде-

лирование восприятия, памяти и мышления. Как одна из основ для

прикладных работ по искусственному интеллекту, это направление под-

держивалось в «Большой академии» самым известным в стране «искус-

ственным интеллигентом» Дмитрием Александровичем Поспеловым, а

также вице-президентом академии, физиком Евгением Павловичем Ве-

лиховым. Нам казалось тогда, что анализ мозговых механизмов в этих

исследованиях не столь существенен, ведь одна и та же программа вы-

числений может быть запущена на разных компьютерах. Нейропсихо-

логия все еще оставалась слишком интуитивной, ориентированной на

отдельные клинические случаи. Она очень напоминала знаменитый

тест чернильных пятен швейцарского психиатра Германа Роршаха, где в

симметричных бессмысленных узорах каждый может увидеть то, что хо-

чет. Недаром сам Лурия часто называл нейропсихологические данные

«трехмерным Роршахом».

На всемирном психологическом конгрессе в Лейпциге 1980 года, приуроченном к 100-летнему юбилею основания психологии, после

доклада о моих экспериментальных исследованиях зрительной памяти я

1

9


получил несколько приглашений продолжить работу на Западе. Среди

прочих было и приглашение в Торонто — Мекку когнитивной психоло-

гии и нейропсихологии. Правда, безымянный коллега из советской де-

легации не поленился подсчитать число ссылок на советских и зарубеж-

ных авторов в моем докладе, так что в Москве меня неожиданно

обвинили в использовании трибуны международного конгресса для...

проамериканской пропаганды. После этого моя подготовленная для за-

щиты докторская диссертация как-то сразу затерялась. Меня отстрани-

ли от лекций, а мои ученики долгое время могли защититься только под

чужим, фиктивным руководством. Лишь с большим трудом и под лич-

ное поручительство тогдашнего директора издательства МГУ A.C. Аве-

личева мне удалось в 1982 году выпустить посвященную памяти Алек-

сандра Романовича книгу «Современная когнитивная психология».

Последовать приглашению друзей и классиков современной науч-

ной психологии, Фергюса Крэйка и Эндела Тулвинга, я смог лишь 10

годами позже. Интересно было разобраться, почему относительно/не-

большое отделение психологии университета Торонто считается одним

из лучших в мире. Оказалось, что в этом викторианском здании в исто-

рическом центре города царит именно та атмосфера, которую постоян-

но пытался культивировать Лурия. Во-первых, рыцарская преданность

науке. Во-вторых, постоянная открытость классиков для общения со

студентами (с характерным для США и Канады принципом приоткры-

той двери — каждый может войти и задать вопрос, если, по его мнению, вопрос достаточно важен, чтобы прервать работу профессора). В-треть-

их, очень неформальные, но одновременно и обязательные научные

семинары, названные в Торонто в честь пионера исследований памяти

Германа Эббингауза «Эббингаузовской империей». В-четвертых, безус-

ловный интернационализм, особенно подчеркиваемый пестротой сту-

денческих лиц в аудиториях. В-пятых, отслеживание по минутам, что

происходит в большом научном мире, благо для этого наконец-то по-

явилось идеальное средство коммуникации — электронная почта.

В исследованиях памяти в начале 1990-х годов происходили важные

изменения. Принятое в когнитивных теориях различение двух форм памяти

— памяти на общие факты и на события собственной биографии —

неожиданно стало подтверждаться результатами наблюдений за пациентами с

различными формами амнезии и в особенности данными так называемой

позитронной томографии, нового физического метода, позволяющего

восстановить картину работы мозга при решении различных задач.

Постепенно мировая научная психология, как большой неуклюжий корабль, стала поворачиваться на луриевский курс. Надо признать, что у Лурия не

было надежного метода. Гипотезы о мозговой локализации функций можно

было проверять только post mortem, после смерти пациента. То, что он

угадывал благодаря своему опыту и уникальным способностям, с трудом

могли повторить другие, даже в его 20 ближайшем окружении. Методы

трехмерного картирования мозга изме-


нили ситуацию. Позитронная томография и ядерный магнитный резо-

нанс — медленные, громоздкие, чудовищно дорогие — были воспроиз-

водимы, в отличие от гениев.

Организаторы всемирного психологического конгресса 1992 года в

Брюсселе предложили мне прочитать вечернюю лекцию, которую я по-

святил современной трактовке идеи эволюционных уровней организа-

ции H.A. Бернштейна. В другой такой лекции Майкл Познер, психолог

из штата Орегон, рассказал о применении позигронной томографии для

локализации механизмов внимания. Он обнаружил три области мозга, связанные с вниманием, причем одну из них, локализованную в самых

новых структурах мозга — лобной коре, он назвал вслед за Лурия облас-

тью культурного и социального внимания. Внимание, чувствительное к

вниманию другого человека, — то, что Лурия и Выготский знали еще 60 лет

назад, — впервые «увидел» фотонный счетчик. С лекции Познера колле-

ги расходились молча. На конгрессе в Монреале в 1996 году число докла-

дов, использовавших функциональное картирование мозга, увеличилось

до 18, и именно они оказались в центре внимания. На двух последних, к

моменту написания этих строк, конгрессах (Стокгольм, июль 2000; Пе-

кин, август 2004) таких сообщений было свыше 300. Иногда кажется, что

уже и дипломные работы невозможны сегодня в престижных универси-

тетах без использования методов мозгового картирования. Искусство

нейропсихологического обследования превратилось в технологию.

Но и новейшие технологии в целом, как это ни странно, нужда-

ются в психологической науке. Почему, несмотря на использование

дорогостоящих и всепроникающих методов, подобных ядерному маг-

нитному резонансу, в медицине сохраняется столь высокий процент

ошибочных диагнозов? Дело в том, что любое сложное изображение

по-разному воспринимается разными людьми. До тех пор, пока не уда -

стся сделать видимым субъективное восприятие, интерпретация этих

изображений останется зависящей от индивидуального опыта и ошибок

конкретного специалиста. Точно так же, почему автоматизация в авиа-

ции и промышленности увеличивает долю ошибок человека? Потому, что существующие автоматические системы аутистичны. Они не пони-

мают человека и не принимают в расчет его знания, намерения и состо-

яния. Но помощь не к месту — когда мы и сами знаем, что нужно де-

лать, — хуже отсутствия таковой. Массовым технологиям 21-го века

предстоит научиться моделировать психическое состояние пользовате-

ля — определять направленность и качество его внимания, содержание

восприятия и текущие намерения. И научить их этому могут лишь под-

готовленные для решения таких задач психологи.

Наше восприятие внешнего мира определяется работой двух над-

страивающихся друг над другом нейрофизиологических систем. Одна, примитивная, развита уже у пресмыкающихся. Этот «рептильный мозг»

отвечает за грубую пространственную локализацию объектов и террито-

риальное поведение (а равно, судя по всему, за маленькие и большие 21


территориальные конфликты). Другая система, развитая в полной мере

лишь у млекопитающих, обеспечивает внимательную идентификацию

объектов и событий. Если эта вторая система не функционирует, то

можно долго и упорно смотреть на предмет и не узнавать его. Извест -

ный американский нейропсихолог и последователь Лурия Оливер Закс

описал примеры этого несколько лет назад в книге о «человеке, спутав -

шем свою жену со шляпой».

Колебания баланса этих двух основных систем восприятия и вни-

мания происходят и при их нормальной работе, например, при чтении

или при управлении автомобилем. В последнем случае это может иметь

самые серьезные последствия. Существенно, что фазы общей простран-

ственной ориентировки и, соответственно, внимательной идентифика-

ции событий удается определять по картине движений глаз, с помощью

исключительно быстрой видеорегистрации поведения. Иными словами, можно определить, когда водитель будет путать красный свет с зеленым, а переходящего дорогу пешехода — с тенью от стоящего на обочине де-

рева. Видимо, именно данные о текущих параметрах движений глаз, а

не результаты мозгового картирования будут в первую очередь исполь-

зоваться для адаптивной автоматизации функционирования техники на

транспорте, в промышленности и в быту.

Моя работа связана с 1994 года с кафедрой прикладных когнитив-

ных исследований Дрезденского технического университета, где пси-

хология ведет начало с Карла и Шарлотты Бюлер (с ними Лурия был

близко знаком в молодые годы). По соседству в Лейпциге возникли

крупнейшие центры когнитивной нейропсихологии и эволюционной

антропологии. В 1996 году на всемирном конгрессе по взаимодействию

человека и компьютера в Ванкувере я прочитал вечернюю лекцию о

технологиях, чувствительных к вниманию человека. Сегодня это стано-

вится .общезначимой проблемой и задачей прикладных исследований.

Относительно недорогие варианты мозгового картирования планирует-

ся использовать для диагностики текущей работоспособности летчиков.

Ряд автомобильных фирм работает над системами адаптивной поддерж-

ки водителя, основанными на этих идеях, а Европейское сообщество

планирует многолетнюю программу поддержки работ по адаптивной

автоматизации. В каком-то смысле это развитие представляет собой

продолжение классических исследований Лурия и Выготского, пока-

завших 70 лет назад, что объединение ресурсов внимания является

предпосылкой совместной деятельности ребенка и взрослого. Просто

задача состоит теперь в социализации «внимания» наших технических

помощников.

Лурия был глубоко прав, когда предсказывал радикальное изменение

статуса и характера работы психолога к началу 21-го века. Ни одна

дисциплина не пользуется такой популярностью у студентов лучших

университетов мира, как психология. Центральный вопрос, однако, со-22

стоит в том, как можно создать или воссоздать луриевскую атмосферу.


В принципе, здесь ничего не нужно придумывать заново. Очень хоро-

шо, что вселенная, кажется, больше нигде не «заколочена досками», но

этого еще недостаточно. Самое главное, чтобы молодежь попадала в хо-

рошие руки. Это прежде всего означает, что она должна иметь возмож-

ность получать информацию от первых лиц — в живом общении, а не

только из хрестоматий. Какое досадное недоразумение, что в МГУ до

сих пор нет Луриевского семинара. Любой зарубежный коллега считал

бы честью хотя бы раз в жизни выступить на подобном форуме. Так и

только так привлекают лучших докладчиков Эббингаузовская империя

и существующий с середины 1990-х годов Бюлеровский коллоквиум

Дрезденского университета.

Сегодня, как и 30 лет назад, в каждой специальной области иссле-

дований подлинных точек роста не так уж и много, примерно столько

же, сколько выделил Лурия тогда, в парке Боткинской больницы. Ясно, что включиться в эту работу никогда не поздно. Один из моих коллег и

соавтор по нескольким публикациям большую часть жизни был про-

фессиональным военным, полковником голландской армии, пока не

был вдруг замечен на антивоенной демонстрации и срочно отправлен

натовским начальством в отставку. В возрасте 40 лет он пошел учиться

психологии в университет на первый курс (как когда-то Лурия пошел

учиться на медицинский факультет) и постепенно стал одним из наи-

более уважаемых во всем мире экспертов.

Никогда не поздно начать работать профессионально и попытаться

вернуть утраченные за десятилетия глухого провинциализма (а часто —

словами Лурия — и откровенной халтуры) позиции в постоянно обнов-

ляющемся междисциплинарном и международном разделении труда.

Место российской психологии находится там, где его всегда видел

А.Р. Лурия — среди передовых научных сообществ, которые уже свыше

100 лет определяют пути развития этой дисциплины, открывая все но-

вые области ее практического применения. Мне кажется, что когнитив-

ная наука как раз и является наиболее удобной на сегодняшний день

платформой для такого междисциплинарного диалога. Этому разви-

тию, направленному на преодоление искусственных барьеров между

дисциплинами и между географическими регионами, просто нет ника-

кой разумной альтернативы. Если, конечно, наш «рептильный» мозг не

окажется в конце концов сильнее тонкого слоя нейронов переднелоб-

ных структур коры. Надеюсь, Александр Романович имел в виду что-то

другое, когда сказал при последней встрече, что Дарвин ошибался.

23


1 истоки

когнитивной

НАУКИ


Структура главы:

1.1

Основные философские традиции

1.1.1

Культ механического естествознания

1.1.2

Эмпиризм и рационализм

1.1.3

Критика самонаблюдения и чистого разума

1.2

Ранняя экспериментальная психология

1.2.1

Первые методические подходы

1.2.2

Вильгельм Вундт и основание психологии

1.2.3

Первый кризис научной психологии

1.3

Поведенческие и физикалистские направления

1.3.1Психология как наука о поведении

и физических гештальтах

1.3.2

Опыт галилеевской перестройки психологии

1.3.3

Второй кризис научной психологии

1.4

Европейский идеал романтической науки

1.4.1

Романтизм как антитезис позитивизму

1.4.2

От натурфилософии к нейропсихологии

1.4.3Вклад физиологии и психологии деятельности


Хотя возникновение когнитивной науки — междисциплинарных иссле-

дований закономерностей приобретения, сохранения и использования

знаний человеком является феноменом последних нескольких десятиле-

тий, сам этот подход, несомненно, связан с существенно более ранними

представлениями о природе человека. В течение примерно двух столе-

тий, предшествовавших отделению психологии от философии, не пре-

кращались попытки построить психологию по образцу естественно-на-

учных дисциплин, точнее, физики и химии. Для этого были веские

основания. За относительно короткий срок физикой с практически ис-

черпывающей полнотой были изучены законы движения материальных

тел — от шара на наклонной плоскости до планет Солнечной системы.

Благодаря возрожденным атомистическим представлениям удалось уста-

новить химический состав воды, воздуха и других веществ. Возникли

стройные математические теории, объяснявшие множество различных, иногда казавшихся мистическими явлений, таких как магнитные свой-

ства железа или вспышка молнии. Почти в то же время, когда Вильгельм

Вундт на собственные средства создавал первую в мире психологическую

лабораторию, другой бывший ассистент Германа Гельмгольца — Генрих

Герц — экспериментально доказал существование электромагнитных

волн. Придав уравнениям электродинамики симметричную форму, он

показал взаимосвязь электрических, магнитных и световых явлений, что

сыграло огромную роль в понимании природы электромагнитных явле-

ний и создании радиосвязи, телевидения и радиолокации.

Все это вместе с относительно поздним началом преобразований в

биологии и общественных науках порождало веру в возможности рас-

пространения космического порядка, предполагаемого физическим ре-

дукционизмом, на движения человеческой души. Психология должна

была стать «механикой представлений», «интеллектуальной физикой»

или «ментальной химией». Так и не став ни первой, ни второй, ни тре-

тьей, она получила импульс движения, влияние которого прослеживает-

ся вплоть до современной когнитивной психологии. Лишь постепенно

стала выявляться специфика психологии как чрезвычайно сложной на-

уки. Эта специфика состоит в необходимости сочетания генетического, функционального и структурного подходов, то есть изучения развития, а

не только структуры или функции. Оказалось, что в психологических ис-

следованиях возможно и даже необходимо движение не только от про-

стого к сложному, но и от сложного к простому — при условии, что сохра-

няется приверженность основным принципам научной методологии.

26


1.1 Основные философские традиции

1.1.1 Культ механического естествознания

ЕСЛИ общим признаком когнитивных течений является подчеркивание

роли знания в качестве ведущего фактора, определяющего действия че-

ловека, то истоки этого подхода нужно искать в конце 16-го века — на

рубеже Возрождения и Нового времени.'Именно в это время англий-

ский философ и политический деятель Фрэнсис Бэкон (1561—1626) с

особой силой подчеркнул освободительную роль индивидуального опы-

та человека в преодолении «идолов» невежества и освященных автори-

тетом заблуждений. Опытное, рационально осмысленное знание — это

важнейший элемент свободного человеческого действия. Давая челове-

ку власть над природой, знание становится подлинной силой. Главным

препятствием на пути построения системы опытного знания в это вре-

мя оставалась средневековая схоластика, прежде всего переработанное

отцами церкви учение Аристотеля (384—322 до н.э.), ставшее офици-

альной научной доктриной католицизма. Культ природы и эстетические

идеалы Возрождения нашли выражение в критике телеологизма учения

Аристотеля: природа не может стремиться к совершенству, так как она

есть совершенство1.

Наиболее значительным успехом нового эмпирического естество-

знания после открытия Коперника стала полная перестройка физическо-

го знания, осуществленная Галилео Галилеем (1564—1642). Руководству-

ясь принципами «Лучше найти истину в незначительных вещах, чем долго

спорить о величайших вопросах, не достигая никакой истины» и «Измеряй

всё, что измеримо, а что неизмеримо, делай измеримым», Галилей отверг

аристотелевский перцептивно-натуралистический подход к описанию

природы и фактически вернулся к атомизму Демокрита. В построенной

им физической картине мира не нашлось места таким сенсорно-перцеп-

тивным качествам, как цвет, запахи, вкус и звук. Телеологическая направ-

ленность духа («энтелехии») на самовоплощение, составлявшая основу

взглядов Аристотеля, была заменена всеобщей механической причинно-

стью, а казавшиеся качественно различными виды движений (тяжелые

тела стремятся вниз, легкие — вверх; движение земных тел хаотично, не-

бесных — упорядочено и т.д.) были сведены к немногим математическим

формулам, типа уравнения свободного падения. Это позволило Галилею

в «Диалогах о двух основных системах мироздания» проанализировать и

1 Борьба со схоластической интерпретацией учения Аристотеля была важным эпизо

дом в истории науки и философии. Накал страстей в процессе этой борьбы сегодня труд

но представить. В 16-м веке в Сорбонне была даже защищена диссертация под названием

«Все, сказанное Аристотелем, ложно». Ее автор — Пьер де ла Раме — дал первый набро

сок иерархических семантических сетей, играющих важную роль в современных иссле

дованиях памяти и речи (см. 2.2.3 и 6.2.1). Он был убит своими идеологическими оппо

нентами на третий день после Варфоломеевской ночи.

27


снять ряд возражений против гелиоцентрической теории Коперника

(см. 6.4.4 и 8.3.2).

Так сформировалась абстрактно-математическая перспектива гомо-

генного и гармонического описания природы. Важнейшей претеоре-

тической метафорой этого подхода стала красота и внутренняя урав--

новешенность, геометрически выражающаяся в симметрии. Хорошо

известно, например, что законы движения планет Кеплера были побоч-

ным результатом его попыток создать учение о гармонии «музыки сфер»

(искомые сферы, впрочем, оказались эллипсами). Первоначально эти ас-

трономические законы даже были выражены в форме нотной записи. Уже

в 20-м веке о значении подобной эстетической эвристики в естествозна-

нии хорошо сказал швейцарский математик Герман Вейль. «Симметрия

является той идеей, посредством которой человек на протяжении веков

пытался постичь и создать порядок, красоту и совершенство... Насколько

я могу судить, все априорные утверждения физики имеют своим источни-

ком симметрию» (Вейль, 1968, с. 17 и 144). Наиболее универсальная фор-

мулировка эстетической эвристики принадлежит Нобелевскому лауреату

по физике, американцу Ричарду Фейнману, по мнению которого «Исти-

ну можно узнать по ее красоте» (You can recognize truth by its beauty).

Благодаря Галилею, основным орудием научного познания впер-

вые стал эксперимент — метод исследования, позволяющий проверять

предположения о причинной связи явлений. Его также часто называют

гипотетико-дедуктивным методом, поскольку любое утверждение (даже

из самых авторитетных, допустим, церковных источников) первона-

чально считается гипотезой, а не принимается просто на веру. Некото -

рое утверждение считается истинным только тогда, когда эмпирически, то есть путем наблюдения в более или менее контролируемых услови-

ях, подтверждаются следствия, выводимые из него путем логических —

дедуктивных — умозаключений. Свою законченную, классическую фор-

му механистическое описание мира приобрело в работах великого анг-

лийского физика Исаака Ньютона (1643—1727), родившегося через год

после смерти Галилея. Им же была дана близкая к современной трактов-

ка эксперимента.

Подобно Бэкону, в господстве человека над природой видел цель науки

один из основателей философии Нового времени Рене Декарт (1596—1650).

Он оказал огромное влияние на современников и потомков своей

убежденностью в том, что природа полностью объяснима законами

математической механики и все физические, химические и физиологические

(как мы бы сказали сегодня) процессы могут быть сведены к машинным

моделям, типа модели рефлекторной дуги (рис. 1.1). Философия Декарта

последовательно дуалистична, пассивная протяженная материя (Res extenso) и

активная, но бестелесная мысль (Res cogitans) фигурируют в ней в качестве

двух самостоятельных и одинаково реальных субстанций, объединенных

третьей — Божеством. В то вре-28 мя как чисто механические законы

управляют движениями предметов,


тела и, отчасти, страстями души (то есть эмоциями и аффектами), мышление человека является творческим и рациональным, соответству-

ющим законам логики и математики. Подчиняющийся действию зако-

нов механики материальный мир может быть познан нами до конца, поскольку основу нашего мышления составляет врожденное понима-

ние — интуиция — математических понятий и аксиом.

Стремясь найти конечные, «прочные как скалы» основания для вся-

кого знания, Декарт приходит к знаменитому аргументу cogito ergo sum —

можно усомниться абсолютно во всем, но при этом, по крайней мере, сама сомневающаяся мысль существует. За двенадцать столетий до Де-

карта к той же идее самоочевидности индивидуального сознания пришел

крупнейший христианский теолог и философ Августин Аврелий (Бла-

женный Августин, 354—430), считавший первичным и непосредственно

данным человеку лишь его рефлексивное знание о знании (scio me scire —

«Я знаю, что я знаю»). Наряду с математической интуицией врожденны-

ми в этой концепции оказались идеи «Я» и Бога. Официальной доктрине

церкви вполне отвечало и осторожное моральное учение воспитанного


Рис. 1.1. Рисунок из «Трактата о человеке» Р. Декарта.


29


иезуитами Декарта. В конфликтах между критическим разумом и страс-

тями, приковывающими человека к материальному миру, человек дол-

жен стремиться обрести мир в своей душе. Для этого необходимо побе-

дить себя, а не судьбу, изменить свои желания, а не порядок вещей.

Тезис о независимости мысли и материи был навеян галилеевским

принципом сохранения количества движения и объективно расчищал

дорогу для строго научного объяснения физико-химических процессов.

Вместе с тем влияние принимаемых нами сознательно и, по всей види-

мости, совершенно свободно решений на движения нашего тела созда-

вало определенные трудности для подобной концепции. Надо сказать, что проблемы с научным (нейрофизиологическим) объяснением свобо-

ды воли сохраняются в полной мере по сегодняшний день, хотя совре-

менные авторы пытаются найти более экспериментальные подходы к

анализу этого вопроса (см. 4.4.3 и 9.1.3). Подчеркивая дуализм духа и

материи, сам Декарт все-таки допускал возможность их слабого взаимо-

действия, в форме изменения не количества, а лишь направления мате-

риального движения2. Последователи Декарта, однако, вскоре отвергли

и эту возможность, так как изменение направления меняет ускорение, а

следовательно, и общее «количество движения». Физическое и психи-

ческое надолго стали рассматривать как непересекающиеся, параллель-

ные миры. Для пояснения принципа параллелизма при этом часто ис-

пользовалась метафора часов: однажды заведенные и достаточно точные

часы могут очень синхронно фиксировать одни и те же события, созда-

вая видимость причинно-следственной связи, хотя механизмы часов бу-

дут оставаться при этом полностью независимыми друг от друга.

Знание о материальном мире и о других людях, таким образом, на-

чинается с интуиции собственного существования, основанной на идее

мыслящего «Я». Европейское Новое время быстро становилось эпохой

индивидуализма и веры во всемогущество математического доказатель-

ства. Субъективизм, логико-математический редукционизм и индивиду-

ализм были свойственны всем философским направлениям, опиравшим-

ся на картезианство (от латинизированного варианта имени Декарта —

Cartesius). Это относилось как к тем, главным образом, континентальным

авторам, которые попытались развить рационалистические моменты уче-

ния Декарта, так и к представителям философии британского эмпиризма.

Для последнего — особенно в варианте так называемого сенсуализма —

было характерно признание чувственного, или сенсорного опыта един-

ственным источником наших знаний о мире. Считалось, что всякое зна-

ние может быть либо непосредственно представлено как описание этого

сенсорного опыта, либо в конце концов логически сведено к нему.

2 Местом такого взаимодействия души и тела Декарт, самостоятельно проводивший

анатомические наблюдения, считал единственный непарный орган головного мозга —

шишковидную железу (эпифез, или corpus pineale). Эта структура, согласно современным

30

данным, участвует в регуляции циклов сна и бодрствования.


1.1.2 Эмпиризм и рационализм

Наиболее видным продолжателем и интерпретатором Декарта стал вы-

дающийся исследователь законов аффективной жизни Бенедикт (Ба-

рух) Спиноза (1632—1677). Его концепция представляет собой попытку

синтеза основных понятий картезианской философии, выполненную

«геометрическим методом», то есть представленную как совокупность

аксиом и выводимых из них теорем по образцу «Начал» Евклида. Осно-

ванием для синтеза послужила присутствующая у Декарта третья суб -

станция, Божество. Согласно Спинозе, все конечное и конкретное в

мире является лишь модификациями этой единственной субстанции, называемой им Богом-природой. Она имеет атрибуты протяженности и

духовности (духа), которые могут находиться в разных состояниях («мо-

дусах»). Для протяженности такими модусами являются покой и движе-

ние, а для духа — рассудок (ratio), разум (intellectus), воля, желание и аф-

фект. Более того, каждый из модусов представлен одновременно и в сфере

психического и в сфере телесного. Здесь Спиноза явно выходит за рамки

картезианского представления о бестелесной мысли и о чисто машино-

подобных движениях организма.

Особенно важными в концепции Спинозы оказываются аффекты.

Спиноза подробно рассматривает в своих работах несколько разновид-

ностей аффектов, такие как любовь, ненависть, ревность, удовольствие, печаль, уважение, презрение, надежда и страх. Наблюдая их телесные

проявления, индивидуальная душа впервые осознает свое существова-

ние, в результате чего появляется самосознание. Кроме того, анализ аф-

фектов служит решению задачи когнитивного обоснования этики. Спи-

ноза определяет аффекты, в особенности отрицательные, как смутные

идеи и считает их основной причиной «рабской несвободы» наших мыс-

лей и действий. Человек становится свободным и рациональным по

мере того, как он познает необходимую связь вещей, тем самым осво-

бождаясь от аффектов. Конечные цели процессов познания и нрав-

ственного развития, таким образом, полностью совпадают — они при-

ближают нас к отчетливому осознанию необходимого и вечного, являясь выражением нашего инстинктивного стремления к истине, или, по формулировке Спинозы, нашей интеллектуальной любви к Богу3.

3 Современники неоднократно обвиняли Спинозу в атеизме. В лекциях по истории

философии Гегель (Hegel, 1833—36/1971) подчеркивает, однако, его несомненный пан

теизм. Гегель отмечает далее вводящую в заблуждение (нем. verwirrend) терминологию, а

также сугубо формальный подход Спинозы к решению многих проблем. Так, тезис о един

стве аффекта и интеллекта доказывается Спинозой путем ссылки на введенное ранее в

качестве аксиомы объединение обоих в качестве модусов единой субстанции Бога-при

роды. Рассматривая подобные объяснительные схемы, Гегель упоминает замечание од

ного из современиков Спинозы, который иронически спрашивал, как мог единый Бог

допустить, что две его модификации — турки и австрийцы — сражаются сейчас друг с

другом


в


предместьях


Вены.

31


Другой видный критик Декарта, основатель эмпиризма Джон Локк

(1632—1704) считал, что непосредственно осознавать можно лишь от-

дельные сенсорные состояния («идеи»). Некоторым из них соответству-

ет объективное содержание. Это так называемые первичные качества —

движение, протяженность, телесность, форма, число, иными словами, именно те категории, которые были включены в картину мира галилеев-

ско-ньютоновской физики. Другие категории, подобно цвету, звукам, запахам, являются субъективными. Хотя эти вторичные качества и вы-

зываются воздействием внешних раздражителей на наши органы чувств, в мире им ничего прямо не соответствует. Физическое и психическое вы-

ступают у Локка не как две самостоятельные субстанции, а как две фор-

мы нашего сознательного опыта — внешняя (ощущения) и внутренняя

(рефлексия). В этой схеме не оставалось места ни для чего внеопытного, априорного. Поэтому Локк подверг критике картезианское утверждение о

существовании интуиции и врожденных идей: «В интеллекте нет ничего, чего не было бы ранее в наших ощущениях».

Взамен врожденного знания Декарта им были предложены законы

образования сложных идей из простых ощущений. Этими законами

Локк считает упоминавшиеся уже Аристотелем законы ассоциаций ощу-

щений по близости в пространстве и времени, а также по внешнему

сходству. В вопросе о роли ассоциаций Локк полностью следует взгля-

дам своего предшественника, английского политического философа

17-го века, сторонника механистического детерминизма Томаса Гоббса

(1588—1679). Таким образом, двумя британскими авторами, Гоббсом и

Локком, было положено начало длительной истории ассоцианизма в

философии и психологии Нового времени (см. 1.2.2 и 1.3.3). К числу

формирующихся на основании чувственного индивидуального опыта

сложных идей были отнесены, прежде всего, центральные для процес-

сов познания идеи причинно-следственных отношений. Под влиянием

жизненных обстоятельств, по мнению Локка, формируются и идеи нрав-

ственности. Эта концепция этической относительности (нравственного

релятивизма) была навеяна первыми этнографическими описаниями

нравов «дикарей», разительно отличавшихся от правил поведения жите-

лей пуританской Англии. В правилах нравственности, следовательно, нет ничего абсолютного — какая среда, такая и мораль.

Локковская «психология без души» повлияла на представителя

механистического материализма, англичанина Д. Гартли (1705—1757), а также

на французских просветителей 18-го века и на Э. Кондильяка (1715—1780) —

французского переводчика Локка. Работы Кондильяка особенно интересны

обсуждением проблемы возможного управляющего воздействия языка на

наше мышление (она была названа позднее проблемой лингвистической

относительности — см. 8.1.2). Согласно его «всеобщей теории знаков», ощущения есть знаки вещей и задача мышления состоит в непротиворечивом

соединении таких знаков. Наиболее 32 универсальным средством

мысленного расчленения явлений и соеди-


нения их элементов в новые образования служит звуковая речь. Это

средство постоянно доступно нам благодаря легкости артикуляции слов

и их устойчивой ассоциации с представлениями. Для тех же целей уп-

равления познавательной активностью используются и другие системы

знаков, такие как язык жестов или, например, математическое исчис-

ление бесконечно малых величин.

На идеалистическом фланге учение Локка было развито его сооте-

чественниками Джорджем Беркли (1685—1753) и Дэвидом Юмом (1711—

1776). Как Беркли, так и Юм подчеркивали роль страстей и эмоций, не-

зависимо выступив с такой же критикой гиперрационализма Декарта, с

какой ранее выступил Спиноза. Субъективный идеализм епископа (ир-

ландца по рождению) Беркли выразился в приравнивании мира к сово-

купности идей индивида — он отрицал реальное существование не толь-

ко вторичных, но и первичных качеств4. Агностик Юм отказывался даже

рассматривать вопрос о существовании объективной реальности. Его

«методологический солипсизм» оказал в дальнейшем непосредственное

влияние на представителей «философии естествознания» (позитивиз-

ма и неопозитивизма — см. 1.1.3 и 3.3.2), а через них и на психологию.

Примером является недавний призыв американского философа и пси-

холингвиста Джерри А. Фодора (Fodor, 1980) сделать методологичес-

кий солипсизм главной стратегией исследований в когнитивной науке

(см. 9.2.2).

В одной из своих главных работ «Исследование о человеческом по-

знании» Юм хотя и следует философской линии Бэкона и Локка, но при

этом подчеркивает не столько силу, сколько ограниченность знаний чело-

века. В первом разделе он пишет: «Философы другого рода считают чело-

века скорее разумным, чем действующим существом... Они видят в при-

роде человека предмет спекулятивных размышлений и, точнейшим

образом, проверяя эти размышления, устанавливают те принципы, кото-

рые управляют нашим познанием, возбуждают наши чувства и заставля-

ют нас одобрять или порицать определенный объект, поступок или образ

действий» (Юм, 1966, т. 2, с. 8). Причисляя себя к этой группе философов, Юм продолжает: «...довольно значительную часть науки составляет рас-

4 Кондильяк писал, что воззрения Беркли, конечно, безумны, но ни одна философс

кая система так не сложна для опровержения, как его. Опираясь на работы политическо

го деятеля 19-го века Фридриха Энгельса, объективность как первичных, так и вторич

ных качеств отмечал С.Л. Рубинштейн (1889—1960). С его точки зрения, выявляемые во

взаимодействии предметов первичные качества не более реальны, чем вторичные, ко

торые выявляются во взаимодействии человека с предметным миром (Рубинштейн, 1957, с. 58—59). Попытки доказательства объективности не только сенсорных качеств, но и зна

чений предпринимались и другими авторами: гештальтпсихологами (см. 1.3.1), А.Н. Ле

онтьевым (см. 3.3.3), Дж.Дж. Гибсоном (см. 9.3.1), а в последнее время также приматоло

гом и психолингвистом М. Томаселло (Tomasello, 1999a). Общим подходом к этой про

блеме является гипотеза трех миров философа Карла Поппера (2002; Popper, 1984). Он

пЪдчеркнул сосуществование мира физических объектов, мира психических состояний и

мира культуры, призвав к изучению связывающих их отношений.

33


познавание различных операции духа, их отделение друг от друга, подве-

дение под соответствующие рубрики и устранение того кажущегося бес-

порядка и запутанности, в которых они находятся, когда предстают в ка-

честве объектов размышления и исследования» (Юм, 1966, т. 2, с. 16).

Последовательное рассмотрение законов внутренней жизни идей

натолкнуло Юма на фундаментальную проблему, которой современные

авторы предлагают присвоить его имя (см. 2.2.1 и 9.1.3). В своем внут-

реннем опыте каждый из нас легко находит образы предметов. Если

органы чувств постоянно поставляют нам красочные картинки, то дол-

жен быть и наблюдатель — маленький человечек в голове, или гомунку-

лус, который эти картинки рассматривает. Но (и в этом состоит «про-

блема Юма») как тогда объяснить восприятие гомункулуса?

Постулировав гомункулуса второго порядка? Совершенно аналогично, если понимание предложения, как считал еще Августин, предполагает

его перевод на некоторый универсальный «язык мысли», то как может

быть понят сам этот внутренний язык (lingua mentalis — см. 9.2.1)? Про-

блемы возникли и с понятием души, которую Аристотель определял как

«первичную энтелехию». Ведь если душа приводит наше тело в движе-

ние, то она должна иметь для этого соответствующие органы, и все тот

же, по сути дела, вопрос состоит в том, как (с помощью каких органов

второго и более высоких порядков) инициируются движения этих ги-

потетических органов души.

Отчетливо сознавая, что во всех этих рассуждениях возникает опас-

ность бесконечного регресса, Юм попытался описать впечатления и идеи

вне какой-либо связи с активностью «Я». Результатом оказалась строго

механистическая теория субъекта, понимаемого как совокупность ато-

марных ощущений («идей»), взаимоотношения которых полностью за-

даются формальными законами ассоциаций по близости (во времени и

в пространстве) и по внешнему, перцептивному сходству.

В рационализме вершиной индивидуализма стала монадология

Г.В. Лейбница (1646—1716). Согласно этой философской концепции, реальный мир состоит не из одной, как у Гоббса и Спинозы, и не из

двух, как у Декарта, а из бесчисленного количества автономных и пси-

хически деятельных субстанций, или монад. Сам этот термин исполь-

зовался уже пифагорейской школой древнегреческой философии, но

содержательным прообразом монад стали простейшие организмы, на-

блюдавшиеся Лейбницем с помощью одного из первых микроскопов.

То, что на поверхности кажется нам единым телом, в действительности

есть совокупность множества монад. Каждая монада содержит в себе

фрагменты знаний об истории и, отчасти, о будущем мира, который

независимо от этого знания непрерывно развертывается во времени по

изначально заданной программе. Эта программа, или «предустановлен-

ная Богом гармония», определяет и отношения монад между собой. Мо-

нады отличаются рядом особенностей, например, минералы и растения

представляют собой как бы спящие монады с бессознательными пред-


ставлениями, тогда как монады, образующие животных, могут быть

способны к ощущениям и памяти5. Монады отличаются также перспек-

тивой, под которой им открывается история мира, и отсутствием раз-

личения деталей — когда другие монады удаляются настолько, что

скрываются из вида. Фактически это индивиды, одиноко блуждающие

во Вселенной.

«Предустановленная Богом гармония» совсем не случайно напоми-

нает множество однажды заведенных часовых механизмов. Речь идет все

о той же картезианской проблеме свободы воли (см. 1.1.1 и 4.4.3). Наме-

ченный Лейбницем подход к объяснению произвольных движений по-

стулирует иерархическую организацию монад, образующих человеческое

тело. В верхней части такой иерархии расположены монады, способные

к относительно более отчетливому восприятию себя и Вселенной. Одна

из них занимает при этом абсолютно главенствующее положение, реп-

резентируя то, что можно было бы назвать «душой человека». Предпо-

лагается, что эта монада способна к особенно ясному восприятию (ап-

перцепции) и самовосприятию (интроспекции). Именно в ее интересах

в норме и происходят разнообразные движения тела. Иными словами, когда рука движется, выполняя некоторое волевое действие, то цель

производимого рукой движения в общем случае соответствует целям и

точке зрения главенствующей монады («души»), а не возможным ло-

кальным целям и ограниченному полю зрения («малым перцепциям») любой из многочисленных монад, составляющих руку или тело. В этом

и только в этом смысле, по мнению Лейбница, допустимо говорить о

произвольности движений тела и даже о свободе воли вообще (см. 9.1.3).

С рационалистических позиций Лейбниц критически оценил сен-

суализм своего главного оппонента Локка: «Нет ничего в интеллекте, чего не было бы раньше в наших ощущениях — кроме самого интеллек-

та^. Великий математик и логик, Лейбниц ввел в употребление ряд

центральных понятий будущей когнитивной науки, такие как «алго-

ритм», «изоморфизм» и «модель». Следуя более ранним соображениям

Томаса Гоббса, он последовательно развивает мысль о машинном моде-

лировании мышления человека: если бы удалось присвоить каждой

простой мысли некоторое число, то при возникновении научных и жи-

тейских споров всегда можно было бы попытаться найти рациональное

решение с помощью математических вычислений, опирающихся на за-

5 Нейрокогнитивные и модулярные подходы последних двух дсятилетий обнаружива

ют некоторое сходство с этой глобальной концепцией мозаичной огранизации мира (см.

2.3.2 и 9.1.3). Более гого, в современной науке некоторые акторы готовы идти дальше

Лейбница, доказывая, например, существование примитивных форм памяти и интеллек

та у растений (Trewavas, 2003).

6 Карл Поппер (Popper, 1984) считает, что впервые обмен именно этими аргументами

состоялся более чем за два тысячелетия до Локка и Лейбница — между древнегреческими

философами Протагором и Парменидом.

35


коны логики. В письме к одному из потенциальных спонсоров, принцу

Евгению Савойскому, Лейбниц пишет, что такой универсальный вы-

числительный аппарат («Универсальная Характеристика») мог бы быть

создан при условии достаточного финансирования «группой способных

людей» за какие-нибудь «5 лет». Надо сказать, что, будучи не только

философом, но и известным юристом, Лейбниц на этом поприще пре -

красно владел искусством возможного, подчеркивая необходимость

компромиссов, разумность которых часто имела мало общего с рацио-

нальностью математических выкладок (см. 8.4.1).

Таким образом, оба философских лагеря — рационалисты и эмпи-

рицисты — обнаружили в своих работах одинаковое стремление к фор-

мально-редукционистскому объяснению феноменов индивидуального

сознания. Это вполне соответствовало духу времени. Его ярко выразил

типичный представитель научного мировоззрения 18-го столетия, фран-

цузский математик и механик Пьер Симон Лаплас, считавший принци-

пиально возможным выразить все совершающееся в мировом порядке

одной всеобъемлющей математической формулой. Он же последователь-

но критиковал представление о свободе воли: зная исходное состояние

Вселенной и используя одни лишь законы ньютоновской механики, можно с любой степенью точности предсказать ее состояние в некото-

рый будущий момент времени. Конечно, этот подход явно не благопри-

ятствовал возникновению научной психологии. Из трех постулатов кар-

тезианско-локковской традиции — индивидуализма, математического

редукционизма и интроспекционизма — критике стал первоначально

подвергаться третий, видимо, как наименее существенный для традиции

в целом7.

1.1.3 Критика самонаблюдения и чистого разума

Рационализм начал критику валидное™ интроспекции (или само-

наблюдения) как научного метода значительно раньше, чем эмпиризм.

Спиноза с материалистических, а Лейбниц с идеалистических позиций

выступили против использования интроспекции как единственного ис-

точника данных в научных исследованиях. Спиноза в своем учении об

аффектах прямо подошел к мысли о необходимости их объективного

изучения, ведь люди «свои действия осознают, а причин, которыми они

определяются, не знают» (Спиноза, 1957, с. 460). Для Лейбница крити-

ка интроспекции была связана с различением способности одних мо-

над только к самому общему, нерефлексивному восприятию внешнего

мира — перцепции, а других, сравнительно малочисленных, также к

7 Веру в то, что интроспекция непосредственно дает субъекту знания о его психичес

ких состояниях, современный историк науки М. де Мэй назвал недавно «концепцией

белого ящика» — по контрасту с понятием «черный ящик», введенным кибернетикой в

36

середине 20-го века.


внимательному и детальному самосознанию — апперцепции. По его

мнению, распространенное убеждение в том, что в душе имеются толь-

ко такие восприятия, которые она осознает, является величайшим ис-

точником заблуждений.

Проблема метода и самой возможности психологии как эмпири-

ческой науки с особой остротой была поставлена немецким философом

Иммануилом Кантом (1724—1804). Он попытался синтезировать мето-

дологический скептицизм Юма в отношении познаваемости мира и

картезианскую веру в существование отличного от физического мира

бестелесного разума. Результатом стала сложная трехуровневая система, включающая чувственность (die Sinnlichkeit), рассудок (das Verstand) и

разум (der Vernunft). Последний способен преодолевать «трансценден-

тальный барьер» между явлением и сущностью («вещью в себе»), но толь-

ко в теоретическом плане, что обязательно придает основанной на реф-

лексивном сознании (самосознании) познавательной деятельности

гипотетический характер. Еще проблематичнее оказывается оценка ре-

зультатов чувственного познания. Компонентами всякого акта воспри-

ятия являются чувственный (сенсорный) опыт и априорные категории

(формы) нашего рассудка, такие как пространство и время. Проблема

состоит в том, что эти компоненты не существуют друг без друга, по-

этому самонаблюдение позволяет осознать лишь некоторую интеграль-

ную, далее нерасчленяемую амальгаму обоих (см. 8.4.3). При самонаб-

людении также отсутствует должная дистанция между исследователем

и объектом его исследования. Разумеется, все это накладывает принци-

пиальные ограничения на возможность использования самонаблюде-

ния в качестве научного метода.

В предисловии к «Метафизическим началам естествознания» Кант

пишет, что «эмпирическое учение о душе» (так он называет будущую

психологию) никогда не сможет сравниться по своему научному статусу

с естествознанием, «потому что к феноменам внутреннего опыта (der innere Sinn) и его законам неприменима математика, ибо тогда пришлось

бы объявить лишь о законе непрерывности потока внутренних измене-

ний... Ведь чистое самонаблюдение, в котором должны конструировать-

ся явления души, есть время, которое имеет только одно измерение. Точ-

но так же самонаблюдение никогда не приблизится к химии и в качестве

аналитического метода, или экспериментирования, так как при само-

наблюдении наблюдаемое получает лишь кажущееся расчленение, кото-

рое нельзя удержать и по желанию повторить. Еще менее можно заста-

вить другого мыслящего субъекта подчиниться намерениям нашего

опыта. К тому же всякое самонаблюдение меняет и искажает состояние

наблюдаемого» (цит. по: Кант, 1964—1966, т. 6, с. 60).

Критикуя самонаблюдение, Кант, однако, не отверг полностью

возможность психологических исследований. Он проанализировал проблему

связи мотивации с познанием и действием, а также указал в своих работах по

антропологии перспективу неинтроспекционистской мето- 37


дологии, связанной с изучением продуктов деятельности человека —

прежде всего, в области языка. Им же — вслед за Аристотелем — были

описаны некоторые глобальные операции нашего рассудка, такие как

СРАВНЕНИЕ. Наконец, в «Критике чистого разума» Кант вводит поня-

тие «схема», оказавшееся впоследствии одним из основных теоретичес-

ких понятий когнитивных исследований (см. 2.2.2 и 6.3.1). Под схемой

он понимал обобщенный формат представления знаний и одновремен-

но правила творческого (продуктивного) воображения, позволяющие рас-

судку в процессе познания накладывать категории на непрерывно меня-

ющиеся чувственные данные, а также восстанавливать эти данные в

отсутствие предмета8.

Говоря о значении работ Канта, надо отметить, что с течением вре-

мени центральной для него стала проблема специфики осознания нрав-

ственных принципов по сравнению с научным познанием законов при-

роды. Большое влияние на него оказали при этом работы двух

франкоязычных авторов — Вольтера (1694—1778) и в особенности Жан

Жака Руссо (1712—1778). Разочарование в нравственном состоянии об-

щества, чрезвычайно низком, несмотря на весь научный прогресс века

Просвещения (или, может быть, как раз вследствие этого прогресса), за-

ставило их обратиться к поиску истоков морали, отличных от знаний и

религиозных предписаний. В характерной для рационализма манере

Кант в этом вопросе выступил против взглядов Локка — его концепции

этической относительности (см. 1.1.2). По Канту, законы морали абсо-

лютны, несводимы к индивидуальному эмпирическому опыту. В отличие

от знания природных закономерностей, которое всегда остается непол-

ным, более или менее гипотетическим, моральные суждения выступают

в качестве категорического императива, или безусловных (хотя и далеко

не всегда выполняемых) требований человека к самому себе.

Исключительно важную роль в общей концепции Канта играет

введенное им в «Критике чистого разума» и развитое затем в других ра-

ботах различение теоретического (трансцендентального) и практичес-

кого (или эмпирического) разума. Теоретический разум пытается отве-

тить, прежде всего, на главный вопрос теории познания «Что я могу

знать?». Практический разум первичен по отношению к теоретическо-

му и необходим нам для ответов на вопросы с выраженной нравствен-

ной составляющей — « Что я должен делать?» и «На что я могу надеять-

ся?». В сфере практического разума Кант полностью восстанавливает в

правах аристотелевскую категорию цели. Распространив свой крити-

8 Вполне современно выглядит следующее его определение: «Понятие "собака" обо

значает правило, по которому мое воображение может нарисовать четвероногое живот

ное в общем виде, не будучи ограниченным каким-либо единичным, частичным обли

ком, заданным мне в опыте, или каким бы то ни было возможным образом in concrete»

(Кант, 1964—1966, т. 3, с. 223). Интерпретация этой идеи Канта обсуждается нами в ттос-

38

ледуюших главах (см. 7.3.2 и 8.1.3).


ческий анализ на эту сферу, Кант дает положительный ответ и на воп -

рос о свободе воли, но ответ не научный или теологический, а сугубо

этический. Венцом философии рационализма оказывается не абстракт-

но-математическое ratio Декарта, а совесть каждого из нас.

Действительно, подлинно нравственные поступки не могут быть на-

вязаны нам извне или же преследовать, сколь угодно опосредованно, утилитарные цели, даже такие возвышенные, как благополучие челове-

чества. Во-первых, и это самое главное, подобная внешняя детермина-

ция ставит под сомнение самостоятельность принимаемых человеком

решений, а следовательно, ответственность и достоинство его личности.

Во-вторых, обоснование морали стремлением к благополучию наталки-

вается на эмпирическое противоречие. Как пишет один из видных ис-

следователей Канта: «По крайней мере, для отдельного индивидуума изо

всех средств достижения благополучия моральность является самым не-

верным. Если бы природа предназначала нас для благополучия, она не

смогла бы сделать ничего неразумнее, как вложить в человека... сохра-

нение моральной обязанности, которое всегда будет становиться ему по-

перек дороги» (Виндельбанд, 2000, т. 2, с. 129). Поэтому личная свобода

и достоинство для Канта — два главных условия нравственности. В на-

ших действиях и поступках всегда должна присутствовать свобода выбо-

ра — поступил так, но мог поступить и иначе (см. 9.4.1).

Через несколько десятилетий после смерти Канта отрицательную

позицию по вопросу о возможности построения психологии как науки

о феноменах сознания занял и Огюст Конт, основатель позитивизма.

Это направление европейской философии второй половины 19-го века

было специально разработано в качестве методологии опытного, эмпи-

рического естествознания. По своим основным положениям позитивизм

тяготел к эмпиризму, с характерной релятивистской трактовкой про-

блем этики и морали. Отмечая в одной из своих работ «огромные науч-

ные успехи», которых добилось «со времен Фрэнсиса Бэкона» основан-

ное на экспериментальном методе и объективных, проводящихся из

внешней позиции наблюдений естествознание, Конт затем обрушива -

ется на интроспективную психологию: «Результаты отвечают исходным

предпосылкам. В течение двух тысячелетий метафизики пытаются раз-

вивать психологию, и все же до сих пор они не смогли договориться ни

об одном утверждении. И сейчас они расколоты на школы, которые за-

няты спорами о самых первых элементах своих учений. Пресловутое

самонаблюдение порождает практически столько же разноречивых

мнений, сколько есть людей, верящих в то, что они им занимаются»

(Конт, 1900, с. 17).

39


1.2 Ранняя экспериментальная психология

1.2.1 Первые методические подходы

В этой критической атмосфере физиком и физиологом Германом Люд-

вигом Фердинандом фон Гельмгольцем (1821 — 1894), философом и ма-

тематиком Густавом Теодором Фехнером (1801 — 1887) и относительно

менее известным голландским офтальмологом Францем Корнелисом

Дондерсом (1818—1889) был сделан решающий шаг на пути к созданию

экспериментальной психологии9.

В 1850 году Гельмгольц, раздражая в двух точках нервное волокно

лягушки (а затем и человека) и сравнивая время мышечного сокраще-

ния, определил скорость распространения нервного возбуждения, кото-

рую его учитель, физиолог Иоханнес Мюллер10 объявил незадолго до

этого равной или даже превосходящей скорость света. Она оказалась не

такой уж большой — около 50 м/с. Фехнер создал основы психофизики, описав два ее раздела: внешнюю (измерение ощущений в терминах пара-

метров физических раздражителей) и внутреннюю психофизику (не реа-

лизованную самим Фехнером идею измерения отношений между пси-

хическими и физиологическими процессами — см. 1.3.1, 5.3.1 и 6.3.1).

Что касается Дондерса, то он, использовав схему хронометрических

опытов Гельмгольца, разработал общий методический прием — метод

вычитания, с помощью которого попытался измерить длительность ис-

ключительно быстрых, интроспективно не наблюдаемых психических

процессов.

Логика метода Дондерса очень проста. Если время от подачи раз-

дражителя до реакции испытуемого состоит из последовательности со-

бытий, в том числе последовательности некоторых ментальных (то есть

психических, но не обязательно осознанных) процессов, то можно оп-

ределить их продолжительность, разработав серию задач, в которой ре-

9 Мы не ставим своей целью реконструкцию истории психологии, для чего потребо

вался бы значительно более детальный анализ вклада как упомянутых, так и множества

не упомянутых в этой книге действующих лиц. Речь идет лишь о сравнительной истории

двух-трех идей, существенных для когнитивной науки. То, что, с точки зрения историо

графии психологии, можно было бы назвать «доисторическим периодом», на деле было

временем возникновения и заката целых направлений — психологии способностей, мо

ральной психофизики, френологии, философских и полуфилософских концепций пси

хики. Достаточно сказать, что первая книга под названием «История психологии» была

опубликована... в 1808 году. Она содержала обзор более 100 работ, выполненных в преды

дущем, 18-м столетии.

10 Иоханнес Мюллер ввел в науку понятие «специфических энергий органов чувств», под которыми он понимал генерируемые каждой сенсорной системой качественно раз

личные ощущения. В современной философской литературе вместо этого громоздкого

выражения используется понятие «квалия» (например, Dennett, 1992), которое приобре

ло дополнительный оттенок принципиально некоммуницируемой основы индивидуаль-

40

ного сознания (см. 9.3.1).


шение каждой следующей задачи предполагает на один такой процесс

больше, чем решение предыдущей. Дондерс предложил три такие задачи, обозначив их первыми буквами латинского алфавита: «А-реакция» —

простая двигательная реакция (п стимулов — один ответ), «B-реак-

ция» — реакция выбора (п стимулов — η ответов), «С-реакция» — реак-

ция различения (п стимулов — два ответа). По его мнению, решение

задачи «С» по сравнению с простой двигательной реакцией включает

дополнительный процесс различения (категоризацию) стимулов, а ре-

шение задачи «В» — еще и процесс выбора ответа.

В 1865—1868 годах он провел опыты (Donders, 1868/69), в которых

зачитывал своим испытуемым бессмысленные слоги, регистрируя время

реакции в каждой из трех ситуаций. Были получены следующие средние

величины:

«А» — 201 мс,

«B» = 284 мс,

«С» = 237 мс.

После этого с помощью вычитания можно было определить время, уходящее на различение стимулов и, соответственно, на выбор ответа:

«С»—«A» = 36 мс,

«В»—«С» = 47 мс.

Таким образом, время выполнения некоторой относительно элемен-

тарной ментальной операции оказалось равным примерно 1/20—1/30

секунды.

Хронометрические опыты Дондерса вызвали критику современни-

ков, главным образом, из-за недостаточной опоры на интроспективные

данные, а также из-за действительно спорного допущения, что новая

задача лишь добавляет или «вычитает» некоторый частный процесс, оставляя неизменными процессы, определяющие решение других задач

(см. 2.2.3 и 5.1.2). Однако характерно, что ровно через 100 лет в автори-

тетном обзоре исследований времени реакции выбора были выделены

примерно те же самые процессы, или операции, дополненные лишь

вполне очевидными этапами предварительной сенсорной обработки и

осуществления ответа (Smith, 1968). Кроме того, разновидность метода

вычитания, с теми же в принципе нерешенными проблемами, широко

используется в новейших методах трехмерного картирования работы

мозговых механизмов, при так называемой нейровизуализации {brain imaging — см. 2.4.1).

Хотя все эти результаты были получены либо с помощью объектив-

ных методов, либо с помощью процедур, в которых, как в сенсорной

психофизике, субъективный момент был сведен к минимуму, перехода к

использованию возможностей гипотетико-дедуктивного эксперимента

в изучении ментальных процессов и состояний не произошло. Одной из

причин этого было влияние второй волны позитивизма, или эмпирио-

критицизма. Это направление философии конца 19-го века интенсивно

4

1


критиковалось в марксистской литературе и поэтому хорошо известно

русскоязычным читателям старшего поколения под названием «махизм».

Эрнст Мах был не только выдающимся физиком, но также одним из

самых ярких исследователей восприятия. В классическом труде «Анализ

ощущений и отношения физического к психическому» (Мах, 1886/1907) он подчеркнул непосредственную данность субъекту содержаний его со-

знания, считая гипотетические атомарные элементы внутреннего опыта —

ощущения — общим основанием как психологии, так и физики. Вслед за

Юмом (и предвосхищая взгляды некоторых современных авторов — см.

1.1.2 и 6.4.2) Мах описывает человеческое «Я» как совокупность фикси-

рованных в памяти телесных ощущений. Что касается физического

мира, то Мах сравнивал его с полотнами французских импрессионистов, где общее впечатление оказывается результатом воздействия на наблю-

дателя множества локальных цветовых пятен. Как заметил по поводу

этой импрессионистической модели физического мира американский

историк психологии Эдвин Боринг (Boring, 1929), для Маха палка, опу-

щенная в воду, действительно искривляется, а если при этом и есть ка-

кая-то иллюзия, так это то, что она остается прямой. Махистское поня -

тие «элемента», по мнению ряда авторов, легло в основу системы

философских взглядов основателя научной психологии Вундта.

1.2.2 Вильгельм Вундт и основание психологии

Сегодня, более чем через столетие после того как бывший ассистент

Гельмгольца, философ и физиолог Вильгельм Вундт (1832—1920) осно-

вал в 1879 году при Лейпцигском университете на собственные средства

первую в мире психологическую лабораторию, подлинное значение его

труда для современной научной психологии и междисциплинарных ког-

нитивных исследований продолжает оставаться предметом оживленных

споров. Противоречивость высказываемых мнений наводит на мысль, что идейное наследие Вундта стало чем-то вроде гигантского проектив-

ного теста, где каждый современный исследователь может увидеть прак-

тически все, что захочет". Следует также учитывать, что взгляды самого

Вундта неоднократно менялись на протяжении 60 лет активной научной

деятельности, причем иногда от одного издания его наиболее известно-

го труда, «Основы физиологической психологии», к другому.

11 В литературе по истории психологии высказывается мнение, что такие интерпрета

торы и биографы Вундта, как О Кюльпе и Э.Б. Титченер, исказили взгляды своего учите

ля, придав им выраженную позитивистскую окраску Действительно, однозначности не

было даже в оценках учеников, если для одних учеников Вундт был основателем структу

рализма, то другие считали его одним из первых представителей функционализма в пси

хологии (см. 1.2.3). Выяснение истины затрудняется объемом научного наследия Вундта, насчитывающим свыше 53 000 страниц По подсчетам еще одного ученика, американца

Стэнли Холла, это примерно в два раза превышает общий объем написанного Кантом, 42

Гегелем и Дарвином


«Психология, — писал Вундт в своей первой крупной работе, — не

должна начаться там, где она вероятнее всего и закончится» (Wundt, 1862, S. XIT). Возможность психологии как самостоятельной науки га-

рантируется, по его мнению, тем обстоятельством, что в галилеевско-

ньютоновской механистической картине мира не нашлось места для

вторичных качеств объектов. Поскольку эти качества, тем не менее, су-

ществуют для нашего сознания, должна существовать и научная дис-

циплина, занимающаяся их разработкой. Подобно Декарту, Вундт про-

водит жесткое разграничение между непосредственной доступностью

данных самонаблюдения и косвенным характером знания о внешних

физических событиях. Использовав ряд положений эмпирицистов, в

особенности английского философа, логика и экономиста Джона Стю-

арта Милля (1806—1873), он в еще большей степени опирался на наци-

ональную немецкую линию философского рационализма, представлен-

ную работами Лейбница (правда, без монадологии последнего).

Это влияние нашло выражение в вундтовской теории двух уровней

сознания — перцепции и апперцепции, которым соответствуют два

типа объединения психических элементов — ассоциативный и аппер-

цептивный. Первый уровень относительно примитивен, на нем господ-

ствуют механические законы ассоциаций по смежности и по общему

сходству. Интереснее уровень отчетливого и детального, или апперцеп-

тивного сознания. Как подчеркивает Вундт, апперцептивное объедине-

ние ощущений и эмоционально окрашенных чувствований отличается

от случайных цепочек механических ассоциативных связей (Wundt, 1893—1895). Оно является результатом творческого синтеза, который

сопровождается чувством волевого усилия и приводит к «переводу» ап-

перципируемого содержания в фокальную зону внимания, или «фиксаци-

онную точку» сознания (Wundt, 1908—1911). Апперцептивные объеди-

нения элементов сознания в структурированные системы отношений

подчиняются далее законам особой психологической причинности. Од-

ним из таких законов является зависимость части от целого. Психоло-

гическая причинность трактовалась Вундтом по аналогии с химически-

ми реакциями, также ведущими к неаддитивным результатам. Само

понятие «ментальная химия» в качестве синонима психологии было вве-

дено несколько ранее Дж.С. Миллем.

Апперцептивная организация в ее понимании Вундтом похожа на

то, что современные авторы называют межкатегориальной, или схема-

тической организацией знаний (см. 6.3.1). Вундт описывает различия

апперцепции и ассоциации с помощью следующего лингвистического

примера (Wundt, 1893—1895, Bd. 1, S. 122—123). Ассоциативная связь

(das Verhältnis) представляет собой механическую цепочку элементов

А—В—С..., не имеющую определенного направления развертывания.

Здесь мы имеем дело со связями двух и более изолированных понятий, причем сами эти связи не имеют значения, полностью определяясь ха-

43


рактером исходных понятий. Например, понятия «птица» и «ворона»

ассоциативно связаны между собой и с более общим понятием «живое

существо». Значение каждого из понятий не зависит от этих связей.

Напротив, в случае выражения «птица на дереве» главное понятие —

«птица» — определяется вторичным понятием — «дерево» — посред-

ством отношения (die Beziehung) места. Из такого отношения двух поня-

тий возникает новое понятие (новый образ). Апперцептивные отноше-

ния несводимы к ассоциативным связям. Направление движения в этих

структурных образованиях задается интересами субъекта, а не механи-

ческими ассоциациями, то есть зависит от психологических причин

(отсюда принцип «психологической причинности» для процессов ап-

перцептивного уровня).

Согласно Вундту, психические процессы всегда одновременно (па-

раллельно) разворачиваются на двух разных уровнях. Если число ассо-

циативных связей нижнего уровня при этом никак не ограничено, на

верхнем, апперцептивном уровне одновременно могут быть представле-

ны только две (максимум три) группы понятий. Ограниченность числа

групп на верхнем уровне организации мышления Вундт связывал с пре-

делами объема апперципируемого содержания. Точно так же современ-

ные авторы склонны объяснять ограниченностью объема внимания, или

рабочей памяти, множество разнообразнейших фактов, например, то, что на каждом уровне схематического описания текста обычно встреча-

ется не более двух-трех эпизодов (см. 6.3.3).

Эти теоретические соображения были распространены Вундтом и

на область надындивидуальной «психологии народов», изучение кото-

рой, по его мнению, должно было дополнить естественно-научный по

методу (экспериментальная физиология) и по теоретической модели

(химия) анализ индивидуального сознания. С течением времени Вундт

склонен был уделять историческому анализу таких «продуктов чело-

веческого духа», как язык и разнообразные культурные артефакты, все

большее внимание, одновременно ограничивая возможности для

строю контролируемого лабораторного эксперимента преимуще -

ственно простыми познавательными процессами (Wundt, 1910—1912).

В области «психологии народов», как он полагал, эксперимент был

невозможен, но, к счастью, и не нужен, так как там уже «проэкспери-

ментировала история». Эта идея сочетания экспериментального и ис-

торического методов, последний из которых распространялся и на сфе-

ру человеческой культуры, осталась просто непонятой в обстановке

радикально индивидуалистической трактовки предмета психологии.

Для когнитивных исследований важен вклад Вундта в развитие экс-

периментального метода. Некоторые из возникших в его лаборатории методик не

потеряли значения по сегодняшний день. Так, почти 100 лет спустя было проведено

детальное повторение опытов Вундта, позволяющих оценить зависимость времени

восприятия зрительных и слуховых событий от направленности внимания на одну из

этих сенсорных мо-44


дальностей (Sternberg & Knoll, 1973). Типичной для многочисленных

хронометрических исследований тех лет является работа М. Фридриха

(Friedrich, 1883). Эта выполненная под руководством Вундта работа лег- ' ла

в основу самой первой психологической диссертации в мире.

Задача состояла в изучении свойств и времени акта апперцепции.

Было предположено, что он входит в качестве одного из этапов в сле-

дующую последовательность событий: «1) проведение раздражения от

органа чувств к мозгу; 2) перевод в поле сознания, или перцепция; 3) перевод в фокус внимания, то есть апперцепция; 4) проведение мо-

торного импульса к мышцам и освобождение их энергии» (Friedrich, 1883, р. 39). Определялось время простых двигательных реакций на

вспышки света и реакций различения цветовых оттенков или чисел. Ко-

личество альтернативных стимулов менялось от одного до шести. Кроме

самого Фридриха, в опытах участвовали еще трое испытуемых, среди

них — Вундт и Стэнли Холл. Время апперцепции измерялось с помо -

щью метода Дондерса. Для этого из времени реакции различения вы-

читалось время простой двигательной реакции. Продолжительность

акта апперцепции (порядка 200 мс) возрастала при увеличении числа

альтернатив. Кроме того, при предъявлении цифрового материала она

была больше, чем при показе оттенков цвета. Результаты получили ин-

терпретацию в духе двухуровневой теории Вундта. Рост времени аппер-

цепции с увеличением числа альтернатив объяснялся тем, что всякое

отчетливо осознаваемое содержание составляет со смутно осознавае-

мым материалом (альтернативными стимулами) единую структуру. Акт

апперцепции также требует больше времени при увеличении сложнос-

ти материала, то есть при переходе от цвета к цифрам.

Это исследование, помимо недочетов в планировании (основы пла-

нирования эксперимента были созданы английским математиком Ро-

нальдом Фишером в первой половине следующего, 20-го века), обнару-

живает две характерные особенности. Во-первых, эксперимент

понимается как ситуация для проведения интроспективных наблюде-

ний. Во-вторых, он не служит еще средством целенаправленной крити-

ческой проверки теоретических предположений — гипотез, хотя, конеч-

но, уже и не сводится к их простой иллюстрации. То же самое можно

сказать и о других известных исследованиях Вундта и его сотрудников.

Например, разработанная им трехмерная теория эмоций, предполагав -

шая возможность локализации всех содержаний сознания в координатах

«удовольствие — неудовольствие», «напряжение — расслабление», «воз-

буждение — успокоение» (см. 2.1.3), была введена первоначально с по-

мощью интроспективного примера, а затем Вундт попытался уточнить

ее с помощью объективных психофизиологических измерений аффек-

тивных реакций (Wundt, 1908—1911).

Особое значение для будущей когнитивной психологии имело

представление об ограниченности объема внимания. Теоретически оно

было заложено уже в лейбницевской концепции апперцепции. Ограни-

ченность внимания была проиллюстрирована в школе Вундта наблюде-

ниями субъективной группировки элементов в слуховой и зрительной

45


модальностях, а также опытами Джеймса Маккина Кеттела12, описав-

шего так называемый эффект превосходства слова — после кратковре-

менного (сотые доли секунды) предъявления можно воспроизвести при-

мерно пять изолированных букв либо такое же количество коротких

слов, то есть в несколько раз букв больше (см. 7.2.1). Независимо от Кет-

тела эта же закономерность была обнаружена и одним из первых фран-

цузских психологов, создателем знаменитого теста интеллектуального

развития Альфредом Бине (1857—1911). В своих исследованиях Бине

сравнивал запоминание отдельных слов и коротких осмысленных фраз.

Таким образом, в случае экспериментальных исследований школы

Вундта речь идет скорее об уточняющих демонстрациях заранее извест-

ных общих представлений о структуре сознания, а не об их эмпиричес-

кой проверке и возможном опровержении. Поскольку состояния созна-

ния по-прежнему считались непосредственно данными субъекту, «не

гипотетическими», то эксперимент не мог выполнять обычную для него

роль гипотетико-дедуктивного инструмента познания. Он оставался

лишь вспомогательным средством для выявления и фиксации интро-

спективных данных. Успех такой странной, с точки зрения зрелых ес-

тественно-научных дисциплин, исследовательской программы целиком

зависел от убедительности исходных философских («метафизических») взглядов. Многочисленные дискуссии конца 19-го — начала 20-го века, в ходе которых Вундт тщетно пытался утвердить свою точку зрения по

ряду центральных теоретических и методологических вопросов, пока-

зали, что философские взгляды основателя психологии не разделялись

многими психологами, в первую очередь, его собственными учениками.

1.2.3 Первый кризис научной психологии

Наиболее радикальный характер, отчасти изменивший ход последующе-

го развития психологической науки, имели работы профессора филосо-

фии Вюрцбургского, а затем Венского университетов Франца Брентано

(1838—1917). До него ассоцианисты, да и сам Вундт описывали феноме-

ны сознания как более или менее сложные структуры элементов. Эта про-

цедура была типичной для структурализма в психологии. В своей работе

«Психология с эмпирической точки зрения» Брентано (Brentano, 1874) обратился к совершенно иной философской традиции — казалось бы, окончательно отвергнутому европейским Новым временем учению Ари-

стотеля в его схоластической интерпретации, данной Фомой Аквинским

(1225—1274). Определяющим принципом функционирования всего пси-

12 Этот ученик Вундта, работавший у него в лаборатории в период с 1880 по 1887 год, стал позднее одним из основателей американской версии функционалистской психоло

гии (см. 1.2.3) и прославился введением в психологический оборот понятия «тест», а так

же основанием (вместе с Болдуином) двух профессиональных журналов — Psychological 46

Bulletin и Psychological Review


хического для Фомы Аквинского являются inîensiones animi — духовные

силы человека, направленные на деятельное воплощение и преодоление

возникающих при этом трудностей. В результате феномены сознания

были описаны Брентано не в виде ассоциаций ощущений, а как интен-

ционально направленные на предметы психические акты, или действия.

Подобная постановка вопроса была первым симптомом появле-

ния функционализма в психологии, то есть перехода к рассмотрению

возможных функций сознания, таких как регуляция активности, удов-

летворение потребностей и, в конечном счете, биологическая адапта-

ция в самом широком смысле слова. Влияние функционализма оказа-

лось весьма выраженным за пределами Германии, причем вместо

спекулятивной философии здесь роль катализатора сыграли новые био-

логические представления, широко распространившиеся во второй по-

ловине 19-го века, прежде всего, теория эволюции Чарльза Дарвина

(1809—1882). Дарвин трактовал положительные и отрицательные эмо-

ции как проявление имеющих приспособительное значение поведен-

ческих тенденций приближения или, соответственно, избегания (см.

9.4.3). Под влиянием общей эволюционной трактовки эмоций у живот-

ных и человека с функционалистских позиций стали рассматриваться

и познавательные процессы у человека. Зачастую при этом происходи-

ло уточнение и ограничение функций сознания, которое постепенно

перестало восприниматься как синоним психики.

Физиолог Иван Михайлович Сеченов (1829—1905) выступил в Рос-

сии с программой неинтроспективного изучения психических процессов

как множества центральных, заторможенных корой головного мозга

рефлексов. Сеченов доказал в простых экспериментах на мозге лягушки

существование такого механизма центрального физиологического тормо-

жения. Точка зрения, согласно которой феномены сознания возникают

тогда, когда кора мозга начинает контролировать посредством торможе-

ния автоматическое развертывание рефлекторных процессов, намного

опередила свое время. Она, в частности, хорошо вписывается в совре-

менные двухуровневые модели взаимоотношений сознательных («конт-

ролируемых») и автоматических процессов (см. 4.3.2, 5.1.3 и 7.2.2). Сече-

нов же одним из первых обратил внимания на значение сочетания

эволюционного и онтогенетического анализа феноменов психики, под-

черкнув, что научная психология прежде всего должна ответить на вопрос

о происхождении разнообразных «психических деятельностей» (см. 9.4.2).

Во франкоязычной психологии и неврологии Теодюль Рибо (1839—

1916), Эдуар Клапаред (1873—1940) и особенно ученик Рибо Пьер Жане

(1859—1947) подробно описали так называемые психические автоматиз-

мы — зачастую весьма сложные формы активности, разворачивающиеся

целиком или частично вне сферы сознания. «Французская школа» выя-

вила многочисленные примеры диссоциации сознания и поведения, при-

чем как в норме (гипноз), так и в патологии (истерия). Рибо (одновре-

менно с Джеймсом и датчанином Ланге) разработал так называемую


моторную теорию сознания, суть которой состоит в признании внутрен-

ней, идеомоторной активности основой феноменов восприятия, внима-

ния и воображения (см. 5.4.1 и 9.3.3). Он же последовательно призывал к

эволюционному анализу высших психических процессов и личности.

Согласно «закону Клапареда», осознание отнюдь не является постоян.-

ным атрибутом психических процессов и специфически связано лишь с

моментами затруднений в реализации привычных действий.

В Северной Америке практическое значение сознания для успешной

адаптации к среде подчеркивалось в философии прагматизма, прежде все-

го в работах Чарльза Пирса (1839—1914) и Уильяма Джеймса (1842—1910).

Пирс стал основателем семиотики — общей науки о знаках и их функци-

ях, которую веком ранее пытался создать Кондильяк (см. 1.1.2). Философ

и психолог Джеймс предложил различать «те» и «/» как, соответственно, познаваемую и познающую части самосознания личности13. В качестве

особой школы американская функционалистская психология — Дж. Эн-

джел, Дж. Дьюи, Э.Л. Торндайк, Р. Вудвортс и другие — пыталась соче-

тать анализ сознания с изучением поведения, просуществовав пример-

но до конца 30-х годов прошлого века. Следует особенно подчеркнуть

влияние работ Роберта Вудвортса (1869—1962), «Экспериментальная

психология» которого позволила сохранить итоги раннего периода изу-

чения познавательных процессов. Перевод этого руководства на рус-

ский язык (книга вышла в разгар так называемой «борьбы с космополи-

тизмом») сыграл важную роль в развитии отечественной психологии.

Обсуждение интенциональности (предметной направленности) созна-

ния стало центральным для феноменологии и экзистенциализма — ведущих

направлений философии 20-го века. Основатель феноменологии Эдмунд

Гуссерль (1859—1917) начинал как ученик математика Вейерштрасса, но

познакомившись с Брентано, превратился в его восторженного последо-

вателя. Описывая феномены сознания, он лишает их психологического

оттенка. Эмпирическое «Я» выполняет при этом лишь функцию точки

отсчета, делающей возможной интенциональное отношение к предметам.

Последние также понимались им как идеальные, не выходящие за преде-

лы «чистого сознания» («Bewusstsein rein als es selbst») конструкты, подоб-

ные математическим понятиям. Представители экзистенциализма (уче-

ник Гуссерля М. Хайдеггер, М. Мерло-Понти и Ж.П. Сартр) вернулись к

функционалистской трактовке. Они подчеркнули значение обыденного

сознания, включенного в направленную на решение жизненных задач

активность (по принципу «in-der-Welt-sein» — «бытия в мире»). Эта фор-

ма сознания отличалась ими от отстраненного, рефлексирующего созна-

ния предыдущих философских учений (4.4.3 и 9.3.3). На практике это

13 При ближайшем рассмотрении это напоминает кантианское различение практи

ческого и теоретического разума (см. 1.1.3). Джеймс поясняет, что «те» — это «эмпири

ческое эго» («мое»), тогда как в случае «/» речь идет о «теоретическом эго», то есть о транс

цендентальном, недоступном для эмпирического анализа первоисточнике всякой твор-

48

ческой активности.


напоминает предположение Клапареда об осознании эпизодов, которые

нарушают привычный ход событий. Так, рефлексивное осознание неко-

торого предмета, например молотка, обычно происходит при нарушении

привычного потока активности, когда молоток слишком тяжел или у

него внезапно ломается рукоятка.

Точка зрения Брентано на значение интенциональной трактовки

психики повлияла и на ряд его учеников-психологов, прежде всего Ос-

вальда Кюльпе (1862—1915) и Карла Штумпфа (1848—1936). Кюльпе

унаследовал кафедру философии Вюрцбургского университета, кото-

рую когда-то занимал его учитель, а Штумпф при поддержке Гельм-

гольца основал в 1902 году институт психологии в Берлинском универ-

ситете. Через 10 лет именно в этом институте появилось новое научное

направление, ставшее известным во всем мире как берлинская школа

гешталыппсихологии (см. 1.3.1). Одним из последствий интереса Кюль-

пе к функциям сознания в поведении стал анализ процессов понима-

ния и решения задач, приведший к созданию еще одного нового на-

правления исследований — вюрцбургской школы психологии мышления.

По мнению представителей вюрцбургской школы, при решении за-

дач возникают направленные на достижение цели процессы — мысли, ко-

торые отличаются от имеющих чувственную (сенсорную и аффективную) окраску элементов вундтовской психологии прежде всего своим процессу-

альным и безобразным характером. Использовав простые хронометричес-

кие эксперименты, представители этого направления показали, что ис-

пытуемые обычно значительно быстрее понимают афоризмы и сложные

метафоры, чем сообщают о возникновении в сознании каких-либо сопут-

ствующих сенсорных ощущений или образов. Сначала Кюльпе, а затем

его ученик Карл Бюлер (1879—1963) подчеркнули целенаправленный и

операциональный характер мышления14. Подобно тому как в арифметике

есть не только числа, но и операции над ними, «решающие последние

константы в мышлении — это вовсе не чувственные представления, кото-

рые одно за другим разворачиваются в нас, а мыслительные операции над

меняющимся материалом образов представлений» (Buehler, 1927, S. 13).

Попытка последовательного описания мышления в терминах множества

операций, трансформирующих условия задачи в направлении искомого

решения, была предпринята несколько позднее Отто Зельцем (1881—

1944), однако его исследования были прерваны известными политичес-

кими катаклизмами 30—40-х годов прошлого века15.

14 Любопытно, что уже тогда различение «статичного» и «динамичного» имело выра

женный оценочный оттенок. «Динамичность» феноменов сознания неизменно подчер

кивали Вундт и Титченер. Взгляды критиковавших их с «динамических позиций» пред

ставителей вюрцбургской школы, в свою очередь, были подвергнуты критике из-за от

сутствия «динамики» Куртом Левином.

15 Никто не знает, как могло бы пойти развитие научной психологии в Германии, если

бы не приход к власти национал-социалистов. Видные гештальтпсихологии эмигрирова-

49


В целом вюрцбургская школа не смогла решить своих задач, так

как мысли и операции выступили лишь в роли новых элементов созна-

ния. Был сохранен и усилен аналитический характер метода самонаб-

людения, что вызывало возражения даже у Вундта (Wundt, 1910—1912).

В еще большей степени опора на самонаблюдение была характерна для

основных оппонентов вюрцбургской школы — представителей школы

аналитической интроспекции Эдварда Титченера (1867—1927), пытав-

шегося развивать традиционный структуралистский подход ассоциа-

тивной психологии. На одном из этапов развития своих взглядов Тит-

ченер пришел к выводу, что сознание состоит примерно из 44 000

элементов, которые в разных комбинациях порождают все восприятия, мысли и эмоции: «Дайте мне мои элементы и позвольте мне соединить

их при психофизических условиях, и я обещаю вам показать психику

взрослого человека как структуру без пропусков и изъянов» (Titchener, 1899, р. 294). Бесплодность дискуссии обоих направлений о роли чув-

ственных образов в мышлении сыграла не последнюю роль в крушении

старой менталистской психологии.

Вундт старательно избегал использования термина «память» в сво-

их работах, считая его отголоском донаучной психологии способностей.

Поэтому он откровенно критически относился к проекту Германа Эб-

бингауза (1850—1909), поставившего своей целью изучить законы па-

мяти, которые определяют временную динамику ассоциаций. В силу

этих теоретических разногласий Вундт даже активно препятствовал

публикациям результатов экспериментов Эббингауза, что послужило

одной из причин создания, по инициативе и под редакцией Гельмголь-

ца, первого собственно психологического журнала в мире — Zeitschrift für Psychologie16. Первый номер этого журнала открывается статьей Эб-

бингауза, посвященной обзору основных результатов его исследований.

Благодаря экспериментам Эббингауза по запоминанию рядов бес-

смысленных слогов были построены так называемые кривые забывания

(см. 5.4.1), а также впервые был описан эффект края — лучшее воспро-

изведение первых и последних элементов ряда по сравнению с цент-

ральными элементами. Этому действительно очень выраженному эф-

фекту суждено было позднее сыграть важную роль в создании моделей

памяти когнитивной психологии (см. 2.2.1 и 5.2.1). На частые обвине-

ния оппонентов в механицизме Эббингауз отвечал, что ориентируется

ли. Карл Бюлер и его жена Шарлотта (одна из основательниц гуманистической психоло-

гии) сначала сменили Дрезден на Вену, а затем бежали в США. Дункер покончил жизнь

самоубийством. Зельц погиб на пути в концентрационный лагерь.

16 В определенной степени Вундт предвосхитил взгляды и тип исследований англий

ского психолога Фредерика Бартлетта, который, кстати, тоже крайне критически оцени

вал вклад Эббингауза в психологию познания (см. 1.4.2). Вундта и его сотрудников инте

ресовали процессы запоминания и узнавания сложного осмысленного материала. Счи

талось, что решающую роль в узнавании сложного материала играет чувство «знакомое -

50

ти» (сам этот термин был введен в психологию датчанином Гёффдингом).


не на ньютоновскую механику, а на физику Маха, устанавливая лишь

математические отношения между независимыми и зависимыми пере-

менными. Использование бессмысленного материала, вызванное стрем-

лением изучать законы памяти в «чистом виде», было включено потом в

необихевиористскую традицию «вербального научения». Следует отме-

тить, однако, что даже при таком намеренно обессмысленном материале

частота осмысленных ассоциаций оказалась переменной, которая играла

едва ли не ведущую роль в запоминании.

Несколько менее известными латаются исследования другого видного

немецкого психолога того периода leopra Элиаса Мюллера (1850—1934).

Вместе с А. Пильцекером Мюллер обосновал в 1900 году теорию двух раз-

личных форм памяти — динамической («персеверирующей») и постоянной.

В основе перехода от динамического к постоянному формату сохранения

знаний, по их мнению, должен лежать некоторый (в то время совершен-

но гипотетический) процесс нейрофизиологической консолидации следа

(см. 5.3.2). Соответствующее различение было использовано и в первых

моделях запоминания когнитивной психологии, как различие процессов

в первичной (кратковременной) и вторичной (долговременной) памяти

(см. 2.1.3 и 5.2.1)17. Мюллер также разработал вполне созвучную после-

дующим моделям когнитивной психологии теорию, в которой попытал-

ся, исходя из юмовской схемы ассоциации элементов сознания, объяс -

нить целенаправленный характер мышления. Решение этой задачи

оказалось возможным лишь благодаря построению иерархической сис-

темы, в которой категориальные представления оказались под контро-

лем некоторого более высокого уровня, принимающего решения о тор-

можении или активации ассоциативных связей (см. 8.1.1).

Учеником Мюллера А. Иостом были описаны два общих закона ди-

намики прочности следа памяти. Согласно первому из законов Моста, из

двух ассоциаций равной прочности, но разного возраста более старая за-

бывается медленнее. Второй закон имеет отношение к заучиванию ма-

териала: приращение прочности следа, вызванное новым заучиванием, обратно пропорционально исходной прочности следа. Оба закона легко

формализуются с помощью дифференциальных уравнений:

(1)

dx/dt = — kx

(1)

dx/dT = m (λ - x),

имеющих следующие решения:

(1)

xt = xoe-kt

(2)

χτ = λ - (λ - xe)e-mT,

где χ — прочность следа или ассоциации; k, m и λ — константы; t — вре-

мя при забывании, а Т — время или число попыток заучивания. Первый

закон Иоста до сих пор используется в когнитивной психологии при

анализе процессов забывания, а второй — широко использовался в ис-

следованиях «вербального научения» (см. 5.2.1 и 5.4.1).

17 По феноменологическим основаниям (а именно сохраняется ли некоторое содер

жание непрерывно в сознании или нет) первичную и вторичную память различали в кон

це 19-го века также немецкий физиолог Эркнер и один из основателей философии праг

матизма


Джеймс.

51


Особого упоминания заслуживают исследования зрительных обра-

зов, начатые уже Фехнером, который посвятил их классификации не-

сколько глав второй части своих «Элементов психофизики» (такого рода

исследования были названы им «внутренней психофизикой» в отличие

от «внешней психофизики», занимающейся измерением ощущений фи-

зических стимулов). Родственник Дарвина Фрэнсис Гальтон ( 1822—

1911) провел самые ранние дифференциально-психологические иссле-

дования отчетливости, или «яркости» зрительных представлений, в то

время как Г.Э. Мюллер проанализировал зависимость пространствен-

ных характеристик образов объектов от субъективных (совпадающих с

осями тела субъекта, или эгоцентрических) и объективных (определяе-

мых верхом, низом, левой и правой стороной и т.д. самих предметов —

экзоцентрических) систем координат.

Вместе с тем и в этой области исследований вновь отчетливо выс-

тупила невозможность однозначной интерпретации интроспективных

данных. Кюльпе и К. Пэрки, работавшая у Титченера в Корнельском

университете, пришли к противоположным выводам о характере влия-

ния зрительных образов на восприятие зрительных сигналов околопо-

роговой интенсивности, при этом Кюльпе полагал, что одновременное

представливание мешает восприятию. Окончательно этот вопрос не вы-

яснен до сих пор, хотя современные работы скорее подтверждают мне-

ние Пэрки, считавшей, что в результате активного, «встречного» пред-

ставливания стимула происходит снижение сенсорных порогов (см.

6.4.2). Никто из этих исследователей, при всем внешнем различии их

позиций, не пошел дальше доступных в то время механистических и хи-

мических аналогий. Так, Кюльпе объяснял образы последействием ощу-

щений, а Эббингауз сравнивал их с фотографическими отпечатками.

Бездоказательность подобных аналогий и неопределенность выво-

дов по основным проблемам привели к тому, что уже в конце 19-го века

стал обсуждаться вопрос о кризисе психологии, а так называемым номо-

тетическим (то есть основанным на выделении законов, «объясняю-

щим») наукам были противопоставлены науки идеографические (описа-

тельные, или «понимающие»). Один из видных участников этих событий

следующим образом охарактеризовал ситуацию: «Вереница сырых фак-

тов; немного разговоров и споров вокруг отдельных мнений; немного

классификации и обобщения на скорее описательном уровне; строгое

убеждение, что нам доступны состояния сознания и что наш мозг как-то

влияет на них: но ни одного закона в смысле законов физики, ни одного

утверждения, из которого можно было бы вывести надежные следствия.

Мы даже не знаем терминов, в которых можно описать то, по отношению

к чему эти законы могли бы быть установлены. Это не наука, а лишь на-

дежда на науку... В настоящее время психология находится в состоянии

физики до Галилея... и химии до Лавуазье...» (James, 1892, р. 468).

52


1.3 Поведенческие и физикалистские направления

1.3.1 Психология как наука о поведении и физических

гештальтах

Начиная с 10-х годов прошлого века изучение образов представлений, восприятия, внимания и мышления резко затормозилось. «Попробуйте

доказать мне, — писал основатель бихевиоризма Джон Уотсон (1878—

1958), — что вы обладаете зрительными представлениями, слуховыми

представлениями или какими-либо другими видами психических (бес-

телесных) процессов. До сих пор у меня есть лишь ваши невероятные и

решительно ничем не подкрепленные заявления, что вы обладаете всем

этим. Наука же нуждается в объективных доказательствах, которые

только и могут служить надежной основой для ее теорий» (Watson, 1928, р. 75). Американский бихевиоризм и немецкая («берлинская») школа

гештальтпсихологии независимо друг от друга, но практически одновре-

менно предприняли попытку построения психологии как естественно-

научной дисциплины.

Появление бихевиоризма было связано, во-первых, с критикой вунд-

товской психологии, которую прагматизм вел начиная с 1880-х годов. Уже

тогда Чарльз Пирс отрицал прямую доступность знания о внутреннем

мире: «Нет оснований для веры в возможность интроспекции, и, следо-

вательно, единственный способ изучения психологических вопросов со-

стоит в анализе внешних фактов» (Peirce, 1931 — 1958, ν. 3, p. 47). К концу

жизни эта точка зрения стала оказывать все большее влияние и на Джейм-

са, хотя ни тот, ни другой не отрицали традиционное понимание предме-

та психологии как науки о феноменах сознания. Вторым, собственно на-

учным источником и даже образцом методологии исследования стали

работы Нобелевского лауреата (1901 года) по физиологии Ивана Петро-

вича Павлова (1849—1936), доказавшего возможность исследования на-

учения (формирования условных рефлексов) в рамках строго объективно-

го, физикалистского анализа поведения. Именно Павлов стал штрафовать

своих сотрудников за использование менталистской, то есть основанной

на понятиях психологии сознания терминологии. Наконец, третьим, прежде всего историко-культурным фактором стала популяризация в

США (в результате активной поддержки ученика Вундта Стэнли Холла) идей создателя психоанализа Зигмунда Фрейда (1856—1939) и его после-

дователей18.

18 В том, что касается собственно экспериментальных исследований познавательных

процессов, вызывает понимание позиция Эйнштейна, отмечавшего, что он ценит Досто

евского как ученого, а Фрейда как писателя. Психоанализ оказал, однако, заметное вли

яние" на современные теоретические модели памяти и внимания, особенно на так назы

ваемый энергетичесий подход, рассматривающий внимание в качестве недифференциро

ванного «пула ментальных ресурсов» (см. 4.3.1). Кроме того, в своем раннем «Проекте

научной психологии» Фрейд (Freud, 1895/1981) предсказал современное значение нейро-

сетевых и нейрогуморальных исследований (см. 2.3.3 и 9.4.3).

53


Хорошим примером могут служить работы ученика Джеймса, видно-

го представителя функционализма Эдварда Л. Торндайка, сформулиро-

вавшего три общих закона научения у человека и животных: 1) закон эффекта — реакции на некоторую ситуацию («стимул»), ко

торые получают положительное подкрепление, постепенно зак-, репляются и становятся привычными ответами на эту ситуацию; 2) закон готовности — серия последовательно подкрепляемых реак

ций постепенно образует цепной рефлекс;

3) закон упражнения — ассоциативные связи между стимулами и

реакциями укрепляются при повторении и ослабевают при его

отсутствии.

С помощью этих законов, как считал Торндайк, можно объяснить ус -

ложнение поведения в процессах развития, не прибегая к традиционной

терминологии психологии сознания. Законы научения Торндайка стали

основой для описания процессов так называемого оперантного научения

в бихевиоризме и необихевиоризме (см. 1.3.2).

Гештальтпсихология была более радикальным направлением психо-

логической мысли, чем бихевиоризм. Уотсон и его наиболее известный

последователь Б.Ф. Скиннер (1904—1992) не сомневались в валидное™

аналитического метода, восстанавливая в терминах стимулов и реакций

сенсуалистскую модель пассивного («пустого») организма. Основатель

гештальтпеихологии Макс Вертхаймер (1880—1943) и его наиболее из-

вестные последователи (В. Кёлер, К. Коффка, К. Левин, К. Дункер) по-

лучили широкое философское и естественно-научное образование. В

философии гештальтистов привлекали идеи Канта об априорных формах

созерцания, а также современной им феноменологии. Образцом науч -

ных исследований стала физика. Институт психологии Берлинского

университета, созданный при поддержке ректора этого университета

Гельмгольца, был (и до сих пор остается) частью физического факульте-

та. Коллегами гештальтпеихологов по факультету были Нобелевские ла-

уреаты по физике Макс Планк и Альберт Эйнштейн. Это, в частности, позволило Вертхаймеру провести основанный на личных беседах с Эйн-

штейном анализ истории создания теории относительности (см. 8.3.2).

Физическая наука в целом находилась тогда в состоянии беспрецедент-

ного подъема. Ее понятия, прежде всего понятие поля, не могли не быть

привлекательны для людей, которые были способны ими воспользовать-

ся. Это объясняет многое в том, что и как гештальтисты собирались из-

менить в психологии.

Они не только отказались от терминологии менталистской психологии, но и выдвинули программу изучения априорных качеств целост-ностных

форм — Gestaltqualitaeten, описанных ранее в физике Э. Махом и в философии

учеником Брентано Христианом фон Эренфельсом. Таким качеством

целостности, например, обладает мелодия. Она легко узнается нами при

проигрывании в другом музыкальном ключе, хотя при -. этом меняются

все физические звуки, а следовательно, и предполагае-


мые сенсорные составляющие восприятия (или «ощущения»). Целост-

ным гештальтом является любое наше восприятие, так как воспринима-

емая картина неизбежно организуется нами на имеющую «характер

предмета» (и феноменально как бы выступающую вперед) фигуру и име-

ющий «характер субстанции» (и как бы продолжающийся за фигурой) фон. Само описание фигуры и фона было введено ранее в психологию

датчанином Эдгаром Рубином — одним из учителей создателя кванто-

вой механики Нильса Бора. Гештальтпсихологами были выявлены ос-

новные закономерности такого разделения. С их точки зрения, разделе-

ние феноменального (воспринимаемого) поля на фигуру и фон —

объективный процесс, определяемый так называемыми законами пер-

цептивной организации.

Первоначально Вертхаймером было выделено 6 таких законов, ко-

торые затем стали объединять в некоторый единый «закон прегнантно

-сти». Объекты, которые

1)

расположены близко друг к другу («закон близости»),

2)

имеют похожие яркостные и цветовые характеристики («сходства»), 3)

ограничивают небольшую, замкнутую («замкнутости»)

4)

и симметричную область («симметрии»),

5)

естественно продолжают друг друга («хорошего продолжения»), 6)

движутся примерно с равной скоростью в одном направлении («об

щей судьбы»),

скорее будут восприняты как единое целое, или фигура, а не как разроз-

ненные элементы среды, или фон (рис. 1.2А)19.

Надо сказать, что в психологическом сообществе гештальтисты были

настоящими «возмутителями спокойствия». Прежде всего они высмеяли

попытки описания ощущений как «сырых» элементов сознания. В этой

критике Вольфганг Кёлер (1886—1967) во многом опирался на более

ранние соображения Канта (см. 1.1.3). Далее, в лице Курта Коффки

(1886—1941) гештальтпсихологи выступили против умозрительной кон-

цепции «уровней сознания» («эйдетики») марбургской психологической

школы (эта концепция позднее стала официальной психологической

доктриной национал-социализма — см. 5.3.1). Они критиковали попыт-

ки объяснить целостность восприятия существованием некоторых

иерархических более высоких образований, объединяющих нижележа-

19 Разделение на фигуру и фон не только универсально для нашего восприятия (при

сутствуя, например, в восприятии музыки — Sloboda, 2003), но и далеко выходит за рамки

перцептивных эффектов. Так, в эмоциональной сфере ему соответствуют понятия «чув

ство» и «настроение». В начале 21-го века это различение продолжает оставаться одной

из важнейших проблем психологии, лингвистики и когнитивной науки в целом (см. 3.3.1, 7.3.2 и 8.1.2). Хотя новые исследования во многом дополняют классические взгляды, их

основное содержание остается неизменным, за одним исключением. Описывая законы

перцептивной организации, гештальтпсихологи пытались избежать использования мен-

талистского термина «внимание». Современными авторами те же самые эффекты зачас

тую трактуются как проявление внимания (см. 4.2.2).

55


Рис. 1.2. Примеры перцептивной организации: А. Законы близости, сходства, хорошего

продолжения и симметрии; Б. Какой хорошо знакомый объект содержится в данной

конфигурации?

щие элементы или процессы (именно так объясняли возникновение ка-

честв гештальта австрийские психологи, представители школы Граца

А. Майнонг и В. Бенусси). Аналогично, один из оппонентов гештальт-

психологии Г.Э. Мюллер предположил, что образование гештальтов —

результат быстрых сдвигов фокуса внимания от одних элементов к дру-

гим по типу процесса сканирования, встречающегося в современных

моделях переработки информации человеком (см. 3.2.1). Уже в случае

восприятия слов, как считал Кёлер, это требует чрезмерно сложного уп-

равления — в дополнение к отдельным актам внимания к буквам нужен

еще один акт для объединения их в целое. Целое первично по отноше-

нию к элементам, подобно тому как кантианские категории простран-

ства и времени первичны по отношению к любому акту восприятия.

В своих работах гештальтпсихологи не уставали критиковать метод

аналитической интроспекции, отрицали роль прошлого (ассоциативно-

го) опыта и сильно сомневались в полезности таких центральных для

традиционной психологии сознания понятий, как «ощущение», «внима-

ние» и «бессознательные умозаключения». Не ограничиваясь критичес-

ким анализом, гештальтпсихологи обосновывали свои утверждения с

помощью простых демонстративных примеров. На рис. 1.2Б показана

конфигурация, содержащая некоторый, очень хорошо известный каждо-

му читателю из прошлого опыта объект. Однако практически никому не

удается спонтанно его обнаружить (речь идет о цифре «4» на пересече-

нии горизонтальной линии и двух окружностей). Данный эффект мас-

кировки знакомого объекта объясняется тем, что законы перцептивной

организации (в данном случае речь идет о законе хорошего продолже-

ния) несоизмеримо сильнее влияют на структурирование нашего вос-

приятия, чем прошлый опыт и предположительно связанные с ним «ас-

социативные тенденции».

56


Новизна исследовательской программы гештальтпсихологов состо-

яла и в том, что они призывали двигаться «от сложного к простому», а не

«от простого к сложному» (см. 1.4.2). С этой точки зрения можно срав-

нить элементаристский подход к объяснению решения задач в вюрц-

бургской школе и особенно в бихевиоризме с пониманием мышления

гештальтпсихологами. Для них мышление было процессом, имеющим, подобно мелодии, начальные, промежуточные и финальные фазы. Ос-

нову финальной фазы составлял инсайт (английский перевод немецко-

го термина Einsicht) — целостное переструктурирование проблемной си-

туации, после которого решение становилось очевидным. Решение

задач по типу инсайта у животных было обнаружено Кёлером в его ис-

следованиях интеллекта человекообразных обезьян (шимпанзе вида Pan trogloditis), которые проводились им во время интернирования на остро-

ве Тенерифе с 1913 по 1920 год. Творческий характер мышления челове-

ка был особенно убедительно продемонстрирован на материале реше-

ния задач одним из учеников Вертхаймера и Кёлера, Карлом Дункером

(1896-1940)20.

Результаты этих работ имели фундаментальное общеметодологи-

ческое значение. Они первыми показали, что обходные пути часто ко-

роче прямых, а простые решения неадекватны в сложных ситуациях или

в стратегической перспективе (см. 8.3.2 и 8.4.2). Такое понимание мыш-

ления разительно отличалось от описания процессов решения задач их

современниками и главными оппонентами — бихевиористами, которые

считали, что процессы решения задач основаны на механическом по-

вторении проб и ошибок. В конце жизни Вертхаймер и Дункер заинте -

ресовались проблемой природы морали и человеческих ценностей, под-

готовив своими работами условия для возникновения гуманистической

психологии. Берлинская школа довольно быстро стала элитарной группой

внутри мировой психологии. Не случайно столь тесными были много-

летние научные и личные контакты гештальтпсихологов с ведущими

американскими психологами, Э. Толменом (см. 1.3.3) и Дж.Дж. Гибсо-

ном (см. 9.3.1), а также с представителями Московской школы культур-

но-исторической психологии во главе с Л.С. Выготским и А.Р. Лурия

(Scheerer, 1980).

1.3.2 Опыт галилеевской перестройки психологии

Как известно, однако, многие гештальтпсихологи, прежде всего Кёлер, были сторонниками крайней формы физического редукционизма, по-

лучившей позднее название теории идентичности психики и мозга (см.

20 В наиболее известной из дункеровских задач испытуемым предлагалось найти ме

тод разрушения раковой опухоли внутренних органов с помощью внешнего источника

радиации без повреждения здоровых тканий (см. 8.2.1).

57


9.1.3). Факторы, определяющие динамику гештальтов, были переведены

ими из области психических феноменов — «феноменального» — в об-

ласть физико-химических процессов, разворачивающихся в коре голов-

ного мозга. В философском плане гештальтпсихологи придерживались

представления о тройном изоморфизме — структурной идентичности фи-

зических, физиологических и психических процессов. В перспективе они

надеялись свести феноменальные явления к состояниям мозга. Если нет

психологических законов, которые не были бы одновременно законами

процессов в нервной системе, то достаточно полное описание состоя-

ний живого человеческого мозга должно позволить до последней дета-

ли восстановить субъективные переживания. Законы внутренней пси-

хофизики (то есть законы отношений физиологических и психических

процессов) мыслились при этом по типу законов, описывающих огром-

ный класс физических процессов: от формирования кристаллов в пере-

насыщенном растворе до образования галактик21.

Именно эту черту гештальттеории — стремление найти единообраз-

ное объяснение для, казалось бы, совершенно различных феноменов —

и относил к примерам так называемого «галилеевского способа обра-

зования понятий» сотрудник кёлеровского института Курт Левин

(1890—1947). В программной статье, опубликованной в органе нового

философского направления — неопозитивизма — журнале «Познание»

(«Erkenntnis»), Левин (Lewin, 1930/31) призвал окончательно преодо-

леть пережитки аристотелевского мышления в психологии. Эта статья

сразу же была переведена на английский язык и стала известна значи -

тельно более широкому кругу психологов на Западе, чем другие круп-

ные исследования причин первого кризиса психологии — например, так и оставшаяся непереведенной книга Бюлера (Buehler, 1927) или во-

обще не публиковавшаяся в течение нескольких десятилетий методоло-

гическая работа Л.С. Выготского (1982—1984).

Статья Левина начинается с анализа методологических принципов

физики Нового времени. Он подчеркивает здесь отказ от телеологичес-

ких объяснений и качественных, чаще всего дихотомических классифи-

каций, характерных для физики Аристотеля. Выявление общих («гено-

типических») законов типа закона свободного падения, к которым

можно свести различные группы феноменов, он называет гомогенизаци-

ей. Считая значительную часть современной ему психологии еще арис-

тотелевской, Левин отмечает, что помимо гештальтпсихологии галиле-

евские тенденции характерны для бихевиоризма и рефлексологии.

Наибольшей похвалы удостоен психоанализ: «В области психологии

21 Кёлер (Koehler, 1924) в своей работе о физических гештальтах указывает и адекват

ный, с его точки зрения, математический аппарат. Речь идет о разновидности дифферен

циальных уравнений, созданных французским математиком Пьером Симоном Лапласом.

То, что эта новая «мировая формула» порождает гармонические функции, завершает кар-

58

тину основанного на эстетической эвристике физического редукционизма.


потребностей, аффектов и характера учение Фрейда... устранило грани-

цы между нормальным и патологическим, между повседневным и чрез-

вычайным и тем самым наметило гомогенизацию всей психологии, ко-

торая... уже сейчас может быть поставлена рядом с гомогенизацией

"земного" и "небесного", осуществленной физикой Нового времени»

(Lewin, 1930/31, S. 446). В конце статьи Левин демонстрирует возмож-

ность объяснения поведения ребенка с помощью векторной алгебры и

намечает перспективу использования топологии для разработки теории

личности. Психология, по мнению Левина, подошла к историческому

моменту галилеевской перестройки ее понятийного аппарата.

Работа Левина является примером применения идей неопозитивиз-

ма, или логического позитивизма. По своей направленности неопози-

тивизм является продолжением линии эмпиризма, современной его

формой. В результате создания теории относительности и квантовой

механики — великих революций в физике начала 20-го века — предста-

вители этого направления (М. Шлик, Р. Карнап, Р. Райхенбах и др.) выдвинули задачу очистить язык науки от остатков ненаучных, мета-

физических понятий. Они утверждали, что осмысленными научными

высказываниями являются лишь два класса утверждений: логико-мате-

матические высказывания, валидность которых оправдана соответству-

ющими формальными правилами, и так называемые «протокольные

предложения» — констатации, непосредственно проверяемые физичес-

ким наблюдением.

На рис. 1.3 показана общая, восходящая к Канту схема критическо-

го реализма. Позитивист может считать себя находящимся либо в ле-

вой, либо в правой части этой схемы, одновременно отрицая как мета -

физический вопрос о существовании чего-либо по другую сторону

трансцендентального барьера. Соответственно, «протокольные пред-

ложения» будут проверяться либо физическими, либо интроспектив-

ными наблюдениями. Такие предшественники неопозитивизма, как

Беркли, Юм и Мах, находились на субъективно-идеалистических по-

зициях. Склонность к солипсизму была характерна и для ранних эта-

пов развития неопозитивизма. Но затем господствующей стала линия

физикализма: утверждалось, что все научные высказывания можно пе-

ревести на некоторый объективный язык, описывающий физические

события. Этот подход был распространен его основателями и на пси -

хологию, где встретил полное понимание, подготовленное общей не-

удовлетворенностью положением дел в традиционной психологии со-

знания. Особенно сильное влияние на психологию оказал операционализм —

разновидность неопозитивизма, разработанная американским физи-

ком П. Бриджменом. Согласно этому автору, значение всякого понятия

исчерпывается описанием физических операций (например, инструк-

ций для измерения), с помощью которых может быть проверена пра-

вомерность его использования.

59


Трансфеноменальный мир

Феноменальный мир

о р г а н и з м

,ЦПФС

с критически-

феноменальный

ми

внешний мир

Рис. 1.3. Общая модель критического реализма (по: Bischof, 1966). ОЧ — органы чувств, СМ — схема мира, СТ — схема тела, ЦПФС — центральные психофизиологические

структуры; 1, 2, 3 — процессы, включенные соответственно в непосредственное воспри-

ятие, физическое и нейрофизиологическое исследование; А — то, что относится к

внешнему миру, или схеме мира; Б — то, что относится к организму, или схеме тела; а —

сенсорно-перцептивные процессы; б — рациональное мышление.

Со времени левиновского призыва перестроить понятийный аппа-

рат психологии «по Галилею» прошло более 70 лет, и можно утверждать, что стремление свести качественно различные феномены к возможно

меньшему числу фундаментальных законов или моделей, формально ха-

рактеризующихся качествами симметрии, сохранения и равновесия, действительно определило облик значительной части мировой психоло-

гии 20-го века, будь это психоанализ с конечной редукцией всех форм

эмоциональной жизни к энергии «либидо», топологическая теория лич-

ности самого Курта Левина или, например, гомеостатическая концеп-

ция психологии развития — «генетическая эпистемология» — швейцар-

ского психолога и биолога Жана Пиаже (1896—1984)22.

60

22 Генетическая эпистемология также многим обязана операционализму Бриджмена.

По словам Пиаже, «...операционализм обеспечивает действительную основу для связи

логики и психологии. С тех пор как логика основывается на абстрактной алгебре и зани-

мается символическими преобразованиями, операции... играют в ней чрезвычайно важ-

ную роль. С другой стороны, операции — актуальные элементы психической деятельно-

сти, и любое знание основывается на системе операций» (Пиаже, 1969, с. 579).


Наиболее явное влияние логический позитивизм оказал на необи-

хевиоризм, видные представители которого Эдвард Толмен (1886—1959), Кларк Халл (1884—1952) и С.С. Стивене (1906—1973) посвятили анализу

этого философского направления специальные работы. Историческая

заслуга самого необихевиоризма состоит в том, что он впервые

поднял культуру гипотетико-дедуктивного экспериментирования в

психологии до уровня физико-химических наук (напомним, что у Вунд-

та и гештальтпеихологов исследования имели еще характер отдельных

демонстраций). В стремлении показать научную строгость нового под-

хода Халл даже построил изложение своей версии теории научения в

форме гипотетико-дедуктивных постулатов, явно повторяющей струк -

туру «Принципов» Ньютона.

В необихевиоризме также весьма отчетливо выступила и тенден-

ция к гомогенизации различий. Так, длительное время в употреблении

был один-единственный принцип (вместо трех законов Торндайка —

см. 1.3.1), объяснявший все виды поведенческого (оперантного) науче -

ния: «Комбинация стимулов, сочетавшаяся с некоторым движением, при повторном появлении увеличивает вероятность возникновения

того же движения». Удивительным образом в этой формулировке нет

упоминания ни специфики (например, модальности) стимулов, ни ха-

рактера (а тем более цели!) самого движения. Утверждение сделано в

форме констатации абстрактного отношения двух переменных. Исклю-

чались и какие-либо межвидовые различия: «Я убежден, — писал Тол-

мен, — что абсолютно все существенное для психологии... может быть

установлено в ходе упорного... анализа поведения крысы в... лабирин-

те» (Tolman, 1938, р. 34). Наконец, Б.Ф. Скиннер приводит в одной из

своих работ три очень похожие кривые научения, отмечая в подписи к

рисунку, что одна из них принадлежит голубю, другая — крысе, а тре-

тья — обезьяне. «Кошка, собака и человеческий ребенок могли бы до-

бавить другие кривые к этому рисунку» (Skinner, 1959, р. 374).

1.3.3 Второй кризис научной психологии

Начав с гаяилеевских претензий на научное объяснение феноменального мира и

поведения, оба ведущих направления зарубежной психологии середины 20-го

века пришли вскоре к отрицанию ведущих постулатов. Так, в частности, выяснилось, что законы образования гештальтов не только не всеобщи, но не

распространяются даже на те феномены, по отношению к которым они

первоначально были сформулированы. Оптико-геометрические иллюзии

оказались зависящими от культурных факторов (Лурия, 1974) и, как стало

выясняться в последнее время (см. 3.4.1), от характера осуществляемых по

отношению к объектам действий. Нейрофизиологические исследования, в

свою очередь, не подтвердили идеи физикалистского редукционизма в его

кёлеровском понимании (При-брам, 1980). Вместо единого, описываемого

лапласовскими уравнения- 61


ми закона целостности уже в 1930-е годы насчитывалось свыше ста за-

конов перцептивной организации (Helson, 1933). Сегодня для нас геш-

тальтпсихология — это не грандиозное обобщение закономерностей

физических, физиологических и психических процессов, а множество

изолированных, хотя подчас и чрезвычайно любопытных феноменов. ■

Еще более демонстративную неудачу потерпел необихевиоризм.

Накопленные в результате исследований данные заставили пересмот-

реть предположение об атомарной, сенсомоторной (ассоциативные це-

почки пар «стимул-реакция») основе научения. Так, оказалось, что

крысы, постепенно научившиеся пробегать лабиринт, сразу же находят

нужный путь, если им неожиданно приходится преодолевать его

вплавь. Очевидно, основой навыка не могут быть просто цепочки зау-

ченных зрительно-двигательных связей, поскольку они полностью ме-

няются при изменении характера движений. Вероятной основой могло

бы быть некоторое более абстрактное топографическое знание, своего

рода когнитивная карта лабиринта (см. 6.3.2). Точно так же поисковая

активность животных в лабиринте обычно оказывается не совсем слу-

чайной. Вместо простого накопления совершенно случайных проб и

ошибок наблюдается скорее что-то вроде систематического обследова-

ния участков лабиринта, которое можно сравнить с проверкой одной

частной «гипотезы» за другой.

После подобного операционального введения Толменом понятий

«намерение», «гипотеза», «викарные пробы и ошибки», «когнитивные

карты» критики, прежде всего представитель ортодоксального бихевио-

ризма Э. Газри, усмотрели в этом возвращение к психологии сознания.

Наличие направляющей поисковую активность животного когнитивной

карты, по их мнению, с необходимостью предполагает и существование

внутреннего наблюдателя — гомункулуса — со всеми вытекающими по-

следствиями в отношении бесконечного регресса объяснительных кон-

структов («проблема Юма» — см. 1.1.2).

Эдвард Толмен, разработавший когнитивную теорию поведения (или

так называемый молярный бихевиоризм) и широко использовавший неко-

торые термины психологии сознания, несомненно, был одним из пред-

шественников когнитивной психологии в современном ее понимании. В

его работах нашли отражение гештальтпсихология, взгляды создателя ве-

роятностного функционализма Э. Брунсвика и их общего учителя К. Бю-

лера23. Специфической особенностью необихевиоризма Толмена было

подчеркивание целенаправленности поведения. Но понятие целенаправ-

ленности отсутствовало в галилеевско-ньютоновской модели мира и

фактически представляло собой возвращение к аристотелевскому спо-

23 После защиты диссертации под руководством Гуго Мюнстерберга Толмен в 1913 году

работал у Коффки, а в 20-е годы приезжал в Германию и Австрию для ознакомления с

62

достижениями гештальтпсихологии и консультаций у Бюлера (см. Helson, 1975).


собу мышления. Надо сказать, что это развитие было предсказано Бю-

лером еще в 1927 году в работе о кризисе психологии: «Бихевиоризм

практически (sachlich) не способен определить единицы и упорядо-

ченность наблюдаемой картины поведения, не внося момента направ-

ленности на цель, то есть вне телеологической системы координат»

(Buehler, 1927, S. 37).

Как отмечалось, необихевиоризм служит примером гомогенного

объяснения научения. Это допущение было поставлено под сомнение

не кем иным, как Куртом Л евином (1942/2001), отметившим после не-

скольких лет пребывания в США, что гомогенное объяснение всех

форм научения эквивалентно попытке описать самые разнообразные

химические реакции одной единственной формулой. Еще один видный

гештальтист, Карл Дункер (Dunker, 1939), в работе, посвещенной осно-

ваниям этики, выступил против релятивистской трактовки морали как

закрепленного в результате воспитательных воздействий навыка (см.

1.1.2 и 9.4.1). Этому пониманию противоречат факты гибкости нашего

поведения. Даже в жаркий день никто не станет разгуливать по улицам

города в купальном костюме, вполне пристойном для пляжа. Фотомо-

дель в ателье или пациентка на приеме у врача могут какое-то время, не испытывая обычного при других обстоятельствах чувства стыда, ос-

таваться существенно раздетыми. Сам процесс раздевания, однако, скорее всего, будет происходить за ширмой. Хотя правдивость — одна

из целей нравственного воспитания, мораль позволяет нам быть в раз-

личной степени правдивыми в ситуации беседы у постели тяжело боль-

ного, при ответе на бестактный вопрос или же при вызове в суд для

дачи свидетельских показаний.

Универсальность законов научения была затем опровергнута в ходе

экспериментальных исследований самих американских психологов.

Прежде всего оказалось, что законы научения не могут быть перенесены

на человека: необихевиористские исследования относительно элемен-

тарных форм «вербального научения», продолжившие эббингаузовскую

линию анализа запоминания последовательностей слогов и изолирован-

ных слов, к началу 1960-х годов установили, что решающую роль при

этом играет не чисто механическое повторение стимулов, а психологи-

ческие факторы значимости ассоциативных связей, их осознания и ожи-

дания повторного использования (см. 5.4.2).

Важную роль в судьбе бихевиоризма сыграли первые систематические

исследования поведения животных в естественных условиях, проведенные

европейскими этологами, двое из которых — ученик Бюлера Конрад Лоренц

(1903—1986) и голландец Нико Тинберген (1907—1984) — были удостоены

Нобелевской премии. При детальном анализе поведения с помощью

этологических методов наблюдения вскрылось такое разнообразие форм

научения и столь тонкое их соответствие экологии (типичным условиям

обитания) конкретного биологического вида, что «гарвардский закон

научения» образца 1972 года уже гласил: «При наи- 63


более строго контролируемых условиях проклятое животное делает

только то, что ему хочется!»

Коррекции и многочисленные дополнения к бихевиористским за-

конам научения практически свели на нет их гомогенный характер. При-

мером может служить установленный Дж. Гарсия (например, Garcia,·

McGowan & Green, 1972) новый тип научения, настолько отличающийся

от известных типов условных реакций, что автору открытия (ученику

Толмена) в течение нескольких лет не удавалось опубликовать результа-

ты ни в одном психологическом журнале. Речь идет об избегании крысой

того вида пищи, поедание которой сопровождалось инъекцией слабой

дозы отравляющего вещества. Научение оказалось одноразовым, эффек-

тивным лишь при задержке инъекции на время, не превышающее не-

скольких часов, и распространялось преимущественно на ту пищу, кото-

рая выделялась по вкусу на фоне всего, что животное ело в этот период.

Этот феномен легко понять с телеологических (аристотелевских) пози-

ций, учитывая биологическое значение и временную динамику усвоения

пищи24. Интересно, что отрицательное подкрепление вкуса пищи ударами

электрического тока не приводило к аналогичному обучению, неза-

висимо от того, сколько раз такое подкрепление осуществлялось.

Самый серьезный удар по необихевиоризму был, однако, нанесен

не психологами и биологами, а практически мало кому известным тог-

да молодым лингвистом. Когда Б.Ф. Скиннер в 1957 году попытался в

работе «Вербальное поведение» распространить крайний эмпиризм на

объяснение психологических особенностей речи, ему был дан ответ с

крайне рационалистических позиций. В рецензии на эту книгу Ноам

Хомский (Chomsky, 1959) указал на ряд проблем и протийоречий, воз-

никающих при попытках бихевиористов объяснить те аспекты поведе-

ния человека, которые выходят за рамки простых условных реакций на

отдельные физические стимулы. В самом деле, что является тем физи-

ческим стимулом, который заставляет человека, подошедшего к карти-

не, внезапно сказать: «Рембрандт»? Что было тем прошлым подкрепле-

нием, которое позволяет правильно понять и отреагировать на впервые

слышимый вербальный стимул «Кошелек или жизнь»? Не очень вразу-

мительные ответы необихевиористов на эти вопросы последовали толь-

ко через 13 лет.

Вклад Хомского в создание когнитивной науки этим далеко не ог-

раничился. Он ввел в современную лингвистику, а заодно и в психоло-

гию понятие «правило», с помощью которого можно объяснить, каким

24 Современный бихевиоризм претерпел странную метаморфозу. В последние десяти

летия потребности, фрустрации, антиципации, аппетитные состояния, страхи, любопыт

ство, а также приятные и неприятные эмоции настолько бессистемно заполняют страни

цы немногочисленных журналов этого направления, что возникающие при этом трудно

сти определения понятий оказываются вполне сопоставимыми с трудностями анализа

64

интроспективных отчетов в лабораториях Кюльпе и Титченера.


Рис 1.4. Примеры структур, порожденных повторным применением относительно

простого алгоритма (так называемых L-грамматик — по: Prusinkiewicz & Lindenmayer, 1996).

образом индивид способен понять или «породить» новое, никогда ра-

нее не слышанное им высказывание. В качестве наглядной иллюстра-

ции подобных порождающих, или генеративных возможностей даже

очень простых правил, объединенных в логический алгоритм (програм-

му, или грамматику), мы приводим рис. 1.4, в котором множество эле-

ментов сложных визуальных структур созданы в результате повторного

(рекурсивного — см. ниже) применения всего лишь нескольких графи-

ческих операций. Изменение параметров правил позволяет построить

структуру другого типа, вплоть до создания динамических репрезента-

ций, допустим, изображения дерева на ветру с синхронно гнущимися

ветками и трепещущими листьями!

Эти идеи были применены первоначально в области теоретической

лингвистики и психологии речи. Как подчеркнул американский психо-

лингвист Джордж Миллер, особенно много сделавший для распростра-

нения подхода Хомского в психологии, взрослый человек способен легко

понять более 1020 предложений, что совершенно непонятно, если

исходить из представлений о бессознательном накоплении ассоциаций

или о намеренном заучивании конкретных сочетаний слов. Точно так же

уже в раннем онтогенезе дети всех народов мира обнаруживают удиви-

тельную компетентность и систематичность в области грамматики — при

выстраивании в определенном порядке и согласовании сравнительно

немногих известных им слов при порождении высказываний. То, что ус-

пешность внешнего поведения может зависеть от использования огра-

ниченного числа внутренних, применяемых по отношению к новым си-

туациям правил, далеко выходило за рамки сугубо ассоцианистских

65


объяснительных схем сторонников необихевиоризма и стало одним из

краеугольных положений когнитивной психологии.

Теория Хомского (Chomsky, 1957; 1959), разработанная в эти годы, получила название генеративная (порождающая) грамматика, так как

она имела отношение к порождению и пониманию лишь формальной, синтаксической стороны речи. Содержательная сторона речи — семан-

тика (значение слов) и прагматика (соответствие речи социальной си-

туации общения) — при этом фактически не рассматривалась (как не

рассматривается она и в ряде последующих модификаций концепции

Хомского, которая по сегодняшний день остается центрированной на

синтаксисе — см. 7.3.1 и 7.3.2). В порождающей грамматике различают-

ся два типа правил: правила структурирования фразы (правила переза-

писи) и правила трансформации (рис. 1.5). Те и другие по существу яв-

ляются алгоритмами, позволяющими описать абстрактную глубинную

структуру предложения и создать множество синтаксически (а следова-

тельно, и семантически) правильных парафраз этого предложения —

его поверхностных реализаций.

The tall boy saved the dying woman

(Этот высокий мальчик спас умирающую

женщину)

66


Рис. 1.5. Генеративная грамматика Хомского («стандартная теория»): А. Пример правил перезаписи

(S — предложение, NP — группа существительного, VP — группа глагола, M— прилагательное, N

— существительное, О — артикль); Б. Пример разбора синтаксической структуры предложения; В.

Основные компоненты генеративной грамматики.


Чтобы понять высказывание, нужно прежде всего реконструировать

его глубинную структуру. Так, высказывания «Маша бросила мяч» и

«Мяч был брошен Машей» описывают одну и ту же сцену, несмотря на

различия поверхностного описания, возникающие за счет использова-

ния во втором предложении одного из комплексных правил трансфор-

мации — перехода к пассивному залогу. Возьмем в качестве примера не-

сколько более сложное высказывание «Эта обширная усадьба, ставшая

музеем и исследовательским центром в начале 1970-х годов, когда ее

подарила фонду дочь Лоренца, находилась к югу от города». На этом

примере легко видеть роль глубинной структуры, состоящей в данном

случае из рекурсивно вложенных друг в друга простых фраз25. Ассоциа-

тивные модели понимания бихевиористской психолингвистики в об -

щем случае не способны эффективно справиться с подобными много-

слойными конструкциями. Они стали бы искать референт предиката

«находилась в южной части города» на основании признака линейной

близости в цепочке слов, двигаясь от «Лоренца» к «дочери» и лишь в

последнюю очередь к «дому». В генеративной грамматике проблема

решается автоматически за счет того, что в первую очередь выделяется

многослойная глубинная структура этого сложноподчиненного пред-

ложения.

В своих работах Хомский в явном виде опирался на рационалисти-

ческую традицию, восходящую к Декарту, и даже назвал одну из главных

книг «Картезианская лингвистика» (Chomsky, 1966). Многочисленные

последователи Хомского в лингвистике и за ее пределами попытались

обосновать представление о биологической врожденности абстрактно-

математических правил генеративной грамматики. Так, в одной из пос-

ледних работ Хомский и его коллеги проанализировали системы комму-

никативных сигналов, используемые различными видами животных

(птицами, обезьянами, дельфинами), и пришли к выводу, что при всем

разнообразии и возможности повторов «темы» в этих сигналах отсут-

ствуют признаки рекурсивного вложения фрагментов, составляющего

формальную основу генеративных возможностей человеческого языка

(Hauser, Chomsky & Fitch, 2002). Выдвинутые Хомским в ранних работах

аргументы не только расчистили путь для когнитивного подхода — они

по сегодняшний день сохранили свою актуальность и служат предметом

интенсивных научных споров, уточняющих наши представления о при-

роде языка и познания (см. 2.3.3, 6.1.1 и 7.1.2).

25 Рекурсивное применение некоторой генеративной операции ведет к появлению

структур многослойного (матрешечного) и/или древовидного типов. Оно отличается, тем

самым, от простого повторения этой операции (итерации). Когнитивные исследования

содержат множество указаний на сушествование у человека рекурсивно организованных

репрезентаций в областях, отличающихся от синтаксиса речи, например, при представ

лении пространственного окружения (см. 6.3.1), текстов (по принципу «текст в тексте», см. 7.4.1) и проблемных ситуаций (см. 8.3.2).

67


Итак, в 1950-е годы произошла общая дискредитация бихевио-

ристской программы исследований и психология вторично за свою ко-

роткую историю оказалась в состоянии методологического кризиса (см.

9.1.1). В эти годы в американской социальной психологии и психоло-

гии личности появляются первые когнитивные теории, развиваемые

учениками эмигрировавших в США гештальтпсихологов. Например; ученик Вертхаймера и Кёлера Фриц Хайд ер (Heider, 1958) предположил

в теории когнитивного баланса, что действие побуждается неуравнове-

шенностью отношений между компонентами — знаниями, людьми, группами, вещами — актуальной психологической ситуации. Важную

роль в мотивации поведения играют, по Хайдеру, процессы каузальной

атрибуции — различные субъективные стратегии объяснения причин ус-

пешных и неуспешных действий. Так, успехи близких нам людей мы

скорее склонны объяснять устойчивыми личностными характеристика-

ми («способностями»), тогда как неудачи списываем на случайное сте-

чение обстоятельств (см. 6.4.3 и 8.4.1). Аналогично, ученик Левина

Леон Фестингер (Fesünger, 1957) подчеркнул, в своей теории когнитив-

ного диссонанса, мотивирующую роль несоответствия ситуации имею-

щимся у человека знаниям.

В этот же период в общей психологии проблемами познания про-

должали заниматься с функционалистских позиций Вудвортс и ученик

Бюлера, представитель «вероятностного функционализма» Эгон Брунс-

вик (1903—1955), который отметил, что в силу сложности среды наши

познавательные процессы — от восприятия до мышления — могут быть

лишь вероятностной «игрой в угадывание», чреватой возникновением

иллюзий, как только условия отклоняются от типичных. Он же первым

поставил вопрос об экологической валидности, соответствии условий ис-

следования типичным условиям жизни. Надо сказать также, что сотруд-

ники европейских исследовательских центров, работавшие в области

психологии, вообще не испытали чрезмерного влияния бихевиоризма.

Их исследовательские задачи остались связанными скорее с анализом

роли ментальных репрезентаций в поведении. Все это подготовило в се-

редине 20-го века почву для быстрого когнитивного переворота в психо-

логии. Тот факт, что когнитивный подход оказался вначале ближе к

структурализму, был связан с влиянием кибернетики и теории информа-

ции. Это влияние выразилось в широком использовании компьютерной

метафоры — сравнении человеческого познания с процессами перера-

ботки и хранения информации в электронно-вычислительной машине

(см. 2.1.1 и 2.2.3).

68


1.4 Европейский идеал романтической науки

1.4.1 Романтизм как антитезис позитивизму

Попытки построения психологии по образцу физики и химии, как мы ви-

дели, хотя и привели к созданию основ научной методологии и организа-

ционному отделению психологии от философии, но не обеспечили ее

стабильного развития, которое вновь и вновь ставилось под сомнение с

позиций функционалистских направлений, ориентирующихся скорее на

биологические дисциплины, а также со стороны ценностно-ориентиро-

ванных подходов: от ранней «понимающей» психологии до многочислен-

ных вариантов гуманистической психологии второй половины 20-го века.

Действительно, две особенности традиционной картезианско-локков-

ской парадигмы психологии — физикалистский атомизм (редукционизм) и имплицитная антропология абстрактно-изолированного субъекта — да-

леко не бесспорны26. Последняя особенность этой традиции характерна

не только для общей, но даже и для социальной психологии, в которой

другие люди длительное время трактовались как переменные, хотя и вли-

яющие непосредственно на исход эксперимента, но обычно рассматри-

ваемые вне специфического культурно-исторического контекста.

В этом разделе мы попытаемся описать другой источник идей со-

временной когнитивной науки, включая и когнитивную психологию.

Эта, отчасти альтернативная линия влияния прорисовывается значи-

тельно менее четко, чем линия, ведущая к позитивизму и неопозити -

визму. Ее истоки следует искать в конце 18-го века, когда в европей-

ской культуре возникла широкая негативная реакция на наметившиеся

итоги Просвещения и на Новое время в целом. Одним из первых с при-

зывом вернуться к естественному состоянию человека и общества выс-

тупил Жан Жак Руссо. Концентрированное выражение эта реакция на-

шла в таком получившем максимальное выражение в первой половине

19-го века общекультурном явлении, как романтизм.

Можно выделить четыре принципа, отличающие эстетику роман-

тизма от других современных ему культурных течений. Первый прин-

цип состоит в подчеркивании сложности, часто загадочности мира, а не

раздробленности на атомарные элементы. Для романтиков (как ранее

для Аристотеля и впоследствии для гештальтпсихологов) целое, безус-

ловно, больше суммы частей. Признаком этого отношения служит ис-

пользование прилагательного «живой»: живая природа, живой организм, живое слово. Вторым принципом является подчеркивание активности и

26 Субъективно-индивидуалистический оттенок имеет и вся лексика обычного язы

ка, относящаяся к процессам познания. Однако, по всей видимости, так было не все

гда: Примером может быть русское «со-знание» или английское «consciousness» (см. 4.4.3).

На рубеже 4 и 5-го веков Августин отмечал, что латинское «cogito» происходит от соче

тания «co-agito», что можно перевести как «совместно волновать/побуждать/двигать/

действовать».

69


постоянного становления, развития. Вместо поиска «мировой форму-

лы» романтики ищут «мировую душу». Происходит как бы удвоение

мира: в центре внимания романтиков находится не только и не столько

реальное (Istwert), сколько возможное и должное (Sollwert). Развитие

есть целенаправленное и целесообразное изменение природы в направ-

лении воплощения моральных и эстетических идеалов. Третий прин-

цип — культурно-историческая специфичность. Стилизованные шот-

ландские баллады, испанские рыцарские романсы (собственно и

давшие название данному направлению) и разнообразные «песни за-

падных славян» составляют прототип ический материал романтической

литературы. Наконец, четвертым принципом, отражающим общие ус -

тановки романтизма, является примат личности, рельефно выражен-

ный в популярной среди романтиков социальной метафоре Шекспира:

«Всякий человек — это малое королевство».

Немецкая идеалистическая философия артикулировала отдельные

аспекты романтического мироощущения. Если философские предше-

ственники романтиков рассматривали сознание как зеркало, пассивно

отражающее падающие на него извне воздействия, то сами романтики

впервые предложили рассматривать его как лампу, освещающую жиз-

ненный путь и формирующую индивидуальный опыт (Abrams, 1953).

В этом же контексте в философии впервые стало подчеркиваться зна-

чение индивидуальной активности. Иоганн Готлиб Фихте (1762—1814) поставил в центр своей философской системы свободное действие и

личность, одновременно попытавшись преодолеть индивидуализм эти-

ческих воззрений Канта (см. 1.1.3). Деятельность получила в работах

Фихте статус надындивидуальной протосубстанции, первичной по от-

ношению к картезианским субстанциям материи и мысли (см. 1.1.1 и

9.1.3)27.

Это новое понимание с блеском выразил основатель романтизма

как художественного течения, поэт и публицист Новалис (Фридрих

фон Харденберг, 1772—1801): «Деятельность и есть собственно реаль-

ность. Понятие личности (нем. Identität) должно включать понятие де-

ятельности. Тому, что я есть, я обязан деятельности. И для деятельнос-

ти справедливо правило, что она должна рассматриваться в ее связях, а не в отдельности. Она всегда есть отношение к предмету и к соб-

ственному состоянию» (Novalis, 1800/1926, S. 403). Свое основное, гео-

логическое образование Новалис получил в Горной академии неболь-

шого саксонского городка Фрайберга. Он впервые стал использовать, наряду с другими геологическими аналогиями, выражение «глубины

27 Подчеркивая «самоцельность» потока деятельности, Фихте вызвал критику исто

риков философии и одновременно предвосхитил последующие феноменологические опи

сания, зафиксированные в таких психолого-философских понятиях, как «поток созна-

70

ния» (Джеймс, 1902) и «опыт потока» (Csikszentmihalyi, 1990).


души», положившее начало психоанализу («глубинной психологии»), а

также поиску различных слоев и уровней психики28. В самой геологии

эта задача называется стратификацией (см. 2.4.3). Геологические на-

ходки окаменелых остатков доисторических животных послужили ос-

новой и для первых, отчасти вполне фантастических эволюционных

гипотез.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770—1831) создал всеобъемлю-

щую концепцию развития и саморазвития надындивидуального «абсо-

лютного духа». Всякое начальное развитие рассматривается в его кон-

цепции как довод — тезис — в некотором нескончаемом споре.

Дальнейшее развитие приводит к противоречию — антитезису, которое

«диалектически снимается» на высшей стадии развития, или синтезисе.

Известный философ, журналист и политический деятель Карл Маркс

(1818—1883) также подчеркивал роль противоречий и деятельности в

изменении мира (прежде всего, современного ему буржуазного обще-

ства), последовательно критикуя механистический материализм. При-

знаками последнего является то, что действительность «берется только

в форме объекта или в форме созерцания, а не как человеческая чувствен-

ная деятельность, практика, не субъективно» (Маркс, т. 3, с. 12). В дея-

тельности человек «не только изменяет форму того, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как

закон определяет способ и характер его действий и которой он должен

подчинить свою волю» (Маркс, т. 23, с. 189).

Наиболее полно принципы романтического движения получили

выражение в натурфилософии, или философии природы, разработанной

Фридрихом Вильгельмом Шеллингом (1775—1854). Он полагал, что

различные частные науки связаны между собой круговой зависимос-

тью, в силу чего биология и психология должны играть при объяснении

природы не меньшую роль, чем физика и химия. Эта система междис -

циплинарных взглядов, в известной степени, представляла собой воз-

вращение к рассмотрению природы в духе несколько осовремененного

телеологизма Аристотеля. Мощную поддержку натурфилософии оказа-

ли работы создателя первой целостной концепции эволюции и даже са-

мого термина «биология» Жана Батиста Ламарка (1744—1829), для ко-

торого основным двигателем развития видов было стремление природы

к совершенству. Эти аристотелевские моменты и были потом темати-

зированы, как мы видели выше (см. 1.2.3), Францем Брентано. Уже в

20-м веке работы Брентано оказали влияние, с одной стороны, на фи -

лософскую феноменологию, а с другой — на гештальтпсихологию и

вюрцбургскую школу психологии мышления (см. 1.3.1).

28 Так, по характерному для данного подхода замечанию Л.С. Выготского, в психике

человека «...различные генетические формы сосуществуют, как в земной коре сосуществу

ют напластования самых разных геологических эпох» (Выготский, 1982, т. 2, с. 176).

71


Считается, что к середине 19-го века в результате прогресса физико-

химических наук натурфилософия потерпела полное фиаско. Фактичес-

кая ситуация была более сложной. Примером сочетания научной и на-

турфилософской стратегий исследований стало создание Д.И. Менде-

леевым в 1869 году Периодической системы элементов (понимание при-

чин периодичности химических свойств пришло значительно позже — в

середине следующего, 20-го века). До сих пор остался актуальным по-

ставленный Шеллингом вопрос о том, является ли при всех условиях

безусловно целесообразной методология аналитического редукциониз-

ма, то есть стратегия расщепления изучаемого феномена на все более

дробные составляющие. Один из последних натурфилософов (и один из

первых Нобелевских лауреатов), дрезденский химик В. Освальд выдви-

нул аргумент, повторявшийся многими психологами, от отвергавших ана-

литический подход гештальтистов до U.C. Выготского и его последовате-

лей. Согласно этому аргументу, для объяснения свойств воды (скажем, того, что она позволяет тушить огонь) важно вовремя остановить процесс

анализа на уровне молекулы воды, так как дальнейший анализ, то есть

выделение кислорода и водорода, приводит к выявлению веществ, обла-

дающих совершенно другими свойствами (поддерживают горение). Са-

мой последней по времени попыткой возрождения идеи синтеза частных

научных дисциплин можно считать когнитивную науку (см. 9.4.1).

Редукционизму как одному из приемов объяснения противостоит

стратегия наблюдения, особенно полезная на ранних этапах развития

любой эмпирической науки. Никто иной, как Аристотель дал пример

описания и классификации явлений, направленных на указание их си-

стемных качеств и чуждых стремлению к поспешной редукции. Мате-

риалистическая трактовка качеств объектов, включая те, которые через

две тысячи лет получили название «вторичных»; первое упоминание

перцептивной организации и уровневой организации психики в целом; наконец, критика утверждения, что душа представляет собой «самодви-

жущееся число», — все это заставляет разделить вывод: «Психология

Аристотеля — великая страница в развитии науки о человеческой душе.

Ее проблемы, недостатки, заблуждения исторически объяснимы, ее до-

стоинства удивительны, беспримерны» (Асмус, 1975). Примерно в те же

годы, когда Курт Левин призывал преодолеть пережитки аристотелевс-

кого мышления в психологии, Бюлер в книге «Кризис психологии»

именно в возвращении к Аристотелю видел шанс для выхода из кризи-

са. При этом его вдохновляли не столько описательные установки Ари-

стотеля, сколько телеологический, или телеономный29, характер объяс-

нений. Такие объяснения необходимы при анализе процессов управления, 29 Термин «телеономный» был введен в середине 20-го века этологами, чтобы провес

ти грань между научными представлениями о целенаправленности поведения и иррацио-

налистической концепцией витализма. Характерно, что создатель термина «витальный

порыв» французский философ и психолог Анри Бергсон получил в 1932-м году Нобелев-

72

скую премию по литературе, а не по физиологии.


составляющих, по мнению Бюлера, основную функцию психики в по-

ведении (см. 1.4.3)30.

От Аристотеля путь развития естествознания ведет не только к Га-

лилею и Ньютону, но и к Линнею, Ламарку и Дарвину. Функциональ-

ное, или телеономное объяснение — с характерным и главным для него

вопросом «для чего?» — занимает в биологических и социальных науках

такое же место центральной эвристики, которое в математике и физи-

ко-химических науках занимает эстетическая эвристика симметрии и

внутренней красоты (см. 1.1.1). Функциональное объяснение позволяет

понять картину наблюдаемого поведения не как ассоциативную цепоч-

ку чисто механических реакций на гипотетические атомарные стимулы, а как гибкую структуру процессов, направленных на достижение глав-

ных и промежуточных целей, реализующих прикрывающие маневры, выравнивающих нарушенное в результате собственной активности рав-

новесие, обнаруживающих реликты предыдущих приспособлений и т.д.

Казалось бы, с появлением теории естественного отбора Дарвина и

особенно молекулярной генетики в биологических науках должен был

окончательно возобладать аналитический редукционизм. Однако даже

недавняя расшифровка генома человека не делает биологию полностью

редукционистской, так как невыясненными остаются функции и воз-

можные взаимодействия фрагментов ДНК. Само понятие «ген» претер-

пело значительные изменения с конца 1970-х годов, потеряв былую оп-

ределенность атомарных рекомбинируемых единиц наследования

биологических признаков (Portin, 2002). Накапливается все большее

число наблюдений, свидетельствующих о ко-эволюции биологических и

культурных черт (Mesoudi, Whiten & Laland, 2006 in press). Более того, на

клеточном и субклеточном уровне неожиданно новое звучание приобре-

тают ранние адаптационные идеи Ламарка и его последователей, деся-

тилетиями упоминавшиеся преимущественно в пренебрежительном

контексте. Так, оказалось, что некоторые виды клеток — стволовые

клетки — способны развиваться в разные органы в зависимости от куль-

туры тканей, в которую они помещаются. Сегодня, в начале нового века

и тысячелетия, молекулярная биология и генная инженерия представля-

ют собой не только наиболее передовые в техническом отношении на-

учные дисциплины, но, возможно, и самые романтические из них. Они

30 Ограниченность редукционистской стратегии объяснения подчеркивал В.И. Вер

надский. По его словам, она встречается «в полном объеме у забытых авторов 17-го века.

Таковы представления о социальной физике и социальной механике. ., которые одно время

считались созданием Огюста Конта». Однако в движении человеческого познания «мы, наряду с развитием математики и естествознания, видим колоссальное развитие наук ис

торических. Их существование, столь далекое от математических умозрений и механи

ческих моделей, делает попытки внести эти модели в область социологии столь же мало

вероятными, как делало их в 18-м столетии развитие нового естествознания. К тому же и

сейчас. . математические формулы и механические модели играют роль не большую, чем

прежде, если только мы обратим внимание не на отдельные области знания, а на всю

науку


в


целом»


(Вернадский,


1981,


с.


222—223,


227).

73


непрерывно порождают новые романтические иллюзии — вплоть до

внезапно возникшей вне религиозного или какого-либо иного эзотери-

ческого контекста надежды на физическое бессмертие.

Нередукционистским также является тип объяснения, описываю-

щий происхождение феномена из исторически более ранних форм.

Представители натурфилософии первыми заинтересовались отношени-

ем филогенеза и онтогенеза. Разнообразие форм жизни и принцип раз-

вития были объединены представлением о рекапитуляции, то есть быст-

ром повторении основных фаз эволюции в процессе индивидуального

развития. Дрезденский физиолог, представитель романтической меди-

цины Карл Густав Карус (1789—1869) и основатель эмбриологии Карл

Максимович Бэр (1792—1876) провели исследования, которые позволи-

ли уточнить представление о рекапитуляции. Согласно установленным

законам биологического развития, онтогенез повторяет лишь эмбрио-

нальные, а не взрослые предшествующие формы. Кроме того, развитие

происходит от общего к более специфическому. Эти положения повлия-

ли на взгляды Герберта Спенсера (1820—1903) и Эрнста Геккеля (1834—

1919), видных представителей дарвинизма второй половины 19-го века.

Геккель оставил яркое графическое описание эволюции (см. рис. 1.6). Он

же ввел в науку понятие «экология», играющее важную роль и в сегод-

няшних дискуссиях (см. 9.3.1)31. Некоторые следствия из работ эмбрио-

логов для психологии, лингвистики и нейрофизиологии стали экспери-

ментально анализироваться лишь в последние годы (Deacon, 1996).

Гипотеза рекапитуляции, в форме «биогенетического закона» Гекке-

ля, оказала влияние на научные взгляды первых психологов развития —

Стэнли Холла (1844—1924) и Джеймса Болдуина (1861—1934). Холл по-

пытался прямо сопоставить этапы онтогенеза ребенка с эволюцион-

ным развитием биологических видов. Болдуин, напротив, подчеркивал

роль социальной имитации. У него, кстати, можно найти практически

весь понятийный аппарат разработанной позднее Жаном Пиаже теории

интеллектуального развития (например, такие понятия, как «аккомода-

ция», «ассимиляция», «циркулярная реакция», «схема»...), а также об-

щее представление об умственном развитии ребенка как переходе от

стадии прелогичного к стадии логического, а затем и к стадии «сверх-

логического», или формального мышления (см. 8.1.1). В последнем слу-

чае содержание мыслительных операций перестает играть какую-либо

роль, остается лишь их голая оболочка, или форма — отсюда термин

формальное мышление.

Сам Пиаже (а вместе с ним и наиболее влиятельная в 20-м веке

Женевская школа психологии развития) был убежденным привержен-

31 «Общая наука об отношениях организма к окружающему миру, к которому мы отно

сим все "условиях существования" в широком смысле слова, то есть имеющие как орга-

' 4

ническую, так и неорганическую природу» (Haeckel, 1866/1988, S. 17).


Рис. 1.6. Генеалогическое дерево человечества (по: Haeckel, 1866/1988).


75


цем романтической идеи единства (круговой взаимосвязи) наук и очень

широкой аналогии между филогенезом, историческим развитием науки

и онтогенезом интеллекта ребенка. В основу его теории онтогенеза

было положено представление о спонтанном развитии ментальной ло-

гики в сознании ребенка. Коррективы в эти представления были вне-

сены так называемым культурно-историческим подходом в психологии, создатель которого, Лев Семенович Выготский (1898—1934), подчерк-

нул очевидное различие условий возникновения исходных филогенети-

ческих достижений и культурного развития ребенка в онтогенезе. Обе

теории до сих пор служат примерами двух различных подходов к про-

блемам развития. Как Пиаже, так и Выготский сочетали интерес к пси-

хологии со знаниями других дисциплин, а именно биологии и лингви -

стики. Наряду с основателями психологии (см. 1.2.1), они были одними

из наиболее ярких ранних представителей широкого междисциплинар-

ного направления исследований, которое известно сегодня как когни-

тивная наука.

1.4.2 От натурфилософии к нейропсихологии

Романтизм в культуре и науке неоднократно обнаруживал способность

к модификациям и повторному возникновению. Его влияние оказалось

значительным в случае русской и советской науки. Формирование рус -

ской интеллигенции пришлось на период максимального распростране-

ния романтизма, так что практически все ведущие национальные поэты

19-го века были романтиками. Федор Тютчев, близко знавший Ф.В. Шел-

линга в мюнхенский период своей жизни, оставил выразительное поэти-

ческое описание сути натурфилософии32. Во-вторых, философия марк-

сизма, вобравшая в себя многие положения натурфилософии и

классической немецкой философии, в течение ряда десятилетий была

популярна в стране и даже имела статус государственной идеологии.

Наконец, официальной доктриной искусства в советский период стал

так называемый социалистический реализм. Но поскольку действитель-

ность была не вполне социалистической, этот «реализм» мог быть

либо агитпропом, либо вариантом романтизма. Влияние последнего —

с типичным для романтизма приемом контрастирования обыденного

и загадочного, настоящего и будущего — отчетливо прослеживается у

О.Э. Мандельштама, В.В. Маяковского и Б.Л. Пастернака (см. 8.1.3).

Для русской психологической науки изоляция советского периода

имела множество отрицательных последствий, таких как сравнительно

32 «Не то, что мните Вы, природа: не слепок, не бездушный лик — в ней есть душа, в

ней есть свобода, в ней есть любовь, в ней есть язык». Романтизм и натурфилософия

Шеллинга парадоксальным образом оказали особенно сильное влияние на взгляды русо

фильской части национальной интеллигенции, придерживавшейся позиции уникально-

76

сти и обособленности России (и славянского мира в целом) от Западной Европы.


слабое знакомство с культурой эксперимента, для овладения которой

нужно было бы «переболеть» необихевиоризмом. Но зато при этом со-

хранился романтический настрой и общее представление о целостном

и функциональном характере предмета психологии. Известно, какое

значение придавалось целеустремленности живых систем в советской

психофизиологии Петром Кузьмичом Анохиным (1898—1974) и осно-

вателем современной биомеханики Николаем Александровичем Берн-

штейном (1898—1966). По мнению H.A. Бернштейна, вопрос «для чего?»

имеет при изучении процессов двигательной активности не меньшее

значение, чем вопросы «что?» и «как?». Такой подход совершенно явно

противостоит редукционистским попыткам сведения поведения к ато-

марным, далее не разложимым составляющим: «рефлекс — не элемент

действия, а элементарное действие».

Натурфилософия осталась коротким эпизодом истории филосо-

фии. Однако романтический идеал единой науки не исчез, он продол-

жает оказывать влияние на современные исследования и, по крайней

мере, дважды был назван прямо по имени — крупнейшим лингвистом, одним из основателей так называемой Пражской лингвистической шко-

лы Романом Осиповичем Якобсоном (1896—1982) и, спустя 40 лет, его

коллегой и другом, нейропсихологом Александром Романовичем Лурия

(1902—1977), посвятившем «романтической науке» последнюю главу

своей биографии. Ретроспективно это объясняет многое в их научных

предпочтениях, например, неверие в дарвинизм — как последнее слово

в объяснении эволюции — и довольно прохладное отношение к ориен-

тированной на синтаксис теории порождающей грамматики Хомского.

В их работах по психологии речи, лингвистике и нейролингвистике до-

минировало представление о высокой степени интерактивности различ-

ных компонентов речевой активности, а также отчетливо выступал ин-

терес к семантике и даже поэтике.

О причинах подобного интереса хорошо сказал известный русский

литературовед Михаил Михайлович Бахтин (1895—1975), создавший еще в

предвоенные годы основы теории речевого общения, или мета-лингвистики.

Согласно Бахтину, всякое высказывание, участвующее в процессах живого

человеческого общения и мышления, внутренне диалогично. Строя

высказывание, мы стараемся рефлексивно предвосхитить возможный ответ.

Этот предвосхищаемый ответ, в свою очередь, оказывает воздействие на наше

высказывание — мы парируем возражения, которые предвидим, прибегаем к

оговоркам и т.п. Иными словами, в процессе речевой коммуникации мы

всегда учитываем интеллектуальный и эмоциональный фон восприятия нашей

речи собеседником — то, насколько он осведомлен в ситуации, его знания и

убеждения, его предубеждения, интересы, симпатии и антипатии. Подобный

учет прежде всего определяет выбор жанра высказывания, композиционных

приемов и лишь затем-собственно языковых средств, семантики и синтаксиса

высказывания (см. 6.3.3). Бахтин особо подчеркивал, что для пони- 77


мания наиболее сложных форм речемыслительной деятельности необ-

ходимо исследовать поэтическую речь: «Только в поэзии язык раскрыва-

ет все свои возможности, ибо требования к нему здесь максимальные: все стороны его напряжены до крайности, доходят до своих последних

пределов; поэзия как бы выжимает все соки из языка и язык превосхо-

дит здесь самого себя». Металингвистика Бахтина предвосхитила неко-

торые из числа наиболее интересных современных исследований обуче-

ния (см. 5.4.2), понимания (см. 7.4.1) и мышления (см. 8.1.3).

В конце жизни А.Р. Лурия вспоминал о встречах и спорах с И.П. Пав-

ловым во время их работы в Принстонском университете летом 1932

года. Павлов резко отзывался о работах Кёлера по изучению интеллекта

человекообразных обезьян, так как в этих работах был нарушен галиле-

евский принцип движения от простого к сложному. По его мнению, ос-

новой поведения являются рефлексы, от изучения которых можно было

бы перейти к изучению научения, а затем и к анализу процессов реше-

ния задач. Лурия же пытался защищать романтическую стратегию дви-

жения от сложного к простому. Разумеется, Лурия и его ближайшие

коллеги не были одиноки в их исследовательских установках. В 1950-е

годы канадский психолог Дональд Хэбб (1904—1982), создатель термина

нейропсихология, риторически спрашивал: «Почему психология должна

быть проще, чем ее большие сестры — физика и химия?» И приводил

следующий аргумент: «Большой мозг, как большое государство, не мо-

жет просто делать простые вещи». Действительно, предположение, что

изучаемые психологией феномены сложнее, чем они кажутся на первый

взгляд, во многих случаях оказалось эвристически полезным33.

Хэбб был учеником основателя американской психофизиологии

Карла Лэшли (1890—1958). Своеобразной доминантой исследований

Лэшли был поиск материального субстрата приобретаемого в ходе обу-

чения опыта. Для его локализации он удалял крысам фрагменты коры, проверяя, как это влияет на поиск пути в знакомом лабиринте. Оказа -

лось, что не место удаления, а только общая масса удаленной ткани вли-

яет на навык. Лэшли, таким образом, занял антилокализационистскую

позицию34. Пытаясь объяснить эти данные, Хэбб предложил в класси-

3

В книге о когнитивной науке важно отметить, что приведенное наблюдение, по-

видимому, имеет общеметодологическое значение. Под названием «парадокс изобрета

теля» крупнейший венгерский математик Д. Пойа первым отметил парадоксальные взаи

моотношения простоты и сложности разных уровней описания в науке. Так, для доказа

тельства простых утверждений обычно приходится использовать особенно сложные лем

мы. В современной прикладной логике также показано, что чем эффективнее компью

терная программа, тем более абстрактные идеальные понятия должны использоваться для

ее обоснования (Непейвода, 2000).

34 Если бы, удаляя участки коры подопытных животных, Лэшли двинулся на несколь

ко миллиметров вглубь височных долей, к структурам так называемого гиппокампа, его

мнение о природе мозговых механизмов памяти могло бы быть совсем иным (см. 5.3.2).

Точка зрения на локализацию психологических функций многократно менялась на про-

'·»

тяжении последних 200 лет. Узкий локализационизм доминировал в начале 19-го века —


ческом труде «Организация поведения» (Hebb, 1949) распределенную

модель хранения опыта с помощью множества одновременно активи-

руемых при решении некоторой задачи нейронных (клеточных) ансамблей.

(Эти представления интенсивно используются сегодня в когнитивной

нейрофизиологии, в частности, в так называемых коннекционистских

моделях — см. обсуждение «правила Хэбба» в 2.3.3.) Связь нейронов и

их «коммутаторов», синапсов, может быть, с этой точки зрения, вре-

менной и функциональной, а не только пространственно-анатомичес-

кой. Несколько позднее, уже в 1970-е годы, ученик Лэшли и Кёлера

Карл Прибрам выдвинул предположение о распределенном хранении

информации по голографическому принципу, когда хранение обеспечива-

ется фиксацией интерференционных узоров волн активации в массе

нейронов коры.

Интересно сравнить эти представления со взглядами Лурия. Цент-

ральным для него является понятие функциональной системы. В этом

понятии «функциональность» означает включенность в деятельность, направленность на решение определенных задач (ср. описание «функ -

ционализма» как методологического подхода в 1.2.3 и 1.4.1). «Систем-

ность» означает сложную соподчиненность — координацию — задей-

ствованных мозговых и даже внемозговых («экстрацеребральных») компонентов. В существовании последних нет ничего мистического, речь идет о возможных внешних средствах и источниках поддержки, от

узла на платке и записной книжки до другого человека, готового вме -

шаться и помочь (см. 5.4.1 и 9.3.3). Системность также означает непри-

емлемость как жесткого локализационизма, так и полного отрицания

специализации мозговых структур. Специализация имеется, но она

подчиняется целям действия и может меняться в ходе развития (см.

9.4.1). В результате возможны случаи, когда некоторая мозговая струк-

тура будет включена в целый ряд функциональных систем, а одна и та

же система будет вовлекать в решение задачи в разные моменты време-

ни различные анатомические структуры.

Так, поражение левой теменно-затылочной коры ведет не только к

ошибкам в зрительном восприятии, но и к нарушениям счета про себя, а также к трудностям интерпретации речевых конструкций типа «брат

отца» и «отец брата». С другой стороны, одна и та же задача может ре-

шаться с помощью различных стратегий организации активности, вов-

лекающих разные мозговые структуры. Запоминать можно опираясь на

внешние предметы-знаки, выделяя акустическую ритмику сообщения, а

в период расцвета так называемой френологии, в конце 19-го — начале 20-го века и вновь

в конце 20-го века. В настоящее время вновь возрастает интерес к глобальным механиз

мам (см. 2.4.3 и 9.4.3). Одновременно совершенствование методов нейровизуализации и

метаанализа данных позволяет надеяться на дальнейшее уточнение локализации, вплоть

до выявления функционального значения отдельных архетонических полей коры и дру

гих анатомических структур мозга (например, Brass et al., 2005).

79


также применяя сложные стратегии образного или понятийного кодиро-

вания (см. 5.1.1). Слово можно читать букву за буквой, а равно пытаться

распознать его в целом, как сложный зрительный паттерн, или угадать

из контекста. Все это вовлекает в работу очень разные мозговые струк-

туры, причем различные культуры письменности специфически поддер-

живают лишь некоторые из этих способов. О роли такого культурного

окружения для мозговой локализации развивающихся механизмов реше-

ния тех или иных задач говорят некоторые факты, обнаруженные Лурия

в самом начале его клинической карьеры. Оказалось, что похожие по

локализации травмы мозга имеют разные последствия для русских и ки-

тайцев. В силу опоры на логографическую письменность у китайских

пациентов серьезные нарушения чтения («дислексии») наблюдаются

при поражениях правого, а не левого, как у русских и других европей-

цев, полушария (см. 7.2.2).

Представления Лурия о пластичности и изменении компонентов

некоторой функциональной системы во времени связаны с идеями

Л.С. Выготского. В «Мышлении и речи» Выготский (1934) дал пример

анализа сложного феномена — сопровождающих решение задач вока-

лизаций ребенка, — при котором вопрос о структурной организации

неизменно дополнялся вопросами о функции и происхождении. Струк-

турные особенности речи ребенка (грамматический состав, сокращен-

ность и т.д.) оказались связанными с выполняемой ею функцией (вна-

чале это речь для других, позднее также речь для себя) и с этапами

генетического процесса интериоризации — перехода речи из внешне-

го развернутого плана в полностью свернутый внутренний, то есть

превращение речи из средства коммуникации с другими в средство

планирования и произвольного управления собственной деятельнос-

тью, «внутреннюю речь» (см. 4.4.2 и 9.4.3). Совершенно очевидно, что

на разных этапах этого процесса различными окажутся и мозговые

компоненты соответствующих функциональных систем35.

Вслед за Выготским, Лурия различал натуральные (природные) и

высшие психические функции. Особенностью последних является опос-

редованность речевыми значениями, которая возможна лишь на чело-

веческой стадии развития. Надо сказать, что в этом пункте анализ по-

" В последних своих работах Выготский (1934/1995) обратился к нейропсихологии

развития, попытавшись обобщить закономерности развития и распада психических фун-

кций. Когда психика только формируется в онтогенезе, то высшие функции зависят от

более элементарных, уже сформировавшихся. Поэтому при поражениях развивающегося

мозга ребенка у него преобладают симптомы гибели более высоких функций по сравне-

нию с непосредственно пораженными. При поражении зрелого мозга высшие функции

страдают значительно меньше, так как они уже сформировались и получили определен-

ную автономию. Более того, симптомы нарушений следует ожидать скорее «снизу» от ло-

куса поражения, поскольку теперь элементарные функции находятся под контролем бо-

лее высоких. В этом эскизном описании просматриваются очертания некоторой много-

уровневой концепции психической организации, детали которой стали уточняться лишь

относительно недавно (см. 1.4.3, 8.4.3 и 9.4.2).


следствий мозговых поражений продемонстрировал недостаточность

двухуровневой классификации Выготского и Лурия, весьма похожей на

более ранние попытки разделения элементарных и высших, опосредо-

ванных речью процессов (близкое различение встречается уже у Вунд-

та — см. 1.2.2). В частности, некоторые из обследованных А.Р. Лурия

пациентов сохраняли способность к интеллектуальной, творческой де-

ятельности, несмотря на массивные нарушения речи, а внутри речевых

функций были выявлены относительно более сложные феномены (та-

кие как основанная на метафорическом использовании значений по-

этическая речь или, скажем, ирония), явно свидетельствующие о мно-

гоуровневой организации самих процессов речевой коммуникации (см.

7.4.1). Недостаточно дифференцированным, конечно, является также

первоначально использовавшееся Выготским и Лурия описание пер-

цептивных и сенсомоторных процессов просто как натуральных психи-

ческих функций.

1.4.3 Вклад физиологии и психологии деятельности

Уточнение взглядов Выготского и Лурия в направлении разработки бо-

лее реалистических, многоуровневых представлений об организации

психических процессов возможно, если обратиться к научному насле-

дию их ближайших коллег — одного из создателей современной биоме-

ханики Николая Александровича Бернштейна и автора психологической

теории деятельности Алексея Николаевича Леонтьева (1903—1979). Ос-

тановимся сначала на научном наследии первого из этих авторов. Свою

концепцию Бернштейн называл физиологией активности. Его вклад в

когнитивную науку прежде всего связан с анализом того, что обычно

считается «низшими» психофизиологическими функциями, а именно с

изучением разнообразных вариантов и форм двигательного взаимодей-

ствия с окружением. В 1947 году он опубликовал монографию «О пост-

роении движений», в которой обобщил опыт диагностической и реаби-

литационной работы советских нейропсихологов во время Второй

мировой войны. Эта книга содержит описание четырех эволюционных

уровней построения движений, от простейшего, субкортикального уров-

ня палеокинетических регуляций А до полностью кортикального уровня

предметных действий D.

В таблице 1.1 представлено очень краткое «резюме» уровневой ар-

хитектуры сенсомоторных процессов, как ее понимал Бернштейн. На-

ряду с выполняемой каждым из уровней функцией указаны также ос-

новные мозговые механизмы. В классической монографии 1947 года

можно найти обсуждение эволюционного происхождения некоторых из

этих механизмов, их взаимосвязи с экологией больших биологических

классов животных и, в особенности, симптомов выпадения отдельных

уровней при локальных мозговых поражениях и различных заболевани-

ях нервной системы у человека. Ближе к концу этой книги мы попыта-

81


Таблица 1.1. Уровни построения движений (по: Бернштейн, 1947) Уро-

Название

Функция

Субстрат

вень

D

Предметные

Движения, с учетом

Ассоциативные зоны

действия

специфики предметов,

теменных и фрон-

например, рабочих

тальных зон коры

инструментов

С

Пространственное

Разовые целевые дви-

Новая часть базаль-

поле

жения, соотносимые с

ных ганглиев (стриа-

метрикой пространства тум) и проекционные

зоны коры

В

Синергии

Ритмические движе-

Таламус и древняя

ния, перемещающие

часть базальных

организм как целое

ганглиев (глобус

паллидум)

А

Палеокинетические

Регуляция тонуса,

Стволовые отделы

регуляции

простейшие защитные

головного мозга и

и вестибулярные

спинной мозг

рефлексы

емся представить несколько осовремененную модель уровневои архи-

тектуры, позволяющую рассматривать не только построение движений, но и «построение образа» — координационные механизмы когнитивных

процессов (см. 8.4.3).

Подход Бернштейна на десятилетия опередил свое время и во мно-

гом опирался скорее на смелые предположения, чем на проверенные

данные. Надо сказать, что сам принцип одновременного рассмотрения

мозговых механизмов и их функциональных проявлений начинает ут -

верждаться в когнитивной науке только в последние годы (см. 2.4.1 и

9.1.3). Бернштейн не мог, даже если бы и поставил перед собой эту

цель36, распространить уровневый нейропсихологический анализ на

собственно познавательные процессы, которые в то время оставались

почти неизученными. Он, однако, отмечал возможное существование

«одного или двух» уровней высших символических координации («коорди-

нации группы Е»), специфически связанных с речью и мышлением.

Например, круговое движение руки учительницы, в процессе объясне-

82

36 Свидетельством интереса H.A. Бернштейна к познавательным процессам, прежде

всего восприятию и памяти, является его опубликованная лишь совсем недавно (Бернш-

тейн, 2003) монография второй половины 1930-х годов. Эта работа свидетельствует о его

хорошем знании гештальтпсихологии и о тесных научных контактах с Л.С. Выготским и

А.Н. Леонтьевым.


ния геометрической теоремы рисующей на доске окружность, находит-

ся под контролем подобных символьных координации. Очень похожее

движение руки гимнастки при выполнении спортивных упражнений, напротив, будет контролироваться значительно более низким уровнем

синергии (уровень В). Номенклатура задействованных мозговых меха-

низмов определяется, таким образом, «смысловой стороной» стоящей

перед субъектом задачи.

К сожалению, вскоре после опубликования эта классическая моно-

графия Бернштейна была запрещена в Советском Союзе, а сам автор по-

терял возможность работать. Причиной была критика Бернштейном те-

ории условных рефлексов Павлова в ее догматической интерпретации, характерной для конца 1940-х годов. Поэтому концепция уровней пост-

роения движений не получила должного развития и, по сравнению с дру-

гими идеями Бернштейна (см. 9.3.2), осталась почти незамеченной в ми-

ровой психологической литературе. «Сверхзадача» нашей книги состоит

в том, чтобы восполнить, насколько это возможно, данный пробел, по-

казав перспективность уровневого подхода к данным, накопленным в

когнитивных исследованиях, в частности, в центральной для когнитив-

ной науки области высших форм понимания и мышления (см. 3.4.2,5.3.3

и 8.4.3).

Другой влиятельной концепцией, получившей широкое распрост-

ранение в советской психологии 1960-х годов, была теория деятельнос-

ти А.Н. Леонтьева. Эта теория разделяет поток активности человека на

три взаимодействующих слоя:

1)

деятельности, имеющие молярный характер и направленные на до

стижение стратегических, часто неосознаваемых мотивов (вопрос

«для чего?»);

2)

действия, направленные на достижения промежуточных, осознава

емых целей (вопрос «что?»);

3)

более дробные, тактико-технические операции, которые приспосаб

ливают действие к конкретным условиям достижения цели и в при

вычных условиях не осознаются (вопрос «как?»).

Для когнитивной психологии особенно существенна постановка

Леонтьевым вопроса о возможной расчлененности высших психичес-

ких функций на две подсистемы. По Выготскому и Лурия, специфика

этих функций состоит в том, что они опосредованы речевыми значени-

ями. В 1940-е годы Леонтьев провел важное различение между значением

и смыслом. Оно внешне напоминает некоторые различения в формаль-

ной логике и семиотике, однако фактически отлично от них и глубоко

психологично (см. 6.1.1). Если значение (речевое значение) является

единицей фиксированного в языке общественно-исторического опыта

(в соответствии с идеями марксистской философии и культурно-истори-

ческого подхода Выготского), то под смыслом имеется в виду «личност-

ный смысл» — субъективное отношение к ситуации, которое может от-

83


личаться и обычно отличается от нормативно общественного37. Как зна-

чение, так и смысл являются, по мнению Леонтьева, равноправными об-

разующими индивидуального сознания38.

Тем самым А.Н. Леонтьев фактически предположил существование

некоторого более высокого уровня управления поведением, чем тради-, ционные, опосредованные речевыми значениями высшие психические

функции в понимании Выготского и Лурия. Это предположение имеет

ряд серьезных последствий. Так, существование особого механизма реа-

лизации личностного отношения могло бы скорректировать некоторые, типичные для части когнитивной психологии и более ранних подходов

(особенно ассоцианизма и бихевиоризма) представления о центральной

роли прошлого опыта — «знаний» — в детерминации поведения. Как от-

мечает Леонтьев, при достижении личностного уровня развития меняется

отношение человека к своему прошлому: «Вопреки своей распростра-

ненности, взгляд на личность как на продукт биографии человека

является неудовлетворительным... Упускается главный психологический

факт, а именно что человек вступает в отношение к своему прошлому, которое по-разному входит в наличное для него — в память его личности»

(Леонтьев, 1975, с. 217).

Длительное время понятие личностного смысла использовалось

лишь гуманистически-ориентированными направлениями психологии.

Вплоть до последнего времени никто, похоже, даже не задумывался се-

рьезно о нейропсихологической реальности его механизмов и возмож-

ности их изучения в рамках естественно-научного, позитивистского

подхода. Это случилось только после нового кризиса эксперименталь-

ной психологии в 1980-е годы (см. 2.3.1 и 9.1.1) и последовавшей смены

парадигмы когнитивных исследований. В результате сегодня мы можем

значительно более объективно, с учетом требований современной науки

разграничить значение и смысл как в отношении поведенческих прояв-

лений, так и с точки зрения поддерживающих их мозговых механизмов

(см. 5.3.3 и 7.4.2).

Разумеется, культурно-историческая линия анализа и учет эволю-

ционного контекста не были уникальной особенностью работ неболь-

шой группы ведущих советских психологов и физиологов. Близкие

идеи можно найти и у ряда американских и западноевропейских авто-

37 Утверждать нечто подобное в СССР в середине 20-го века было актом личного му

жества. А.Н. Леонтьев следует здесь романтическому принципу примата деятельности и

личности (см 1.4.1). В несколько упрощенном виде его подход послужил прототипом для

ряда известных концепций в области психологии труда и инженерной психологии, преж

де всего для теории контроля действия немца Винфрида Хакера и трехуровневой модели

регуляции поведения датчанина Йенса Расмуссена (см. 2.1.2).

38 Третьей и последней образующей сознания, наряду со значением и смыслом, по

мнению А.Н. Леонтьева, является «чувственная ткань». По содержанию это понятие близ

ко понятиям «квалия» и «феноменальное сознание», широко используемым в современ-

84

ных когнитивно-ориентированных философских исследованиях (см. 1.2.1, 4.4.3 и 8.4.3).


ров предвоенного периода. Главным отличием этих работ была лишь

несколько иная база эмпирических исследований, в частности, сравни-

тельно ограниченный доступ к данным о локальных поражениях мозга

(для создания своих концепций Лурия и Бернштейну, правда, также по-

надобился обширный материал о последствиях черепно-мозговых ране-

ний, накопленный во время Второй мировой войны).

Первым таким автором был неоднократно упоминавшийся выше

Карл Бюлер, профессор Дрезденского, а затем Венского университетов.

Лурия, а через него и Выготский были хорошо знакомы с работами Бю-

лера и, вероятно, с ним лично. Практически одновременно с Выготским

и Куртом Л евином, в 1927 году, Бюлер написал книгу «Кризис психоло-

гии», где выступил за объединение трех линий исследований: 1)

субъективной (традиционная экспериментальная психология со

знания по образцу и подобию вюрцбургской школы психологии

мышления);

2)

объективной (исследования поведения человека и животных); 3)

культурно-исторической (психология народов, продуктов деятель

ности и языка в продолжение поздних работ Вундта).

Общим форматом такого объединения, по мнению Бюлера, должна

была бы стать психологическая теория действия, в которой он под-

черкивал аспект когнитивной целесообразности действий человека. Раз-

личие целенаправленной и целесообразной активности иллюстрирует

следующий пример: собака, лающая на локомотив, делает это хотя и

целенаправленно, но не целесообразно.

Работы Бюлера по психологии развития ребенка (они были сразу же

переведены на русский язык под редакцией Л.С. Выготского) содержали

описание трехуровневой теории фило- и онтогенеза с этапами инстинк-

та, научения и интеллекта. Чтобы понять специфику интеллекта челове-

ка, Бюлер обращается в 1930-е годы к изучению языка и значения, кото-

рые трактовались им с позиций теории социального действия39. Согласно

его точке зрения (близкую позицию занял и основатель теории деятель-

ности А.Н. Леонтьев), значение — это то, что мы узнаем о Мире посред-

ством и через среду языковых знаков (Buehler, 1934).

Карл Бюлер подготовил блестящую плеяду учеников, среди кото-

рых были Эгон Брунсвик, Конрад Лоренц, Карл Поппер и, отчасти, Эдвард Толмен. Многие из его учеников внесли важный вклад в ког -

нитивную переориентацию психологических исследований во второй

39 В результате анализа индоевропейских языков Карл Бюлер пришел к выводу, что

понимание предложения связано с реконструкцией выраженных в нем схем социального

действия: «Сопоставляя предложения "Пауль ухаживает за больным отцом" и "Пауль пьет

воду", мы легко замечаем различия... То, что происходит между Паулем и его отцом — это

действие, распределенное между двумя партнерами: мы можем перевернуть мысленно их

роли, так что отец будет ухаживать за больным Паулем. То, что происходит между Паулем

и водой — тоже действие, но мы едва ли можем представить себе, как вода пьет Пауля, если не придадим этому какое-либо метафорическое значение» (Buehler, 1934, S. 239).

85


половине 20-го века. Эмигрировавший в Англию австрийский философ

и методолог науки Карл Поппер подчеркнул значение теорий в процес-

сах эмпирического познания. От Фрэнсиса Бэкона до бихевиористов и

представителей логического позитивизма (неопозитивизма) в науке до-

минировало представление о необходимости строго индуктивного, пол-

ностью непредвзятого описания фактов (см. 1.3.2). На своих лекциях

Поппер просил студентов взять лист бумаги и непредвзято описать все, что они наблюдают. Студенты не могли этого сделать и спрашивали, на

что они должны обратить внимание40. Поппер также выдвинул ставший

широко известным методологический принцип фальсифицируемости

теорий, согласно которому всякая научная, основанная на эмпиричес-

ких данных теория должна допускать возможность ее опровержения.

Ирония состоит в том, что применение этого принципа к взглядам его

учителя Бюлера могло бы быть затруднительно в силу их чрезвычайной

общности.

Вторым конгениальным автором был крупнейший французский

психолог, профессор Коллеж де Франс Пьер Жане (1859—1947). Он

продолжил функционалистские исследования эмоций, воли и памяти, начатые его учителем Рибо, и связал их с идеями французской социоло-

гической школы конца 19-го — первой половины 20-го века. Для пред-

ставителей этой школы (социолога Дюркгейма, психологов Блонделя и

Хальбвакса, а также, несколько позднее, антрополога Леви-Брюля) формирование психики и поведения человека определялось культурно-

историческими факторами. К этим факторам относились как материаль-

ные продукты деятельности, так и характеризующие определенную

культурно-историческую среду идеальные объекты — социальные пред-

ставления4'.

Жане попытался создать всеобъемлющую теорию эволюционного

развития и иерархического строения психики (от рефлексов до социаль-

но обусловленных интеллектуальных действий), основанную на пони-

мании психологии как науки о поведении. Однако в отличие от бихе-

виористов он не сводил поведение к двигательным актам, подчеркивая

интегративную роль сознания, в особенности применительно к высшим

40 Современные исследования внимания содержат множество примеров так называе

мой «слепоты невнимания», когда испытуемые не воспринимают объекты и события, если

не ожидают увидеть их при данных обстоятельствах (см. 4.1.3 и 4.2.1). Огромный факти

ческий материал истории когнитивной психологии также содержит большое количество

иллюстраций того, как один и тот же феномен не только описывался, но даже и воспри

нимался довольно различным образом, в зависимости от доминирующего теоретическо

го подхода.

41 Критикуя индивидуализм традиционных философских и психологических концеп

ций, Дюркгейм подчеркивал зависимость нашего сознания от социальных представле

ний: «Мы являемся жертвами иллюзии, которая заставляет нас верить, что мы создали

то, что на самом деле лишь управляет нашей волей извне» (Durkheim, 1895/1982, р. 13). В

современной когнитивной науке предпринимаются попытки уточнить и развить взгляды

86

о социокультурной обусловленности индивидуального опыта (см. 6.3.3 и 9.4.2).


формам поведения. Такими высшими формами поведения, по его мне-

нию, являются опосредованные сначала примитивными знаками (по

типу зарубок на дереве или завязанных «на память» узелков), а затем и

речевыми значениями воля, память, мышление и самосознание. Для ил-

люстрации идеи опосредования Жане и его коллегами использовались

не только клинические случаи психических расстройств (они рассмат-

ривались как примеры дезинтеграции сознания), но и эксперименты на

запоминание, проводившиеся с применением предметов-знаков — впол-

не в духе последующих работ школы Выготского. Возникновение языка

Жане связывал с развитием памяти и, в особенности, представлений о

времени. Мышление генетически становится заместителем реального

действия и опирается в своих развитых формах на внутреннюю речь.

Для полноты картины нам нужен был бы лишь пример из англо-

язычной психологии. Здесь лучшим примером являются классические

исследования профессора Кембриджского университета, основателя

знаменитого Отделения прикладной психологии {Applied Psychology Unit, A PU) при Британском медицинском совете Фредерика Бартлетта

(1886—1969). До того как стать изобретательным психологом-экспери-

ментатором, он получил широкое философское и антропологическое

образование, что позволило ему подойти к решению психологических

проблем с позиций социальной и культурной детерминации поведения.

Особую известность (правда, в основном, уже после его смерти) Барт-

летту принесли его исследования сложных, социально-опосредованных

форм памяти и мышления.

Убежденный, как ранее Вундт, что эксперименты эббингаузовско-

го типа не столько способствуют, сколько препятствуют выявлению ре-

альных закономерностей памяти, Бартлетт (Bartlett, 1932) первым на-

чал изучать в 1920-е годы особенности припоминания осмысленного

текста и даже некоторых реальных событий (они обычно разыгрыва -

лись его ассистентами прямо во время лекции). Он обнаружил, что па-

мять никогда, за исключением случаев цитирования хорошо известно-

го текста, не бывает буквальной, так что воспроизведение обычно

сопровождается изменениями исходного материала. Изменения вклю-

чают не только отдельные пропуски (забывание), но и качественные

модификации и даже введение совершенно новых фрагментов. При

произвольном воспоминании некоторого эпизода человек сначала вос-

станавливает общее эмоциональное отношение к нему, а затем, исполь-

зуя свой прошлый опыт, реконструирует и, отчасти, конструирует де-

тали. Такая конструктивная перестройка приводит материал в

соответствие с социокультурными нормами и стереотипами, принятыми

в данной среде. Поэтому воспроизведение одного и того же рассказа

оказывается различным у представителей разных этнических и социо-

культурных групп.

87


Для объяснения этих данных Ф. Бартлетт воспользовался поняти-

ем «схема», которое широко применялось его близким знакомым, не-

врологом Генри Хэдом во время и после Первой мировой войны при

описании нарушений моторики, памяти и речи, вызванных локальны-

ми поражениями мозга. Эти работы, в частности, показали, насколько

устойчивым во многих случаях остается субъективный образ тела, или

схема тела, продолжающий включать фантомы конечностей даже через

длительное время после их ампутации. Бартлетт вложил в понятие «схе-

ма» более глубокое значение — для него это одновременно и форма обоб-

щенной, социокультурной организации прошлого опыта и инструмент, используемый в выполнении любого хорошо адаптированного поведен-

ческого акта, в том числе процессов решения задач на припоминание.

Всякое новое знание пополняет схематическую организацию опыта, ко-

торый творчески, с элементами непредсказуемой вариативности ис-

пользуется для решения следующих задач. В последнем можно видеть

сходство с идеями Канта, который понимал под схемами правила твор-

ческого (продуктивного) воображения (см. 1.1.3).

Позднее Бартлетт (Bartlett, 1958) распространил этот подход и на

психологию мышления. Оно понималось им по аналогии со сложными

двигательными навыками, но выполняемыми, главным образом, во

внутреннем плане. В своих исследованиях Бартлетт первым описал ряд

качественно различных форм мышления, таких как мышление учено -

го-экспериментатора, художника и юриста. Эти профессионально-спе-

цифические формы мышления Бартлетт противопоставил так называе-

мому «обыденному» (или повседневному — англ. everyday) мышлению

каждого из них. Он также провел очень важное разграничение между

мышлением в закрытых (заданные условия необходимы и достаточны

для решения) и открытых системах (список условий потенциально

бесконечен, а задача не имеет строгого логического, формального ре-

шения). В целом, в подходе этого автора постоянно, на протяжении не-

скольких десятилетий подчеркивалась роль творческих трансформаций

материала, семантики и специфического социокультурного опыта, а не

врожденных формальных правил, подобных правилам трансформаци-

онной грамматики.

Таким образом, Выготский и его коллеги действительно были не

одиноки в своих поисках. Естественно задать вопрос, почему эти линии

исследования не привели уже тогда к обновлению научной психологии, созданию своего рода «культурно-исторической нейропсихологии раз-

вития»? Очевидно, главная проблема состояла и, отчасти, все еще со-

стоит в отсутствии надежных методов. Многое делалось и объяснялось

в режиме ad hoc. Например, в изучении развития доминировал метод

наблюдения (причем часто, как в работах Пиаже, наблюдения проводи-

лись над собственными детьми). Что касается нейропсихологических

гипотез, то они длительное время могли проверяться лишь post mortem, 88


после смерти пациента. Положение стало быстро меняться в последние

годы — в результате прогресса методологии эксперимента, расширения

спектра междисциплинарных работ и, наконец, революционных изме-

нений технической базы исследований. Поэтому синтез позитивист-

ской и романтической ориентации становится сегодня реальной науч-

ной задачей. Ее решение зависит от возможности достаточно строгого

контроля «романтических переменных». Анализу достигнутых на этом

пути результатов, в известной степени, и посвящена данная книга.

89


2

ТРАНСФОРМАЦИЯ

ПОДХОДОВ


Структура главы:

2.1

Информационный подход

2.1.1Кибернетика и статистическая теория связи

2.1.2Инженерная психология и ее эволюция

2.1.3 Поиски ограничений пропускной способности

2.2

Компьютерная метафора

2.2.1 Ментальные модели и аналогия с компьютером

2.2.2 «Когнитивная психология» Улрика Найссера

2.2.3 Принципы символьного подхода

2.3

Модулярность познания и коннекционизм

2.3.1 Идея специализации обработки

2.3.2 Гипотеза модулярности: вклад Джерри Фодора

2.3.3 Нейронные сети в психологии

2.4

Усиливающееся влияние нейронаук

2.4.1Интерес к нейропсихологическим данным

2.4.2Новые методы и старые проблемы

2.4.3Нейробиологические модели познания


На рубеже 1960-х годов произошла быстрая смена сферы интересов и

теоретической ориентации мировой экспериментальной психологии.

Термин «когнитивный» стал относиться не только к высшим познава-

тельным процессам, но также к восприятию и даже моторике, мотива-

ции и эмоциям. Складывается впечатление, что иногда он использует-

ся, по словам голландского психолингвиста Флореса д'Аркэ, «в качестве

модной этикетки, позволяющей сбыть залежалый товар» (Flores d'Arcais, 1975, p. 45). Отдельным примерам такого рода, несомненно, противостоит — особенно в лице междисциплинарной когнитивной на-

уки — ведущее направление современных научных исследований пове-

дения и психики человека. Это направление постоянно развивается и

имеет значительное число способных и активных сторонников.

Главным достижением когнитивной психологии стало то, что она

полностью восстановила прерванное бихевиоризмом почти на полвека

изучение познания. После появления вычислительных машин анализ

внутренних психических процессов и состояний внезапно перестал ка-

заться чем-то сомнительным. Но и внутри области познавательных про-

цессов оказались неожиданные пробелы. Так, на первых порах из рас-

смотрения выпала проблема обучения. Дело в том, что известные до тех

пор компьютеры были устройствами, которые не обучались, их возмож-

ности были жестко заданы «хардвером» и программным обеспечением.

Типичный компьютер последовательно оперирует дискретными симво-

лами. Для него характерно отделение активного процессора от пассив-

ной памяти. Процессор имеет ограниченную пропускную способность, тогда как пассивная память, напротив, является существенно более ем-

кой. Те же черты стали находить и в организации когнитивной сферы

человека. Потребовалось более двух десятилетий и тысячи эксперимен-

тов для выявления противоречий и начала интенсивных поисков аль-

тернативных архитектур. На первый план выдвинулись представления о

параллельной обработке. Появились новые методы, позволяющие ре-

конструировать и даже в какой-то мере «увидеть» процессы, разворачи-

вающиеся в самих структурах мозга. В когнитивных исследованиях ком-

пьютерная метафора в различных ее модификациях все более уступает

место теориям и моделям, основанным на анализе реальных нейрофи-

зиологических механизмов и их эволюционного развития.

92


2.1 Информационный подход

2.1.1 Кибернетика и статистическая теория связи

Решающее значение для появления когнитивной психологии имела ки-

бернетическая революция в науке и технике, истоки которой, в свою

очередь, связаны с развитием формальной и математической логики. В

середине 19-го века Дж.С. Милль и Дж. Буль были убеждены, что их

системы логики описывают законы мышления (именно так называлась

вышедшая в 1858 году книга Буля, содержавшая описание двоичной ал-

гебры). Отличительной чертой психологических теорий, которые ори-

ентировались на эти достижения, уже тогда был более или менее отчет-

ливый отказ от рассмотрения физиологических механизмов, которые, правда, в то время были еще практически неизвестны.

В 1900 году немецкий математик Давид Гильберт сформулировал

ряд нерешенных в 19-м столетии проблем, часть из которых была связа-

на с формальным обоснованием таких аксиоматических систем, как

арифметика, геометрия, пропозициональная логика. Речь шла о полно-

те, непротиворечивости и вычислимости выражений, записанных в тер-

минах «языка» этих систем. Несмотря на усилия выдающихся авторов и

полученные ими принципиальные результаты, заметное продвижение в

решении этих проблем произошло только в 1930-е годы, благодаря ра-

ботам Гёделя, Колмогорова, Поста, Чёрча и Тьюринга (см. 9.2.2). Анг-

лийский логик Алан Тьюринг проанализировал проблему эффективнос-

ти процедур вычисления. Идея эффективности близка лейбницевской

идее алгоритма — последовательности операций, ведущих через опреде-

ленное (конечное) число шагов к решению. Тьюринг показал, что любая

эффективная процедура может быть реализована с помощью простого

абстрактного автомата, получившего название «машины Тьюринга». Со-

стояния и изменения состояний этой «машины» могут быть описаны с

помощью четырех или пяти элементарных логических операций, счи-

тывающих и записывающих двоичные числа в ячейки передвигаемой

вперед и назад бесконечной ленты. Эта работа сделала возможной очень

наглядное теоретическое обоснование функционирования вычисли-

тельной техники, так как с формальной точки зрения всякое цифровое

вычислительное устройство является ничем иным, как физическим воп-

лощением «машины Тьюринга».

«Кибернетика» американского математика и физика Норберта Ви-

нера, вышедшая в свет в 1948 году и переведенная потом на многие

языки (например, Винер, 1958), зафиксировала начало новой научно-

технической революции, основанной на теории управления и сервоме-

ханизмов, статистической теории связи и применении программируе-

мых вычислительных устройств. Как пишут А.И. Берг и Б.В. Бирюков,

«Кибернетика осуществляет формализованный подход к объектам раз-

личной природы — техническим, биологическим, социальным. Смысл


этого подхода состоит в том, чтобы выделить в них стороны, связанные с

управлением и переработкой информации... Кибернетика влечет за со-

бой изменение привычных взглядов на некоторые философские катего-

рии. Например, концепция управления как перевода управляемого

объекта из одного состояния в другое в соответствии с целью (задачей) управления влечет за собой определенное переосмысление телеологи-

ческого... подхода. Если до кибернетики представление о цели обычно

считалось неотделимым от идеализма, то теперь становится очевидным, что это понятие органически входит в число наиболее общих понятий, используемых для описания реальности» (Берг, Бирюков, 1975, с. 503).

Так была реабилитирована одна из характерных особенностей

того, что Курт Левин и неопозитивисты называли «аристотелевским

способом образования понятий» (см. 1.3.2). Кибернетика стала пер-

вым опытом широкого синтеза научных дисциплин в 20-м веке, про-

образом современной когнитивной науки. Многое в кибернетике было

подготовлено работами не только математиков и физиков, но и фило-

софов, физиологов, психологов1. Уже у Аристотеля можно найти пре-

красный образ управления кораблем, который может вестись к цели

различными способами: капитаном по звездам, местным лоцманом по

береговым ориентирам и т.д. Карл Бюлер в своей книге о причинах

первого кризиса психологии (Buehler, 1927) прямо называл изучение

процессов управления поведением на основе психического отображе-

ния (нем. Darstellung) окружения — центральной задачей этой научной

дисциплины.

В более узком исследовательском контексте Кёлер (см. Metzger, 1975) дал анализ фиксационных движений глаз в терминах работы ме-

ханизма с отрицательной обратной связью (англ. feedback). Примерно та

же самая задача удержания прицела на движущемся объекте интересо-

вала и Винера, который занимался созданием вычислительной маши-

ны для управления зенитным огнем. Важно отметить, что в случае сис-

тем с обратной связью, особенно если эти системы включают несколько

уровней организации, теряет свою объяснительную силу столь важное

в механике и в науках о неживой природе понятие линейных причин-

1 Ближайшим сотрудником Винера и его соавтором по статье «Поведение, целена

правленность и телеология» (Винер, 1958) был физиолог Розенблют. Разработка идеи це

ленаправленности была дана ранее такими физиологами, как П.К. Анохин, H.A. Берн-

штейн, В.ф. Вайцекер и Э.ф. Хольст. В последнее время нейрофизиология вновь стано

вится источником идей для всего комплекса когнитивных исследований (см. 2.4.3 и 9.1.1 ).

При этом происходит поиск понятий, которые могли бы лучше выразить сложность изу

чаемых систем, чем ставшие привычными понятия кибернетики. Так, по предложению

американского биолога Дж. Эдельмана (Нобелевская премия 1972 года за работы по им

мунологии) в когнитивной науке начинает использоваться понятие «повторного ввода»

(англ. re-entry), близкое понятию «обратная связь», но подчеркивающее значение само

организации нейронных систем живого, частично осознающего себя организма (напри-

94

мер, Edelman, 1985).


но-следственных связей. На место этого понятия выдвигается представ-

ление о круговой причинности. Например, в физиологических исследо-

ваниях картезианское понятие рефлекторной дуги было еще в 1930-е

годы, то есть в период доминирования основанных на схемах «стимул-

реакция» бихевиористских концепций и до официального появления

кибернетики, заменено представлением о рефлекторном кольце, причем

произошло это практически одновременно на Востоке (H.A. Бернш-

тейн) и на Западе (Виктор фон Вайцекер). Так яблоки, по словам Гёте, одновременно падают осенью в разных садах.

Начиная с 1942 года в США стали практически регулярно происхо-

дить встречи, в которых участвовали ведущие кибернетики, лингвисты, физиологи и психологи. Междисциплинарные конференции и семина-

ры, на которых закладывалась основа для совместных исследований, в

духе последующей когнитивной науки, участились с окончанием войны

и в других странах, в частности, в Советском Союзе. В 1950-е годы по-

явились возможности и для прямых международных контактов разроз-

ненных до того времени национальных групп. Из многочисленных дос-

тижений и нововведений кибернетики в психологию проникли

первоначально, пожалуй, только положения статистической теории

связи, изложенной в доступной для психологов форме Шенноном и

Уивером (Shannon & Weaver, 1949). Эта теория — она стала известна по-

том как теория информации — предлагала простой формальный аппарат

для оценки количества информации, содержащейся в том или ином со-

общении.

Количество информации Н, передаваемое сообщением о реализации

одного из N равновероятных событии, определяется по формуле: Количество информации измеряется, таким образом, в

двоичных логарифмических единицах, или битах. Передача

количества информации, равного одному биту, позволяет

уменьшить неопределенность ситуации вдвое, двух битов —

вчетверо и т.д. Множество всех возможных событий, естественно, заранее должно быть известно на принимающей стороне.

Приведенная выше формула описывет максимально возможное

количество информации, достигаемое в случае, когда система

событий совершенно случайна. Если система событий

структурирована, так что разные события возникают с различной

вероятностью/>, то среднее количество информации для

множества из N событий определяется несколько более сложной

формулой:

Именно эта информация Я при продолжительном предъявлении сигналов

определяет нагрузку на канал связи. Разница между максимально


95


возможным и фактическим количеством информации определяет далее

так называемую избыточность системы событий. Избыточность являет-

ся ничем иным, как мерой организации такой системы, степени ее отли-

чия от совершенно случайного, хаотичного состояния. Важным источ-

ником избыточности в канале связи являются, наряду с абсолютной

вероятностью возникновения событий, условные вероятности следова-

ния события друг за другом. Так, поскольку появление, а главное, сле-

дование отдельных фонем друг за другом в звуках человеческой речи да-

леко не равновероятны, общая избыточность системы фонем (или же

букв при письме и чтении) естественных языков оказывается довольно

большой, примерно равной 70%.

С инженерной точки зрения, можно говорить далее о различной сте-

пени оптимальности процессов кодирования информации. Оптималь-

ным является такое кодирование событий, например в виде последова-

тельностей двоичных символов «0» и «1», при котором более вероятные

события будут представлены, более короткими цепочками символов.

Интересно, что соответствующая эмпирическая зависимость — чем ча-

стотнее слово в языке, тем оно короче — действительно известна в

лингвистике, где она называется «вторым законом Ципфа». При опти-

мальном кодировании канал связи, имеющий пропускную способность

С бит/с, будет передавать С/Н двоичных символов в секунду. Если ко-

дирование не оптимально, то фактическая скорость передачи инфор-

мации уменьшится. Она в принципе никогда не может превзойти про -

пускную способность канала С, а тем более стать бесконечной (Яглом, Яглом, 1973).

Первой претеоретической метафорой будущей когнитивной пси-

хологии стало, таким образом, понимание человека как канала связи с

ограниченной пропускной способностью. Это понимание буквально

совпадало с тем специфическим аспектом рассмотрения возможностей

человека, который был характерен для проводившихся еще в годы Вто-

рой мировой войны инженерно-психологических исследований. По-

скольку экстремальные условия войны и начавшегося сразу после нее

военно-индустриального соревнования Востока и Запада вновь и вновь

обнаруживали специфические слабости человеческого звена в системе

человек—машина, необходим был единый язык описания ограничений

как техники, так и самого человека-оператора. Теория информации

была воспринята многими психологами и инженерами как своего рода

лапласовская «мировая формула» (см. 1.1.2), позволяющая единообраз-

но описать возможности не только технических звеньев человеко-ма-

шинных систем, но и большое количество собственно психологических

феноменов.

96


2.1.2 Инженерная психология и ее эволюция

В силу их значительного и продолжающегося влияния на когнитивный

подход, нам следует хотя бы кратко остановиться здесь на особенностях

и эволюции исследований «человеческого фактора» {human factor engineering), получивших в Западной Европе и СССР название инженер-

ной психологии. Появление этой области исследований было вызвано це-

лым рядом случаев отказа человеко-машинных систем, произошедших

по вине человека. Один из наиболее драматических, хотя и малоизвест-

ных эпизодов случился в декабре 1941 года на американской военно-

морской базе Перл-Харбор, когда инженеры, обслуживавшие один из

первых образцов только что поступивших на вооружение радиолокато-

ров, отчетливо увидели на экране отраженные от приближающихся

японских самолетов сигналы, но просто не поверили, что такое количе-

ство сигналов возможно, и решили отправить аппаратуру на ремонт вме-

сто того, чтобы сообщить в штаб флота о возможном нападении.

Потребовалось целое десятилетие, чтобы научиться аккуратно опи-

сывать подобные ситуации. Для этого инженерными психологами наря-

ду с теорией информации стала использоваться заимствованная из ра-

диотехники и психофизики теория обнаружения сигнала (Wald, 1950).

Благодаря ряду допущений, эта теория позволила описать работу опера-

тора в задачах на обнаружение с помощью всего лишь двух параметров: чувствительности (а") и критерия (β). Если первый параметр описывает

сенсорные возможности различения сигнала на фоне шума, то второй, как мы сказали бы сегодня, связан именно с когнитивными переменны-

ми: представлением о вероятности появления сигнала, а также оценкой

относительной «цены» последствий двух возможных и неизбежных в си-

туации обнаружения ошибок — пропуска сигнала и ложных тревог. На ос-

новании этих когнитивных переменных формируется готовность опера-

тора при прочих равных условиях подтверждать наличие сигнала

(низкий, или либеральный критерий) либо воздерживаться от такого под-

тверждения (высокий, или консервативный критерий). С формальной

точки зрения, именно завышенное положение критерия помешало опе-

раторам в Перл-Харборе подтвердить приближение воздушных целей.

На рис. 2.1 показаны два идеализированных примера ситуации обна

ружения сигнала для простейшего случая, при котором появление сигна

ла не меняет разброса значений распределения шума, а просто сдвигает

это распределение вправо по оси величин регистрируемой в сенсорных

каналах активности. Распределение шума (аналог спонтанной сенсорной

активности) предполагается нормальным и стандартным, так что его сред

нее равно нулю, а стандартное отклонение — единице. Верхний график

описывает ситуацию обнаружения слабого сигнала, сдвигающего рас

пределение шума лишь на 0,5 его стандартного отклонения. Величина 0,5

и есть значение параметра чувствительности, обычно обозначаемого как

d' (произносится «дэ штрих»). Нижний график иллюстрирует обнаруже-

„_


β = 0,0

нет да

-2,0

-1,5 -1,0 -0,5 0 0,5

1,0

1,5 2,0

Ρ =2,0

сигнал и шум

шум

d" сенсорное

возбуждение

-2,0 -1,5 -1,0 -0,5 0 0,5 1,0 1,5 2,0

а' сенсорное

возбуждение

Рис. 2.1. Примеры использования аппарата теории обнаружения сигнала для описания

ситуаций обнаружения слабого (А) и сильного (Б) сигналов на фоне шума.

98

ние более мощного сигнала. Расстояние между распределениями и, сле-

довательно, чувствительность здесь больше: d' = 1,5. На обоих графиках

также приведены по два возможных значения параметра критерия выбо-

ра ответа, β («бета»). Оператор, принимающий более низкий из этих

двух критериев (β = 0,0), будет сообщать о появлении сигнала всякий

раз, когда величина сенсорной активности превышает среднее для рас -

пределения шума значение. Критерий β = 2,0 означает, что о присут-

ствии сигнала будет сообщаться, если величина сенсорной активности

превысит два стандартных отклонения распределения шума.


Лейтмотивом множества исследований, проведенных с использо-

ванием аппарата теории обнаружения сигнала, стало представление о

субоптимальности решений человека в ситуациях обнаружения. Особен-

но проблематичным оказалось постепенное ухудшение результатов об-

наружения с увеличением времени наблюдения. Это ухудшение обычно

состоит в ужесточении критерия принятия решений, что ведет к умень-

шению числа ложных тревог, но чревато также и все более вероятными

ошибками пропуска сигнала. Особенно яркими примерами этого яви-

лись сбои в обнаружении воздушных целей при охране наиболее важных

государственных объектов системами противовоздушной обороны

(ПВО) СССР и США в 1980-е годы. Так, в 1987 году немецкий летчик-

любитель Маттиас Руст пересек со стороны Финляндии советскую гра-

ницу, незамеченным долетел до Москвы и приземлился на Красной пло-

щади. Некоторое время спустя похожий инцидент произошел и в США, где недовольный налоговой политикой правительства фермер, захватив

охотничье ружье, беспрепятственно долетел до центра Вашингтона, но

разбился при попытке посадить свой самолет в саду Белого Дома. В обо-

их случаях операторы ПВО были «обезоружены» многолетним ожидани-

ем вражеского нападения: стремясь избежать ложных тревог, они посте-

пенно ужесточали критерии и в конце концов практически перестали

замечать потенциально опасные цели.

О субоптимальности работы человека-оператора также говорили

данные, собранные на основе экспертных оценок и представляемые в

инженерной психологии в виде так называемых «МАВА—МAВА таблиц».

Эти таблицы сравнивают между собой области деятельности и отдельные

задачи, в которых человек оказывается лучше машины (Men-are-better-at) или, напротив, машина лучше человека (Machines-are-better-at). Так, зада-

чи по обнаружению сигнала в силу колебаний внимания и отмеченной

тенденции к завышению критерия принятия решений человеком лучше

было бы доверить машине. С другой стороны, запоминание больших мас-

сивов информации и узнавание изображений первоначально считалось

одной из областей, в которых человек был эффективнее машины. Разуме-

ется, по мере развития компьютерных технологий количество таких обла-

стей стало постепенно сокращаться. Лишь наиболее сложные задачи, тре-

бующие глобальной оценки ситуации и выработки новых решений, причем часто на основании неполной информации, пока что прочно ос-

таются в компетентности человека2.

2 Качество принимаемых человеком решений резко снижается в условиях стресса, вызываемого в первую очередь недостатком времени. Поэтому, например, в современной

ядерной энергетике предпринимаются специальные меры для того, чтобы в течение 10—

20 минут фиксировать развитие событий, не давая человеку возможности реализовать

слишком поспешные решения. Подобные задержки «на обдумывание», к сожалению, невозможны в работе летчика или водителя, где действовать часто приходится в интерва

лах времени порядка долей секунды (за 1 секунду автомобиль, движущийся со скоростью

60 км/час, проезжает около 17м).

99


К компетенции человека продолжают и, безусловно, будут продолжать

относиться задачи по принятию решения в условиях многокатегориально-

го выбора. В отличие от рассмотренной задачи обнаружения сигнала, где

основания для решения могут быть представлены в виде одной-един-

ственной переменной, в подобных задачах существует несколько каче-

ственно различных систем критериев и несколько (обычно более двух) альтернативных решений. Специфически человеческим звеном здесь яв-

ляется прежде всего оценка относительной важности (весовых коэффици-

ентов) различных критериев. Такая оценка всегда довольно субъективна

и не может быть сведена к одному критерию, даже такому существенно-

му, как критерий стоимости. Например, если речь идет о выборе проекта

нового предприятия, то наряду с критерием стоимости строительства

(возможно, в сочетании с ожидаемыми доходами — критерий cost/ benefit) важную роль в том или ином контексте могут играть также и другие кри-

терии, такие как критерии престижности или экологической безопаснос-

ти. Сравнительную оценку важности критериев в каждом конкретном

случае может дать только лицо (группа лиц), принимающее решение.

Помимо самой оценки специфическая сложность задач многокрите-

риального выбора состоит в том, что «при их рассмотрении все доводы

"за" и "против" не присутствуют в уме одновременно; иногда присут -

ствует одна часть, в другое время — иная, причем первая исчезает из

вида. Следовательно, различные цели или склонности по очереди берут

"верх" и появляется неопределенность, которая озадачивает и мучает

нас»3. В качестве простейшей исчерпывающей процедуры получения ве-

совых коэффициентов отдельных критериев и их агрегации в общую

оценку альтернатив в литературе по методам поддержки принятия реше-

ний (Ларичев, 2002) рекомендуется следующая последовательность шагов: 1. Упорядочить критерии по важности.

2. Присвоить наиболее важному критерию оценку 100 баллов и, ис

ходя из попарного отношения критериев по важности, дать в бал

лах оценку каждому из них.

3. Сложить полученные баллы, а затем произвести нормировку кри

териев (вычислить их весовые коэффициенты), разделив присво

енные баллы на сумму весов.

4. Оценить значение каждой альтернативы по каждому из критери

ев в отдельности по шкале от 0 до 100 баллов.

5. Определить общую оценку каждой альтернативы, используя фор

мулу взвешенной суммы баллов (то есть просуммировать оценки

данной альтернативы по всем критерием с учетом весовых коэф

фициентов последних).

3 Эта цитата взята из письма Бенджамина Франклина, датированного сентябрем 1772 года.

Франклин рекомендует далее записывать аргументы «за» и «против» на левой и правой стороне

листа: «Когда я имею все это в поле зрения, я пытаюсь оценить их веса; если я найду два, каждый

на другой стороне, которые кажутся мне равными, я их вычеркну... Если я считаю, что некоторые

два довода "за" равны трем доводам "против", я вычеркиваю все пять; продолжая таким образом, я

нахожу со временем, где находится баланс». Эти соображения можно считать эскизом современных

компьютерных программ, поддерживающих процессы принятия решений (см. 8.4.2). Проблемы

данной области связаны с нетранзитивным и нелинейным характером человеческих

предпочтений, накладывающим ограни-100 чения на математические операции с балльными

оценками (см. Ларичев, 2002).


6. Выбрать в качестве лучшей альтернативу, получившую наибольшую

общую оценку.

Развернувшиеся во второй половине 20-го века работы по автома-

тизации отдельных функций и областей деятельности человека в целом

проходили под лозунгом его освобождения от тяжелых и несвойствен-

ных ему сенсомоторных задач. Предполагалось, что за человеком-опе-

ратором постепенно останутся только функции когнитивного контроля

за работой технических систем. С развитием информатики, электрони-

ки и когнитивных исследований стали создаваться системы относитель-

но полного технического контроля и исполнения действий (такие как

Flight Management Systems, используемые в военной и гражданской авиа-

ции для автоматического управления основными режимами полета).

Постоянное увеличение степени сложности техники требовало от чело-

века-пользователя сопоставимых, все более серьезных усилий по обуче-

нию и пониманию работы систем. Одновременно, из-за технических и

финансовых ограничений автоматизации часто подвергались относи-

тельно изолированные фрагменты деятельности.

Результаты подобной фрагментарной замены человека компьютер-

ными системами часто оказывались неудовлетворительными. В этих по-

луавтоматизированных системах скорее сам человек оказался под конт-

ролем автоматов, чем наоборот. Известный отечественный инженерный

психолог Б.Ф. Ломов (например, Ломов, 1966) еще в начале 1960-х годов

предупреждал об опасности такого развития, выдвинув вместе со своими

коллегами принцип «активного оператора». Главным недостатком, или, по словам современной английской исследовательницы Лизанн Бэйнб-

ридж, иронией автоматизации стало сегодня то, что оператору или, на-

пример, летчику временами приходится действовать в еще более экстре-

мальном диапазоне нагрузок, чем прежде. Относительно легкие задачи

упростились за счет их автоматизации, тогда как трудные задачи стали

более сложными в силу усложнения самих человеко-машинных систем, а также из-за того, что решать их приходится внезапно и из состояния

недонагрузки. При внезапных повышенных нагрузках в условиях жестких

временных ограничений возникает состояние острого стресса, меняющее

протекание практически всех познавательных процессов. Стресс, в част-

ности, ведет к эффекту так называемого туннельного зрения — резкому ог-

раничению размеров функционального поля зрения и фиксации внима-

ния на отдельных деталях, а не на сцене в целом (см. 4.2.2 и 9.4.3).

Центральной проблемой сегодня становится выравнивание этого

дисбаланса, то есть избирательная поддержка (вплоть до полной замены4) 4 Речь идет о временной передаче управления автоматам. Примером могут служить

современные системы предотвращения столкновения с земной поверхностью (GCAS —

Ground Collision Avoidance System), используемые в военной авиации. Эти системы оцени

вают параметры движения самолета и с учетом рельефа местности, а также времени реак

ции пилота автоматически уводят самолет в случае необходимости из опасной зоны.

101


человека в тех случаях, когда он находится на пределе своих возможно-

стей, и, напротив, эпизодическая передача ему дополнительных функ -

ций (например, ручного управления самолетом) в периоды потенциаль-

но опасной недонагрузки. В результате возникает новая задача

адаптивной автоматизации. Она предполагает психологический мони-

торинг функционального состояния человека с текущей оценкой степе-

ни и характера его внимания, содержаний восприятия, понимания ак-

туальной ситуации (или «осознания ситуации» — situation awareness) и, насколько возможно, также непосредственных намерений. Хотя в об-

щем виде эта задача еще очень долго не будет иметь решения, ее част-

ные решения, похоже, возможны; они опираются на результаты при-

кладных когнитивных исследований и также обсуждаются на страницах

этой книги (см. 3.4.2 и 7.4.3).

Инженерную психологию всегда интересовала задача нахождения

некоторого единого языка для описания работы человека и функциони-

рования технических систем. Наиболее подходящим языком такого

описания вначале считалась теория информации. С накоплением опро-

вергающих это мнение данных (см. 2.1.3), а затем и с возникновением

задачи адаптивной автоматизации стали меняться акценты, так что

иногда сами машины стали описываться в антропоморфных терминах

как продукты (артефакты) деятельности человека. Так, датчанин Йене

Расмуссен (Rasmussen, 1986) предложил рассматривать все компоненты

человеко-машинных систем в контексте трех, известных из теории дея-

тельности вопросов: «для чего?», «что?» и «как?» (см. 1.4.3). Им же была

предложена трехуровневая модель операторской деятельности, в кото-

рой на самом низком уровне поведение находится под контролем авто-

матизированных навыков, на втором — хранящихся в памяти правил и на

третьем — знаний о ситуации. Данная модель используется прежде всего

для классификации ошибок оператора. В зависимости от уровня воз-

никновения такие ошибки влекут за собой разную степень ответствен-

ности. Например, авиадиспетчер может просто перепутать похожие ко-

манды (неудачно расположенные рядом кнопки) или же, подумав, сознательно направить два самолета на одну и ту же посадочную полосу

(см. 9.1.3).

Недостатком этой и аналогичных ранних моделей является то, что они

были совершенно недостаточно обоснованы с точки зрения фундаментальных

исследований. В частности, их авторы полностью игнорировали

нейрофизиологические и нейропсихологические данные, столь важные, как

становится очевидно в последние годы, для создания более реалистических

представлений о специфических особенностях и ограничениях возможностей

человека в его взаимодействии с техническими системами (см. 7.4.3 и 8.4.3).

Эти данные впервые заложили теоретико-экспериментальную основу для

прикладных исследований на границе психологии и новых технологий, подтверждая старое правило «Нет ни-102 чего практичнее хорошей

теории». Кроме того, классическая для этой


области проблематика стресса и утомления обусловила постоянный диа-

лог исследований когнитивной организации с анализом функциональ-

ных состояний (см. 9.4.3). Таким образом, развитие инженерной психо-

логии и такого нового ее раздела, как когнитивная эргономика

(дисциплина, занимающаяся оптимизацией взаимодействия человека и

компьютерных систем), сегодня находится под прямым влиянием иссле-

дований в широкой области когнитивных и аффективных нейронаук.

2.1.3 Поиски ограничений пропускной способности

Вернемся к ситуации, в которой оказались исследования познаватель-

ных процессов в 1950-е годы. Основные экспериментальные работы

этого периода имели прикладной характер и были направлены на воз-

можно более точное описание ограничений информационной пропуск-

ной способности человека. К числу основных феноменов, иллюстриру-

ющих такие ограничения, обычно относят следующие:

1.

Время реакции выбора — замедление времени реакции с увеличени

ем числа альтернатив.

2.

Избирательность (селективность) внимания — невозможность од

новременно и в равной степени следить за содержанием двух раз

личных сообщений.

3.

Колебание внимания — невозможность в течение сколько-нибудь

продолжительного времени с одинаковой «бдительностью» (vigi lance) следить, скажем, за экраном радиолокатора.

4.

Объем непосредственной памяти — невозможность запомнить после

однократного предъявления более чем 5—7 не связанных между со

бой объектов или символов.

5.

Психологический рефрактерный период — задержка реакции на вто

ром из двух следующих друг за другом с достаточно малым интер

валом (менее 150 мс) стимулов.

В последующих главах эти феномены будут рассмотрены нами в

контексте современных представлений о возможных ограничениях по-

знавательных процессов. Мы остановимся здесь подробно на самом

первом в списке этих феноменов. Еще в 1885 году один из учеников

Вундта Меркель установил, что время реакции выбора («В-реакция»

Дондерса: η стимулов и « реакций) линейно зависит от логарифма чис-

ла стимулов. Этот же результат был получен почти 70 лет спустя амери-

канцами Хиком и Хэйменом, которые объяснили его как следствие за-

висимости времени реакции от количества средней информации: ВР = а+ в*Н,

где а — параметр, задаваемый временем передачи информации на входе и

выходе канала; в — величина, обратная пропускной способности канала, и Η

— среднее количество информации, определяемое по формулам, приведенным

в начале этой главы. Это соотношение, получившее ЮЗ


название закона Хика, сохраняется при различных способах варьирова-

ния средней информации: изменении числа альтернатив, изменении

абсолютных вероятностей при постоянном числе альтернатив и, нако-

нец, введении различных вероятностей следования одних сигналов за

другими (рис. 2.2А).

В рамках инженерно-психологических исследований ограничений

избирательного внимания и непосредственной памяти Дональд Брод-

бент (ученик Бартлетта и бывший военный летчик, участвовавший в

воздушной битве за Англию) опубликовал в 1954 году статью под назва-

нием «Механическая модель внимания и непосредственной памяти че-

ловека», где впервые описал внимание как фильтр, осуществляющий

отбор релевантной с точки зрения задачи сенсорной информации. Этот

фильтр расположен на входе в непосредственную память — «централь-

ный информационный канал с ограниченной пропускной способнос-

тью» — и осуществляет отбор релевантной информации по принципу

«все или ничего» (рис. 2.3). Близкие идеи легли в основу монографии

Бродбента «Восприятие и коммуникация», вышедшей в свет в 1958 году.

В этой работе был обобщен гигантский объем данных, полученный в

рамках информационного подхода. Это развитие целиком соответство-

вало неопозитивистским канонам — как и в необихевиоризме автором

проводился формальный анализ наблюдаемых переменных, а человек

трактовался как относительно закрытый «черный ящик». Очерки пси-

хологии с точки зрения статистической теории связи появились в конце

1950 — начале 1960-х годов. Однако это было время, когда информаци-

онный подход стал подвергаться серьезной критике.

2

3

0

1

количество информации, бит


Рис. 2.2. Закон Хика — зависимость времени реакции выбора от информативности сиг-

104 налов: А. Первоначальные данные; Б. Данные, собранные за последующие 10 лет.


Рис. 2.3. Одна из первых информационных моделей памяти и внимания, предложенная Бродбентом (Broadbent, 1958).

Прежде всего, установленные законы стали обрастать

дополнениями и оговорками, учитывающими субъективную

значимость и естественность различных ситуаций. Так, едва ли не

центральной проблемой инженерной психологии в эти годы стала

проблема естественного соответствия сигналов и ответов

испытуемого: время реакции ускоряется, если, например, на

акустический сигнал, подаваемый справа, нужно отвечать правой

рукой. Разумеется, этот эффект можно попытаться объяснить

строго физикалистски, проследив движение информации по

нейрофизиологическим путям — от правого уха в контрлатеральное

левое полушарие, которое, в свою очередь, иннервирует

преимущественно правую часть тела. Однако такое объяснение

может быть легко поставлено под сомнение. Если попросить

испытуемого скрестить руки, то на сигналы, поступающие справа, он начинает быстрее отвечать левой рукой. Существенной, таким

образом, оказывается близость сигналов и ответов в

феноменальном, а не физическом пространстве5. Встает типичный

для собственно когнитивной психологии вопрос о форме реп-

резентации — о том, каким образом могут быть внутренне

представлены внешнее окружение, сигналы и схема тела.

Исследования времени реакции выбора постепенно выявили

чрезвычайно пеструю картину, совершенно не укладывающуюся в

прокрус-

5 Надо сказать, что подчеркивание роли таких переменных, как значимость и есте-

ственность, типично как раз для «аристотелевского», а не «галилеевского» способа обра-

зования понятия (см. 1.3.1).

105


тово ложе закона Хика (рис. 2.2А). Для разных типов сигналов и отве -

тов, а также для различных их комбинаций параметры получаемых за-

висимостей оказались разными. Наиболее «неудобными» являются те

случаи, в которых вообще не было обнаружено сколько-нибудь выра-

женной зависимости времени реакции от количества информации в

идентифицируемых сигналах (функции «ж», «з», «и», «к» на рис. 2.2Б).

При интерпретации этих данных с помощью закона Хика получался

бессмысленный вывод о безграничной пропускной способности. Един-

ственный закон, который был подтвержден этими исследованиями, со-

стоял в демонстрации почти безграничной адаптируемости человека к

подобным искусственным условиям: в одной из британских работ по

времени реакции выбора, продолжавшейся в течение пяти месяцев, число проб превысило 45 000, но время реакции испытуемого все еще

продолжало снижаться.

В 1956 году видный американский психолингвист и последователь

Хомского Джордж Миллер опубликовал ставшую классической работу

«Магическое число семь, плюс или минус два» (см. Миллер, 1964). Он по-

казал, что ограниченность объема кратковременной памяти определя-

ется совсем не количеством объективно измеренной в битах информа-

ции, а относительно небольшим количеством (порядка 7) «единиц», или «кусков» («чонков» от англ. chunks) субъективной организации мате-

риала. В качестве подобных единиц организации материала в непосред-

ственной памяти могут выступать буквы или цифры, слова или, напри-

мер, короткие предложения. Количество информации будет во всех

этих случаях совершенно различным. Размеры этих единиц, как пока-

зал Миллер в опытах на себе, меняются в процессе обучения. Так, для

человека, совершенно незнакомого с вычислительной техникой, слово

«IBM» представляет собой последовательность трех единиц, тогда как

для всех лиц, знающих, что это название крупнейшей компьютерной

фирмы, — всего лишь одну единицу.

Точно так же в исследовании зрительного различения было уста -

новлено, что комбинация перцептивных признаков, которая с логичес-

кой точки зрения не меняет неопределенность стимулов (а следователь-

но, не меняет и количество информации), тем не менее, приводит к

значительному изменению пропускной способности. Так, в случае од-

номерных стимулов, варьирующих только по цвету, яркости или вели-

чине, испытуемый может перерабатывать 2,75 бита информации, чему

соответствуют безошибочные различения и категоризация примерно 7

стимулов. Если же стимулы меняются одновременно по всем трем пара-

метрам, причем меняются полностью коррелированным (избыточным) образом, так что формально по-прежнему есть только одно стимульное

измерение, количество передаваемой информации возрастает до 4,11

битов. Это означает успешную категоризацию уже 17 стимулов. После

таких результатов необходимость изучения внутренней репрезентации

106

цвета, яркости, величины и других перцептивных категорий станови-


I

лась понятной даже наиболее позитивистски ориентированным пред-

ставителям информационного подхода.

Важную роль в создании методологического климата, сделавшего

возможным переход к когнитивной психологии, сыграл принцип

кон

вергирующих операций

Гарнера, Хэйка и Эриксена

(Garner, Hake &

Eriksen,

1956), означавший либерализацию и даже ревизию требований

ортодоксального неопозитивизма (см. 1.3.2). Основная мысль состояла

в том, что изучать можно и то, что не является непосредственно наблю

даемым. Границы подобного, «скрытого за поверхностью» регистрируе

мых событий предмета исследований, лучше всего могут быть намечены

при движении по различным, но сходящимся (конвергирующим) на

правлениям. Например, если обнаруживается сходство оценок продол

жительности работы некоторого гипотетического внутреннего механизма,

|

полученное с помощью двух или большего числа независимых методичес-

!

ких процедур, то можно допустить, что такой механизм действительно

существует — даже если результаты отдельных методик для этого допу

щения недостаточно убедительны. Авторы попытались в первую очередь

разделить сенсорные аспекты восприятия и чисто моторные реакции, заменив радикальное операционалистское утверждение: «восприятие =

определенный способ реагирования на сенсорную стимуляцию» на бо-

1

лее осторожное: «восприятие = некоторое внутреннее событие, кото-

1

рое может проявляться в моторных реакциях, но принципиально от

I

них отлично».

1

В результате психология восприятия была вновь выделена в качестве

самостоятельной области исследований. Поскольку понятия гештальт-

психологии казались слишком широкими и слишком менталистскими, была предпринята попытка использовать для количественного описания

структуры восприятия аппарат статистической теории связи. «Многие из

гештальтистских принципов, — писал один из ведущих представителей

информационного подхода Фрэд Эттнив, — связаны с количеством ин-

формации. Хороший гештальт — это форма с более высокой степенью

избыточности. Такие законы перцептивной организации, как законы

близости, сходства, хорошего продолжения и общей судьбы, совершенно

очевидно относятся к ситуациям, в которых происходит уменьшение

неопределенности» (Attneave, 1965, р. 117). Однако применение теории

информации для описания перцептивной организации также натолкну-

лось на трудности. Искусственным было уже требование, согласно ко-

торому наблюдатель заранее должен знать весь набор возможных собы-

тий. Гештальтпсихологи, например, всегда утверждали, что восприятие

является процессом, который строится «здесь и теперь»: в конкретной

ситуации и вне зависимости от прошлого опыта.

Следует отметить, что еще в 1950 году английский кибернетик До

нальд М. Маккай (МасКау, 1950) предупреждал о принципиальных про

блемах с применимостью статистической теории связи в психологии, 1

предлагая создать или, по крайней мере, подумать о создании теории, в

которой информация в некотором сообщении оценивалась бы числом

когнитивных операций, которые осуществляются при моделировании


его содержания. Маккай даже создал вариант применимой для психо-

логических целей методики измерения «структурной информации».

Как и ряд аналогичных попыток, его теория структурной информации

не получила сколько-нибудь широкого распространения (за исключе-

нием отдельных исследований восприятия формы и цвета — см. 3.3.1).

Не получил широкого распространения и сам кибернетический подход, предложивший интересные, но очень математизированные средства

описания процессов управления в сложных динамических системах.

Напротив, чрезвычайно популярной стала общая идея реконструкции

организмом своего окружения и мысленной работы с этой внутренней

моделью. Эта идея легла в основу следующей метафоры эксперимен-

тальной психологии.

2.2 Компьютерная метафора

2.2.1 Ментальные модели и аналогия с компьютером

Новый подход к анализу психических процессов, возникший в начале

1960-х годов, имел длительную предысторию. В 1894 году ученик Гельм-

гольца Генрих Герц писал: «Отношение динамической модели к систе-

ме, моделью которой она считается, это в точности отношение образов

вещей, которые создает наш разум, к самим вещам... Согласованность

между разумом и природой может быть, таким образом, приравнена со-

гласованности двух систем, являющихся моделями друг друга; мы даже

могли бы объяснить эту согласованность, предположив, что наш разум

способен создавать динамические модели вещей и работать с ними»

(Hertz, 1894, S. 177). Через полстолетия эту мысль развил сотрудник

Бартлетта и один из создателей инженерной психологии Кеннет Крэйк:

«Если организм несет в голове мелкомасштабную модель внешнего ок-

ружения и своих возможных действий, он способен проверять различ-

ные альтернативы, определять наилучшие из них, реагировать на буду-

щее развитие ситуации и вообще во всех отношениях вести себя более

полноценно, безопасно и компетентно, попадая в сложные условия»

(Craik, 1943, р. 61 )6.

Анализируя «внутренние модели» пространственного окружения, мы сразу же обнаруживаем, что они имеют «матрешечную» организа-

цию, то есть обычно состоят из нескольких рекурсивно вложенных друг в

108

6 Элегантную формулировку сути когнитивного подхода в нейрофизиологии (не ис-

пользуя, впрочем, термина «когнитивный») несколько позже предложил H.A. Бернштейн:

«Мозговое отражение (или отражения) мира строится по типу моделей Мозг не запечат-

левает поэлементно и пассивно вещественный инвентарь внешнего мира.., но налагает

на него те операторы, которые моделируют этот мир, отливая модель в последовательно

уточняемые и углубляемые формы» (1966, с. 287).


друга репрезентаций. Например, мы можем представить себе карту севе-

ро-востока России, так что Санкт-Петербург будет при этом представлен

чем-то вроде точки, а затем развернуть эту «точку» в полномасштабное

пространственное представление и т.д. (см. 6.3.2). Рекурсивный характер

имеют наши представления о других людях и их знаниях о нас (см. 7.4.1).

Наконец, рекурсивность типична для нашего языка, что подчеркивалось

в теории порождающей грамматики Хомского (см. 1.3.3 и 8.4.3). Исполь-

зуя эту теорию, можно было сделать следующий шаг — объявить разли-

чия всех этих форм репрезентации поверхностными и постулировать

единый абстрактный формат представления знаний на уровне глубинных

структур, допускающих алгоритмическое описание. Вот почему в нача-

ле 1960-х годов процессы познания стали трактоваться по аналогии с

процессами вычислений в компьютере. Понимание того, что человек ак-

тивно «перерабатывает информацию», строя внутренние модели (репре-

зентации) окружения, означало переход от информационного подхода в

узком смысле слова к когнитивной психологии.

Эта компьютерная метафора когнитивной психологии открыла

принципиально новые теоретические возможности, заменив характер-

ное для психологии 19-го — первой половины 20-го веков представление

об энергетическом обмене организма со средой на представление о зна-

чительно более быстром и гибком информационном обмене. Так, Вундт

и его современники полагали, что только что открытый закон сохранения

энергии требует признания строгого психофизического параллелизма, то

есть признания — в полном согласии с картезианской философской тра-

дицией (см. 1.1.1 и 9.1.3) — полной независимости (в смысле причин и

следствий) телесных и ментальных событий. Но вычислительное устрой-

ство, потребляя весьма незначительное количество энергии, может уп -

равлять огромными механизмами. Поэтому требование психофизичес-

кого параллелизма перестало вдруг казаться строго обязательным. Далее, хотя трудно сказать, какие процессы лежат в основе некоторой чисто

психической работы, например, восприятия картины Рембрандта, мож-

но легко представить компьютер или специализированный электронный

прибор, осуществляющий переработку информации, которая заканчи-

вается адекватным ситуации ответом.

Первыми работами нового направления можно считать исследова-

ния процессов образования искусственных понятий Джеромом Бруне-

ром и сотрудниками, а также работы Ньюэлла, Саймона и Шоу, создав-

ших ряд машинных моделей мышления, в том числе «Логик—теоретик»

и «Универсальный решатель задач». Общими чертами этих работ явля-

ются не только массивное использование формально-логического ана-

лиза (например, используемый в монографии Брунера теоретический

аппарат совпадает с правилами индукции Дж.С. Милля), но и восста-

новление авторитета более ранних, «добихевиористских» исследований

познания. В случае Ньюэлла и его коллег это были Отто Зельц и геш-

тальтпсихология, а в случае Брунера — вюрцбургская школа и диссер-


тационная работа Кларка Халла 1920 года по формированию понятий, выполненная на материале китайских иероглифов. Отдавая должное

другим влияниям, Брунер писал позднее, что на него произвело в эти

годы глубокое впечатление знакомство с традицией изучения познания

в советской психологии. Действительно, в его работах отчетливо выс-

тупает интерес к анализу развития познавательных процессов, которые

он вслед за Бартлеттом, Леонтьевым, Гальпериным и Пиаже связывает

с формированием внешней деятельности. При этом, впрочем, он, как

и Выготский, подчеркивает моменты символьного взаимодействия ре-

бенка с другими людьми, а не чисто сенсомоторные компоненты.

Использование «менталистской» терминологии в когнитивной пси-

хологии было обусловлено вначале эвристическими соображениями; она

оказалась необходимой потому, что сложность рассматриваемых фено-

менов не позволяла дать их осмысленную интерпретацию в других тер-

минах. Переход к неоментализму сопровождался попыткой осмысления

философских проблем, которые он за собой влечет. Практически в тече-

ние одного 1960 года появилось несколько работ, в которых ставился

вопрос о характере объяснения активности познавательных процессов.

Эти работы содержат предположение, что проблема бесконечного рег-

ресса к гомункулусам, поставленная ранее в споре между Толменом и

Газри (она известна также как проблема Юма — см. 1.1.1 и 1.3.3), может

быть обойдена, если предположить, что процессы переработки инфор-

мации организованы в иерархические, все более абстрактные структуры, а сам гомункулус выполнен из нейроноподобных элементов.

В статье под названием «В защиту гомункулусов» Фрэд Эттнив

(Attneave, 1961) отмечает, что если на более ранних уровнях переработ-

ки информации будут выполняться некоторые функции гомункулуса, то в конечном счете для моделирования познавательной активности во

всей ее сложности потребуется система с конечным числом уровней.

Блок-схема переработки информации человеком, центральное место в

которой занимает гомункулус (блок Н), показана на рис. 2.4. Блок H

является местом конвергенции сенсорной и аффективно-оценочной ин-

формации; его выход представляет собой произвольное поведение, в то

время как рефлексы и автоматизированные навыки реализуются други-

ми структурами. Его активность необходима для осознания, а также для

всякого сколько-нибудь продолжительного запоминания информации.

Эттнив легко включает в свою модель данные об ограниченности вни -

мания и непосредственной памяти, считая, что вход в блок H ограничен

7+2 единицами предварительно организованного перцептивной систе-

мой (блок Р) материала. Совершенно очевидно, что Эттнив вкладывает

в уже имевшиеся к тому времени информационные модели познаватель-

ных процессов традиционное для психологии сознания содержание.

Статья завершается призывом пересмотреть вопрос о научной респекта-

бельности гомункулуса (см. 4.4.2 и 5.2.3).

ПО


Проприоцепция

Рис. 2.4. Модель переработки информации человеком по Эттниву (Attneave, 1961). Ρ —

перцептивная система, А — аффективно-оценочная система, Η — гомункулус, M — мо-

торная система

Сдвиг от необихевиоризма к неоментализму когнитивной психоло-

гии был зафиксирован и в известной книге Дж. Миллера, Н. Галантера и

К. Прибрама «Планы и структуры поведения» (русский перевод — Мил-

лер, Галантер, Прибрам, 1964). Авторы описали элементарную структуру

действия, включив в нее операцию когнитивной оценки, TEST. Эта

структурная ячейка действия получила название TOTE {TEST-OPERATE—TEST—EXIT). Этими же авторами также еще раз была выдви-

нута задача изучения «центральных процессов», с помощью которых

можно заполнить «пропасть между стимулами и реакциями». Образы

были уподоблены планам, или компьютерным программам, иерархичес-

кая организация которых допускает возможность «самопрограммирова-

ния» и позволяет, по мнению авторов, обойтись без гомункулуса. Наряду

с другими аналогичными призывами к изучению «центральных процес-

сов», это был не просто субъективный бихевиоризм, но уже когнитивная

психология, в ее специфической форме, подчеркивающей аналогию

между внутренними репрезентациями и программами вычислений.

Значительная часть развернувшихся с конца 1950-х годов исследо-

ваний склонялась к другой версии компьютерной метафоры, связанной

с выявлением и анализом возможных структурных блоков переработки

информации и принципов их объединения в единую функциональную

архитектуру. Не случайно большинство этих работ было направлено на

111


выделение процессов и видов памяти, аналогичных процессам преобра-

зования и блокам хранения информации вычислительных устройств.

Благодаря экспериментам англичанина Брауна и американцев Питерсо-

нов, здесь, прежде всего, удалось установить критическую роль актив-

ного повторения для всякого продолжительного сохранения информа-

ции: если после показа некоторого материала (цифры, слоги и т.д.) для

запоминания испытуемый должен выполнять какую-либо интерфери-

рующую активность (например, отнимать тройки от некоторого доста-

точно большого числа), то уже через 10—20 секунд вероятность пра-

вильного воспроизведения приближается к нулевой отметке7.

Джордж Сперлинг (Sperling, 1960), а несколько позднее и другие ав-

торы, использовав методику частичного отчета (инструкция, определя-

ющая характер воспроизведения материала, предъявляется в этой мето-

дике уже после окончания предъявления самой информационной

матрицы), пришли к выводу, что сразу после кратковременного предъяв-

ления зрительная информация примерно в течение трети секунды сохра-

няется в виде относительного полного сенсорного образа, после чего она

исчезает или переводится в какую-то другую, вероятнее всего, вербаль-

ную форму (см. 3.2.1). Предположение об обязательном участии вербаль-

ного повторения в переводе информации в долговременную память, то

есть во всяком, сколько-нибудь продолжительном запоминании матери-

ала (включая абстрактные фигуры), получило название гипотезы вер-

бальной петли (см. 5.2.1).

Для объяснения этих данных сначала Н. Во и Д. Норман (Waugh & Norman, 1965), а затем Р. Аткинсон и Р. Шиффрин (русский перевод —

Аткинсон, 1980) предложили модель, в которой выделили три блока пе-

реработки информации в памяти человека: сенсорные регистры (напри-

мер, «ультракороткая зрительная память» из работ Сперлинга), первич-

ную память (кратковременная память с ограниченным объемом и

вербальным повторением в качестве способа сохранения информации) и

вторичную память (долговременная семантическая память с очень боль-

шим объемом пассивно сохраняемой информации). Легко видеть, что

эта модель в общих чертах описывает архитектуру универсальной цифро-

вой вычислительной машины (см 5.2.1 ). Вместе с тем, она вполне тради-

ционна. Так, различение первичной и вторичной памяти можно найти

уже у Джеймса или еще раньше у немецкого физиолога Экснера. Пер-

вичной памятью они называли непрерывное сохранение представления

в пределах поля сознания, вторичной — повторное возвращение пред-

ставления в сознание, после того как оно его покинуло. Первичная

(кратковременная) память оказывается, таким образом, удивительным

7 Полученные этими авторами результаты совпали с данными исследования А Дани-елса

(Daniels, 1895), выполненного в конце 19-го века Его интересовала продолжитель-112

ность сохранения впечатления в «поле сознания»


образованием, одновременно имеющим сходство с сознанием, гомунку-

лусом, каналом связи и микропроцессором компьютера!

К числу других проблем этих ранних исследований относились воп-

росы о локализации и модусе работы селективных фильтров (внимания), осуществляющих отбор релевантной и подавление иррелевантной ин-

формации, последовательной или параллельной организации процессов

в задачах поиска, характера взаимодействия восприятия и памяти при

распознавании конфигураций. Так, ученица Бродбента Энн Трисман

предположила, что перцептивные процессы разворачиваются последо-

вательно на нескольких уровнях обработки информации, начиная с

анализа сенсорных признаков материала и кончая анализом семантичес-

ких. Такие работы представляли не только абстрактный научный инте-

рес. Одной из практических проблем, изучению которой были посвяще-

ны в середине 20-го века десятки экспериментов, стала проблема вечеринки

{cocktail party problem) — механизмы выделения релевантного речевого

сообщения на фоне множества других одновременно ведущихся разгово-

ров. Исследования показали, что отбор осуществляется преимуществен-

но на основании элементарных сенсорных признаков, таких как опреде-

ленное пространственное положение источника или специфический

тембр голоса8. Было установлено, что семантическая связность сообщения

также способствует лучшей настройке на релевантный канал (см. 4.1.2).

Значительное число работ 1960-х годов было посвящено описанию

организации семантической информации в памяти. Одна из методик со-

стояла в анализе группировки (кластеризации) словесного материала по

семантическим категориям в задаче полного воспроизведения. Устойчи-

вые ассоциативные связи между словами изучались с помощью методи-

ки свободных ассоциаций (см. 6.1.2). Еще один подход был связан с ана-

лизом феномена «на кончике языка», описанного Джеймсом, а также, в

литературной форме, А.П. Чеховым (в рассказе «Лошадиная фамилия»).

Браун и Макнил давали испытуемым словарные определения редких

слов. В тех случаях, когда испытуемые не могли назвать слово, но утвер-

ждали, что знают его и вот-вот вспомнят, их просили угадать число сло-

гов, примерное звучание, положение ударения, отдельные буквы и т.д.

8 Несмотря на легкомысленное название, «проблема вечеринки» возникла в серьез-

ном контексте ведения воздушного боя, когда пилоты общались на одной радиоволне и

нужно было научиться выделять в хоре голосов релевантное сообщение В разгар «холод-

ной войны» данные о селективности внимания использовались в СССР при глушении

западных радиостанций Поскольку женские и мужские голоса существенно отличаются

базовой частотой, для глушения передач в какой-то момент стал применяться акустичес -

кий «салат» из одновременно звучащих мужских и женских голосов Возникающая при

этом маскировка была более полной, чем при использовании так называемого белого

шума, в равной степени включавшего разные акустические частоты В настоящее время

наблюдается новый всплеск интереса к этим механизмам, поскольку технические систе-

мы распознавания речи оказались неспособными к решению «проблемы вечеринки» и

пытаются одновременно обрабатывать все, что произносится в их окружении (см 7 4 3) 113


Оказалось, что часто они оказывались в состоянии воспроизвести эту

фрагментарную информацию об отдельных признаках слова (см. 7.1.3).

Внутренняя репрезентация значений слов стала описываться как много-

мерный вектор свойств. В одной из первых теорий значения когнитив-

ной психологии Катц и Фодор описали значение в терминах атомарных, иерархически организованных признаков, или предикатов: «быть муж-

чиной», «быть человеком», «быть живым существом» и т.д.

Так, например, понятие ХОЛОСТЯК задается, согласно теории Кат-

ца и Фодора, сочетанием всего лишь трех дихотомических признаков:

«быть мужчиной (+)», «быть взрослым (+)», «быть женатым (—)». Дан-

ный подход, казалось бы, наконец-то открывал путь к чисто автомати-

ческому, машинному вычислению истинности понятий и составленных

из них логических высказываний, пропозиций (см. 2.2.3). Вместе с тем, подобная абстракция исключала из рассмотрения многие пограничные

или особые случаи, определяемые такими факторами, как социокультур-

ные традиции и предписания. Можно ли, в самом деле, считать «холос-

тяками» иерархов римской католической церкви, хотя в их случае вы-

полняется приведенное выше требование сочетания элементарных

семантических признаков? Точно так же, можно ли считать «холостяка-

ми» лиц нетрадиционной сексуальной ориентации или же членов фор-

мально незарегистрированных гетеросексуальных пар, которые длитель-

ное время живут вместе со своими партнерами? Очевидно, при

определении даже такого простого понятия перечисление признаков

оказывается недостаточным и приходится учитывать более широкий

контекст — специфические особенности социокультурного института

женитьбы/замужества (см. 6.3.1).

Близость этих когнитивных теорий значения структуралистским

представлениям создателей экспериментальной психологии и филосо-

фии 18—19-го веков неоспорима. Уже для Вундта, впрочем, всякое вос-

поминание было интегрировано в системе координат его трехмерной

теории эмоций: «удовольствие — неудовольствие», «напряжение — рас-

слабление», «возбуждение — успокоение». Ее более современным ана-

логом может служить трехмерное семантическое пространство конно-

тативных (то есть аффективных) значений, построенное в 1950-е годы

с помощью статистической процедуры факторного анализа Чарльзом

Осгудом и его сотрудниками (Osgood, Suci & Tannenbaum, 1957). Эта

модель имеет очень похожие на вундтовские координаты: «хороший —

плохой» (шкала оценки), «сильный — слабый» (шкала силы), «актив-

ный — пассивный» (шкала активности). На базе модели была создана

методика семантического дифференциала, в которой значение слов оце-

нивалось всего лишь по трем отмеченным шкалам — оценки, силы и

активности. Использовав данную методику, Осгуд и его коллеги проде-

монстрировали, например, каким образом меняется отношение к сло-

вам, имеющим аффективное значение, у пациентки с синдромом раз-

двоения личности (рис. 2.5).


Рис. 2.5. Изменения в оценке коннотативного (аффективного) значения группы поня-

тий у пациентки с раздвоением личности до (А), во время (Б) и после (В) кратковремен -

ного обострения состояния (по· Osgood, Suci & Tannenbaum, 1957).

Надо сказать, что сам Осгуд, несмотря на его активное участие в

первых междисциплинарных конференциях когнитивистов и значитель-

ный фактический вклад в когнитивную науку, представлял необихевио-

ристское направление психолингвистики. Поэтому он трактовал значе-

ние как осуществляющийся на основе ассоциативных связей внутренний

медиаторный ответ (rj на внешний стимул. То, что Осгуд и другие пси-

холингвисты середины 20-го века описывал как изменение отношения к

понятиям, для представителей только что возникшей когнитивной пси-

хологии означало изменение внутренней структуры репрезентации поня-

тий в семантической памяти. Это различие еще раз оттеняет специфику

когнитивного подхода, с его общей неоменталистской ориентацией, от-

рицающей исследование моторики и поведения в целом. Современные

психологические, а также и нейрофизиологические исследования раз-

личных форм представления знания будут подробно рассмотрены нами

в следующих главах. Для новых работ становится характерным извест-

ный плюрализм — объединение этих и ряда других, первоначально про-

тивопоставлявшихся друг другу точек зрения и методических подходов

(см. 6.1.3 и 9.4.1).

115


2.2.2 «Когнитивная психология» Улрика Найссера

Итоги первого этапа развития когнитивной подхода были подведены в

книге Улрика Найссера «Когнитивная психология», вышедшей в свет в

1967 году. Уже во введении он пишет, что конструктивный характер на-

ших познавательных процессов является фундаментальным фактом.

Задача когнитивной психологии состоит в том, чтобы понять, каким

образом «воспринимаемый, воспоминаемый и осмысляемый мир по-

рождается из такого малообещающего начала, как конфигурация рети-

нальной стимуляции или узоры звукового давления в ухе» (Neisser, 1967, р. 4). Заимствуя идею у Фрейда (работа «Влечения и их превращения»), Найссер, пишет, что «эту книгу можно было бы назвать "Стимульная

информация и ее превращения". "Познание" — это обобщенное назва-

ние для всех процессов, посредством которых сенсорная информация

трансформируется, редуцируется, усиливается, сохраняется, извлекает-

ся и используется. Оно имеет отношение к этим процессам даже тогда, когда они разворачиваются в отсутствие релевантной стимуляции, как

это имеет место при воображении или галлюцинациях. Такие термины, как ощущение, восприятие, воображение, запоминание, припоминание, ре-

шение задач и мышление... относятся к гипотетическим стадиям или ас-

пектам процесса познания» (там же).

Найссер с осторожностью подходит к определению ведущей мета-

форы когнитивной психологии. Отмечая, что компьютерная метафора, по-видимому, уступает по своей эвристичности программной (сравне-

нию психических процессов с машинными программами в духе Милле-

ра, Галантера и Прибрама), он подчеркивает, что речь идет лишь о сход-

стве, но не об идентичности машинных программ и психических

процессов. Значение обеих метафор состоит не только в доказательстве

правомерности изучения внутренних психических процессов, но и в том, что они позволяют делать это без учета нейрофизиологических данных. В

самом деле, если психика — это нечто вроде компьютерных программ, или «софтвера» (англ. software), а мозговые механизмы — собственно

«хардвера» (англ. hardware), то очевидно одни и те же программы могут

быть запущены на разных, в смысле физической реализации элементов, компьютерах (кремний, пневмоника, фотоника и т.д.). Найссер отмеча-

ет, что конечная задача когнитивной психологии состоит в демонстра-

ции роли знания в детерминации поведения человека.

Особенно подробному анализу подвергается судьба сенсорной ин-

формации. Ее «превращения» начинаются с попадания в периферичес-

кие блоки памяти: «иконическую» для зрения и «эхоическую» для слуха.

Затем эта информация поступает в вербальную кратковременную па-

мять, где сохраняется с помощью процессов скрытого или явного про-

говаривания. Подчеркивая конструктивный характер как низших, так и

высших познавательных процессов, Найссер различает в них две фазы.

Первая — фаза предвнимания — связана с относительно грубой и парал-


дельной обработкой информации. Вторая — фаза фокального внимания —

имеет характер конструктивного акта, отличающегося «осознанной, внимательной, детальной и последовательной» обработкой. Только на

этой второй фазе становится возможным вербальное кодирование ин-

формации, служащее предпосылкой для ее длительного сохранения в

памяти и последующей реконструкции (см. 4.2.1).

Тезис об активности познавательных процессов развивается на

примере психолингвистической модели «анализа через синтез». Соглас-

но этой модели, при восприятии речи мы пытаемся построить внутрен-

нюю репрезентацию предложения, максимально похожую на оригинал.

Если слово предъявляется на фоне шума, то предвнимательный анализ

первоначально может выделить лишь отдельные различительные при-

знаки или слоги, после чего последовательно синтезируются несколько

вероятных слов, пока одно из них не совпадет с информацией на входе.

Это встречное моделирование — антиципация — может происходить на

разных уровнях описания материала: буквы, слоги, слова, целые пред-

ложения. Результатом являются такие известные феномены, как оши-

бочное восприятие слов, которые отсутствовали в сказанной фразе, но

хорошо подходят по контексту, пропуск ошибок в типографском тексте

и, наконец, эффект превосходства слова Кеттела, то есть более быстрая

и вообще более эффективная обработка слов, чем случайных последова-

тельностей тех же самых букв (см. 3.3.3 и 7.2.2).

Значительное место в книге Найссера отводится феноменам памя-

ти, в том числе зрительным образам, вновь возвращенным из бихевио-

ристского изгнания. Найссер интерпретирует эти феномены по анало-

гии со зрительным восприятием. Последнее означает для него

развернутый процесс интеграции получаемых во время отдельных фик-

саций «кадров» зрительной информации, или «икон». Речь идет «о по-

стоянно развивающейся схематической модели, к которой каждой фик-

сацией добавляется дополнительная информация» {там же, с. 180). Для

такой развернутой во времени интеграции необходимо, очевидно, неко-

торое пространство — зрительная память. «Схематические зрительные

объекты» могут быть синтезированы повторно. Это и есть образы пред-

ставлений, которым, следовательно, свойствен такой же конструктив-

ный характер, как и восприятию. «Существует аналогия между ролью

хранящейся информации при воспроизведении и ролью стимульной

информации в восприятии. В том и в другом случае информация не по-

падает прямо в сознание... В области психологии памяти... можно пред-

ложить модель работы палеонтолога, которую мы использовали для

объяснения восприятия и внимания: по нескольким сохранившимся

костям мы восстанавливаем динозавра» {там же, с. 285).

В связи с этим вариантом концепции творческого синтеза перед

Найссером встают две проблемы. Первая, называемая им «проблемой

исполнителя», заключается в необходимости устранения гомункулуса из

объяснительных схем. Вторая проблема, возникающая в теории Найссе-


pa, это адекватность восприятия. Если восприятие, воображение, гал-

люцинация — наши внутренние конструкции, то как различить подлин-

ное восприятие, представление имевших когда-то место событий и не-

что впервые воображаемое? Ответ Найссера на этот вопрос довольно

формален и, вообще говоря, не очень убедителен: «Индивид имеет об-

разы представлений тогда, когда он вовлечен в выполнение некоторых

из тех же самых когнитивных процессов, которые имеют место и при

восприятии, но когда отсутствуют раздражители из внешнего мира, вы-

зывающие это восприятие»9.

Книга Найссера представляла собой пример широкого, хотя и не-

сколько эклектического синтеза различных подходов. На базе компью-

терной метафоры были объединены структурализм Вундта и функцио-

нализм Бартлетта, гештальтпсихология и лингвистика Хомского. По

сути дела (например, с точки зрения разделения процессов предвнима-

ния и фокальной обработки, соответствующих тому, что столетием ранее

называлось перцепцией и апперцепцией — см. 1.2.2), эта работа больше

всего напоминала осовремененный вариант вундтовской эксперимен-

тальной психологии. Плюрализм, распространявшийся также и на мето-

дологию исследований, где соседствовали гипотетико-дедуктивный ме-

тод и самонаблюдение, несомненно, оказался одной из привлекательных

черт когнитивного подхода в целом, позволившей представителям раз-

ных психологических традиций, а также специалистам в соседних с пси-

хологией областях принять это новое глобальное направление.

2.2.3 Принципы символьного подхода

В течение 1970-х годов в психологии и за ее пределами, прежде всего в

работах по искусственному интеллекту, сложилось относительно единое

мнение о теоретических основаниях, методах и моделях когнитивных

исследований. Перед тем как перейти к обсуждению более современных

подходов и проблем, мы попытаемся кратко обрисовать основные чер-

ты этих представлений, которые можно было бы назвать «консенсусом

1970-х годов». С точки зрения терминологии специалистов в области

теории и истории науки, речь идет о частном случае так называемой

«парадигмы нормальной науки» (см. 9.1.1), то есть о совокупности явно

или неявно разделявшихся тогда абсолютным большинством исследова-

9 Начиная со следующей после «Когнитивной психологии» работы «Познание и реальность»

(русский перевод, 1981), Найссер связывает возникновение образов с неподтверждением наших

ожиданий изменения вида объектов и окружения в процессах реальной или интериоризированной

активности (см 5 3 1 и 6 3 1) Примерно так же можно интерпретировать объяснение

возникновения внутреннего — психологического, или «идеального» — плана активности и в

работах некоторых психологов, исследовавших процес-118 сы отногенеза, прежде всего Π Я

Гальперина и Ж Пиаже


телей теоретических и методологических допущений. С известной до-

лей условности можно выделить четыре принципа традиционной пара-

дигмы ранней когнитивной психологии:

1)

приоритет знания и рационального мышления над поведением, привычками и аффектом,

2)

использование компьютерной метафоры,

3)

предположение о последовательной переработке информации, 4)

акцент на формальном моделировании вместо изучения мозговых

механизмов.

Итак, самым первым принципом, отличающим этот подход от би-

хевиоризма и, скажем, психоанализа, было подчеркивание роли знаний

и рационального мышления: люди — это автономные и рациональные

существа, использующие свои знания для того, чтобы в рамках доступ-

ных ресурсов оптимизировать взаимодействие с окружением.

Второй принцип заключался в аналогии между психологическими

процессами и переработкой символьной информации в универсальном

вычислительном устройстве. Предполагалось, что знания могут быть

описаны как комбинации символов, которые репрезентируют объекты и

события, но не похожи на них. Подобно тому, как слово «стул» фоне -

тически и графически не более похоже на слово «шкаф», чем на слово

«шарф», возможное перцептивное сходство самих символов никак не

связано со сходством или различием репрезентируемых ими значений.

Роль образца при этом, безусловно, выполняла теория Хомского, раз-

делявшая два уровня репрезентации — поверхностный и значительно

более абстрактный глубинный. Точно так же и в традиционном когни-

тивном подходе подчеркивался амодальный и условный характер (глу-

бинных) когнитивных репрезентаций, связанных со значением. Задача

когнитивной психологии понималась как возможно более детальная

спецификация подобных абстрактных репрезентаций и осуществляе-

мых над ними операций.

Общим допущением было, что познавательные процессы характе-

ризуются определенными ограничениями, которые имеют структурные

и, возможно, другие (например, энергетические — см. 4.2.2) основания.

С ограничениями пропускной способности связан третий принцип ког-

нитивного подхода: из-за конечной пропускной способности переработ-

ка символьной информации должна осуществляться главным образом

последовательно. Вследствие последовательного характера обработки по-

лезным источником сведений о внутренней организации процессов по-

знания является измерение времени реакции в различных задачах. По-

скольку измерение времени реакции — ментальная хронометрия — стало

одним из основных методических приемов когнитивной психологии, рассмотрим соответствующие методики несколько подробнее.

В ряде случаев речь идет о методе вычитания Дондерса (см. 1.2.1).

Логика этого метода использовалась, например, американским инже-

11

9

I


нерным психологом, впоследствии специалистом по когнитивной ней-

ронауке Майклом Познером. В работах, направленных на анализ стадий

переработки информации в задаче абстрагирования свойств буквенно-

цифрового материала, он предъявлял испытуемым пары букв, предлагая

быстро оценивать совпадение/несовпадение визуальных характеристик,

«имен» букв или же их принадлежности к классам согласных и гласных

звуков. В результате были измерены времена, необходимые для выделе-

ния информации все более высоких уровней абстракции. Как и в рабо-

тах Дондерса, основной недостаток таких исследований состоит в пред-

положении, что новые задачи в чистом виде добавляют или отнимают

некоторые стадии переработки, не меняя остальных. Общим приемом

выделения стадий, свободным от этих недостатков, стал предложенный

в 1969 году сотрудником Белловских лабораторий Солом Стернбергом

(Sternberg, 1969) метод аддитивных факторов. Идея этого методическо-

го приема связана с использованием факторного планирования экспери-

мента и дисперсионного анализа (они были разработаны в 1920-х годах

Рональдом Фишером, 1890—1962).

Допустим, что решение некоторой хронометрической задачи включа-

ет несколько последовательных этапов переработки информации, на-

пример, тех трех этапов, которые описал еще Дондерс: детекция стиму-

ла, его различение и выбор ответа (см. 1.2.1). Тогда в случае наиболее

сложной задачи времени реакции выбора (п стимулов -» и реакций) можно было бы попытаться найти такие независимые переменные, или

факторы, которые, селективно влияя на продолжительность каждого из

этих этапов, не вызывают изменения времени переработки информации

на других этапах. Наличие отдельных этапов выразилось бы в аддитив-

ном влиянии этих факторов на общее время реакции выбора. Аддитив-

ность двух факторов А и В означает, что при всех значениях одного фак-

тора влияние другого постоянно. Формальным критерием аддитивности

служит ситуация, при которой величина взаимодействия факторов

(АхВ) в дисперсионном анализе не достигает уровня значимости. При

графическом представлении результатов аддитивность выражается в по-

явлении параллельных зависимостей.

Действительно, многочисленные данные демонстрируют существо-

вание переменных, которые, влияя на время решения тех или иных за-

дач, не взаимодействуют между собой (Sternberg, 1969; 1999). Как пока-

зано на рис. 2.6А, к их числу в простейшем случае относятся оптическая

зашумленность («читабельность») предъявляемых зрительно цифр и ес-

тественность соответствия стимулов и ответов: в соответствующих экс-

периментах испытуемый должен был либо просто называть показанную

цифру, либо называть цифру, на единицу большую. Аддитивность (неза-

висимость) влияния этих двух факторов на время реакции свидетель-

ствует о существовании, по крайней мере, двух независимых этапов в

процессах решения данной задачи. Содержательно их можно было бы

назвать этапами перцептивного кодирования и организации ответа. Вре-

мя перцептивного кодирования избирательно зависит от читабельности

120


естеств.

неестеств

естеств.

неестеств.

Соотношение стимулов и реакций

Рис. 2.6. Примеры аддитивного (А) и неаддитивного (Б) влияния на время реакции в за-

даче называния цифры (по· Sternberg, 1999).

цифр, а время организации ответа — от его естественности. С другой

стороны, третий экспериментальный фактор — число альтернатив —

взаимодействует в той же задаче как с читабельностью цифр, так и с ес-

тественностью ответов. Можно сделать вывод, что этот фактор влияет на

продолжительность каждого из выделенных выше этапов переработки, а его полезность для тестирования процессов на одном из этих этапов

ограничена.

Таким образом, метод аддитивных факторов заключается в поиске

пар не взаимодействующих между собой факторов с целью расчленения

процесса решения задачи на отдельные стадии. Это выявление внутрен-

ней структуры процессов переработки информации оказывается воз-

можным чисто психологическими методами, без использования физи-

ологических и нейропсихологических процедур. Ограничением метода

аддитивных факторов является то, что он может использоваться толь-

ко в хронометрических экспериментах, причем в режиме относительно

безошибочной работы. Следует подчеркнуть последний момент: в силу

взаимозависимости скорости и точности ответов (больше времени —

точнее работа и наоборот) число ошибок в хронометрических исследо-

ваниях, за исключением специальных случаев, должно оставаться на

очень низком и примерно одинаковом уровне (порядка 2—3%). Дан-

ный метод был использован в огромном числе когнитивных исследо-

ваний, прежде всего для систематического анализа закономерностей

поиска информации в памяти (см. 5.1.2).

121


Четвертый принцип традиционного когнитивного подхода состоял

в нарочито нечетком определении связи психологических и нейро-

физиологических процессов. Считалось, что хотя процессы переработ-

ки символьной информации как-то связаны с мозговым субстратом, эта

зависимость не является жесткой. Скорее всего, работающий мозг .—

необходимое, но не достаточное условие формирования символьных

репрезентаций и психологического контроля поведения. Для предста-

вителей искусственного интеллекта, кстати, мозговой субстрат не был

даже необходимым условием — предполагалась, что полноценные ког-

нитивные репрезентации могут быть сформированы также и достаточ-

но мощной компьютерной программой. В силу нечеткости психофизи-

ологической связи, для многих научных и практических целей вполне

достаточным представлялось формальное описание вовлеченных в пе-

реработку информации процессов, даже если их мозговой субстрат ос-

тается неизвестным. Подобное формальное описание строилось на базе

формализации предложений естественного языка, то есть предполага-

лось, что внутренние репрезентации знания имеют в своей основе вер-

бально-логический характер.

Представления об абстрактно-символьной природе внутренних

репрезентаций были наиболее полно разработаны Аланом Ньюэллом.

Подобные представления были необходимы, чтобы полностью исполь-

зовать потенциал компьютерной метафоры и показать, что знания и

следствия из них (умозаключения) могут в буквальном смысле слова

вычисляться. Единицей знания при этом (см. также 5.3.1, 7.1.3 и 8.1.1) считается пропозиция — логическое суждение (утверждение), которое

может быть либо истинным, либо ложным.

В логике и лингвистике существуют разные подходы к описанию

пропозиций. Традиционный подход близок к описанию структуры

предложения и состоит в выделении в составе пропозиции субъекта, предиката (отношения, свойства) и объекта. Этот подход, однако, про-

блематичен, так как субъект и объект легко могут меняться местами без

изменения истинности утверждения: «Россия продала Аляску Амери-

ке» и «Аляска была продана Россией Америке». Поэтому более совре-

менным, отвечающим духу математической логики подходом является

трактовка предиката как логической функции, или отношения, в ко-

торое могут подставляться различные аргументы (объекты отношения).

В зависимости от характера предиката (отношения) пропозиция может

допускать различное количество аргументов. Примером одноместного

предиката служит выражение твердый (карандаш), двуместного — на

(книга, стол), трехместного — подарить (Маша, Летя, яблоко) и т.д. В

качестве аргументов таких выражений могут выступать не только су-

ществительные, имена собственные и местоимения, но и целые пропо-

зиции, в связи с чем говорят о предикатах второго порядка. Например, предикат установления причинно-следственной связи, cause, способен

рекурсивно объединять серию более элементарных пропозиций: cause [подарить (Маша, Петя, яблоко), благодарить (Петя, Маша)].


живое существо

птица

Мурка

Чижик

Рис. 2.7. Пример простейшей семантической сети.

На базе пропозициональных репрезентаций возможно выполнение

вычислений, для которых используется пропозициональная логика, назы-

ваемая также исчислением предикатов. Подчеркивание роли пропозици-

онального описания знания, таким образом, тесно связано с поставлен -

ной еще Лейбницем (см. 1.1.2) задачей автоматического вывода и

моделирования умозаключений. Существует большое количество произ-

водных от пропозиций средств моделирования, наиболее известными из

которых являются семантические сети. Они представляют собой про-

странственные структуры, включающие узлы (понятия, объекты, аргу-

менты) и связи между ними (отношения, функции, предикаты). Пример

фрагмента простейшей семантической сети показан на рис. 2.7 С помо-

щью подобных сетей возможно моделирование процессов категориза-

ции и простых умозаключений (см. 6.2.1 и 8.2.1). Так, если два понятия

«лебедь» и «щука» объединены иерархически более высоким узлом «жи-

вое существо», то возможен перенос части свойств, приписанных дан-

ному узлу, с одного понятия на другое. Иными словами, интерпретация

и репрезентация понятий в символьном подходе прямо зависят от про-

цессов категоризации: как только понятие относится к некоторой более

123


абстрактной категории, оно наследует семантические признаки этой

категории10.

В конце 1970-х годов появились и другие средства моделирования

когнитивных процессов, прежде всего так называемые системы продук-

ций или марковские алгоритмы, названные так в честь русского матема-

тика A.A. Маркова (1858—1922). Одним из примеров могут служить пра-

вила перезаписи порождающей грамматики Н. Хомского (см. 1.3.3). Они

представляют собой колонку пар (продукций) типа «условие» —» «дей-

ствие»: если на вход системы продукций попадает одно из «условий», то

оно автоматически приводит к соответствующему «действию». Продук-

ции можно представить как определенные правила, например: «Если

идет дождь, то нужно взять с собой зонт», хотя речь может идти и о

средствах моделирования простых связок: «стимул» —» «реакция» Управ-

ление начинается сверху колонки и последовательно спускается вниз до

нахождения первого подходящего условия. После осуществления опера-

ций — «действий» — управление вновь начинается с верхней строчки В

отличие от обычных машинных программ системы продукции практи-

чески не обладают структурой, в них, в частности, отсутствует обычный

для многих языков программирования оператор перехода к другим уча-

сткам программы (оператор «go to»). Простота систем продукций при-

вела к тому, что они стали широко использоваться при когнитивном мо-

делировании (см. 6 4.1 и 9 2.1). В связи с упоминанием «действий» много

надежд было связано и с возможным использованием систем продукции

для дополнения моделей когнитивных функций (прежде всего памяти и

мышления) моделями сенсомоторных процессов.

Оценивая перспективы когнитивной психологии, один из ее пред-

ставителей писал в эти годы: «Развитие этого направления науки обеща-

ет оказать на нашу философию влияние, которое будет, по крайней мере, столь же существенным, как влияние дарвинизма» (Broadbent, 1961, р. 11).

Этот энтузиазм разделялся большинством психологов. Пожалуй, един-

ственным крупным автором в американской психологии, который по-

зволил себе публично выразить сомнение, был специалист по восприя-

тию Джеймс Джером Гибсон: «Многие психологи, видимо, думают, что

сейчас нужно только собрать воедино все наши научные достижения. Их

самоуверенность удивляет меня. Ведь эти достижения очень сомнитель-

ны, а сама научная психология, по-моему, плохо обоснована. В любой

момент все может опрокинуться, как тележка с яблоками» (Gibson, 1967, р. 142). Может показаться удивительным, но именно его взгляды оказа-

ли особенно сильное влияние на более поздние работы одного из осно -

вателей когнитивной психологии Найссера, а также на многие ведущие-

ся сегодня дискуссии (см. 9.3.2).

124

10 Следует иметь в виду, что речь идет о процессах индуктивного вывода, которые в

случае реальных семантических категорий всегда могут сопровождаться ошибками На-

пример, свойство (предикат) ЛЕТАЕТ, приписывемое концептуальному узлу ПТИЦА, не

может быть распространено на некоторые примеры этой категории, такие как СТРАУС и

ПИНГВИН (см 6 2 1)


Действительно, традиционный когнитивный подход оставлял не-

решенными много серьезных проблем. Так, не вполне понятной оказа-

лась проблема первичного определения значений — «проблема заземле-

ния символов» (symbol grounding problem). На поздних этапах изучения

языка понятия могут задаваться посредством определения и ссылок на

другие символы (см. 6.1.1). Но можно ли выучить китайский язык с са-

мого начала, имея в распоряжении лишь китайско-китайский толковый

словарь, к тому же без картинок (см. 9.2.2)? Очевидно, первичное «за -

земление» понятий возможно в контексте непосредственного восприя-

тия и предметных действий, однако именно они были исключены из

рассмотрения. Акцент на вербально-логическом, амодальном описании

знаний оставлял открытым также вопрос о природе образных явлений

(их изучение привлекло поэтому внимание многих талантливых иссле-

дователей — см. 5.3.1 и 6.3.1). Далее, наши действия и восприятия явно

непрерывны, поэтому их трудно описывать дискретными логическими

функциями. Программы символьной обработки, например, так и не по-

зволили смоделировать элементарный феномен восприятия — разделе-

ние видимого поля на фигуру и фон (см. 1.3.1). Вместе с тем, они оказа-

лись достаточно успешны при моделировании решения логических

задач и даже игры в шахматы.

Из возникших в тот период дискуссий и новых данных к концу

1980-х годов постепенно возникли подходы, поставившие под сомне-

ние универсальную применимость символьного подхода. В центре вни-

мания оказались процессы параллельной обработки и «субсимвольной

репрезентации» знания, в частности, процессы, лежащие в основе на-

шего непосредственного взаимодействия с окружением — локомоций, восприятия и действия с предметами. Новые нейрофизиологические

методы, такие как трехмерное картирование активности мозга (см.

2.4.2), были быстро включены в арсенал средств психологических ис-

следований. Радикально изменился и сам характер когнитивных тео-

рий, в фокусе которых, наряду с нейропсихологическими механизмами, все чаще оказываются проблемы развития и коммуникативного взаи-

модействия. Можно сказать, что сегодня мы имеем дело с другой пси-

хологией и другой когнитивной наукой. Они стали в большей степени

соответствовать представлениям об объединяющей различные научные

дисциплины и субдисциплины единой романтической науке (см. 1.4.3

и 9.4.1), чем это могли представить себе создатели первых метафор дан-

ного направления.

125


2.3 Модулярность познания и коннекционизм

2.3.1 Идея специализации обработки

ВПЛОТЬ ДО начала 1980-х годов единственной претеоретической метафо-

рой когнитивной психологии оставалась компьютерная метафора, с ха-

рактерной для нее аналогией между психологическими процессами и

переработкой информации в универсальном вычислительном устрой-

стве. Такие компьютеры, во-первых, имеют однопроцессорную архи-

тектуру. Во-вторых, для них характерно разделение пассивных данных

и активных операций над ними, причем последние объединены в более

или менее сложные, заранее написанные программы. В вычислитель-

ной технике и информатике эти вычислительные устройства иногда на-

зываются «фон-неймановскими», по имени венгеро-американского мате-

матика и логика Джона фон Неймана, предложившего в 1947 году, на

пороге масштабной компьютерной революции, соответствующую схему

физического воплощения машины Тьюринга (см. 2.1.1)".

Изобретение и распространение микропроцессоров в самых разных

областях техники привело к созданию и повсеместному внедрению мно-

жества специализированных вычислительных устройств, значительно

более простых, чем фон-неймановские компьютеры, но зато более эф-

фективных в решении своих частных задач — балансировании тяги ра-

кетных двигателей, регуляции температуры и влажности воздуха в поме-

щении, определении времени суток и дня недели для любой даты в

течение ближайшего тысячелетия и т.д. Стремление увеличить скорость

обработки информации, а равно надежность получаемых результатов, в

свою очередь, обусловило создание компьютеров с несколькими одно-

временно задействованными процессорами (один из первых прототипов

даже получил характерное имя «Нон-фон» — «Не фон-неймановский

компьютер»!). Число таких параллельных процессоров может достигать

в современных суперкомпьютерах десятков тысяч, так что главной про-

блемой здесь становится разбиение общего массива вычислений на под-

задачи и коммутирование (англ. connection) работы отдельных микропро-

цессоров между собой.

Первым автором, в явном виде использовавшим термин «модуляр-

ность» для описания организации психологических процессов, был аме-

риканский нейроинформатик Дэвид Марр (Магг, 1976; 1982). Его инте-

ресовали частные, с точки зрения когнитивного сообщества, аспекты

моделирования процессов зрительного восприятия (см. 3.3.2) и работы

126

11 С еще большим основанием, впрочем, такую схему можно было бы назвать «фон-

цузевской», по имени создателя первых программно управляемых вычислительных ма-

шин, немецкого инженера и математика Конрада фон Цузе. В период с 1938 по 1944 годы

он спроектировал и построил целую серию вычислительных машин, длительное время

остававшихся неизвестными научной общественности из-за секретного характера этих, проводившихся в Германии во время войны, работ.


нейронных сетей мозжечка. В своем «принципе модулярной организа-

ции» Марр предположил, что «любой большой массив вычислений дол-

жен быть реализован как коллекция частей, настолько независимых друг

от друга, насколько это допускает общая задача. Если процесс не органи-

зован подобным образом, то небольшое изменение в одном месте будет

иметь последствия во многих других местах. Это означает, что процесс в

целом будет очень трудно избавить от ошибок или улучшить, как путем

вмешательства человека, так и посредством естественной эволюции —

ведь любое изменение, улучшающее один из фрагментов, будет сопро-

вождаться множеством компенсаторных изменений в других местах»

(Магг, 1976, р. 485).

Идея разбиения большого массива вычислений на относительно

независимые автономные задачи, решаемые специализированными ме-

ханизмами (подпрограммами или модулями) была очевидной для био-

логов и информатиков, но первоначально оставалась скорее малоубе-

дительной для специалистов по когнитивной психологии, вполне

удовлетворенных возможностями классической компьютерной метафо-

ры. Кроме того, научная психология в целом, как мы видели в преды-

дущей главе, ориентируясь на опыт «больших сестер» — физики и хи-

мии, постоянно стремилась дать возможно более единообразное, или

«гомогенное», объяснение частным феноменам и процессам (см. 1.3.2).

Модулярный подход, напротив, постулирует нечто принципиально

иное, а именно существование множества качественно различных ме- ·

ханизмов, обеспечивающих специализированные способы решения для

разных групп задач.

Возможно, что именно из-за методологической установки на гомо

генизацию длительное время оставались незамеченными и данные

психодиагностических исследований интеллекта. Эти исследования, по крайней мере, с начала 1930-х годов, сигнализировали об относи

тельно низкой корреляции способностей в таких областях, как, напри

мер, вербальный и практический интеллект (см. 8.4.3). Последователь

ное применение процедур факторного анализа по отношению к

индивидуальным результатам выполнения разнообразных когнитив

ных задач (тестов) привело уже в наше время к дальнейшему расщеп

лению списка способностей. Так, в одной из современных работ (мы

рассмотрим их позднее — см. 8.1.1) было выделено в общей сложности

52 способности, что отдаленно напоминает список из 37 способностей, выделенных на основании сугубо спекулятивных соображений френо

логами еще в первой половине 19-го века (см. 2.4.3). Другим важным

различением в психометрических исследованиях интеллекта стала идея

о различии «кристаллизованного» (основанного на знаниях и устояв

шихся навыках) и «текучего» (основанного на абстрактных мыслитель

ных способностях) интеллекта. Это различение также в какой-то сте

пени предвосхитило современные попытки разделить когнитивные

процессы на специализированные (или модулярные) и более универ

сальные


(центральные)


системы.

127


В порядке ретроспективного отступления можно отметить также, что представление об относительно узкой специализации различных

когнитивных механизмов периодически возникало в истории психоло-

гии, в частности, оно было широко распространено в американской

функционалистской психологии. Торндайк и Вудвортс еще в 1901 году

подчеркивали: «Психика (mind) — это машина для осуществления спе-

циализированных реакций на конкретные ситуации. Она работает

очень детально, адаптируясь к доступному ей опыту.. Улучшение одной

из ментальных функций редко сопровождается сопоставимым улучше -

нием других, независимо от того, насколько они между собой похожи, ибо функционирование каждой ментальной функции обусловлено спе-

цифическими особенностями конкретной ситуации» (Thorndike & Woodworth, 1901, ρ 249—250). При желании, в этом описании можно

легко усмотреть сходство с современными модулярными представлени-

ями и даже с идеей функциональных систем («функциональных орга-

нов») отечественной психофизиологии (см. 1.4.2).

К середине 1980-х годов общая ситуация в когнитивных исследо-

ваниях восприятия и высших форм познания существенно измени-

лась. На смену эйфории, вызванной первыми успехами в создании

компьютерных моделей человеческого интеллекта (типа «Универсаль-

ного решателя задач» Ньюэлла и Саймона) или в выявлении очерта-

ний архитектуры хранения информации в памяти человека (разделение

кратковременной и долговременной памяти), пришло более или менее

отчетливое понимание сложности исследуемых задач и разнообразия

участвующих в их реализации психологических и нейрофизиологичес-

ких механизмов. Стали отчетливо раздаваться голоса о новом (то есть

третьем по счету) полномасштабном кризисе психологии (см. 2.3.3 и

9.1.1). Один из ведущих специалистов в области психолингвистики и

мышления Филипп Джонсон-Лэйрд писал в эти годы: «Двадцать лет

интенсивных исследований процессов переработки информации у че-

ловека еще не привели к формулированию их общих принципов. Более

того, кажется, что эта задача вообще неразрешима. Что делать дальше?»

(Johnson-Laird, 1978, р. 108).

На этом фоне неожиданно актуальной стала точка зрения самого

инициатора когнитивного переворота в психологии и лингвистике

Хомского. Согласно его мнению, таких «общих принципов», может

быть, и не существует. Например, речевые процессы являются не толь-

ко врожденными, но и «специальными» (или домено-специфическими —

domain-specific), в смысле их независимости как от когнитивных способ-

ностей в других столь же специальных областях, так и от интеллекта в

целом. Аналогично, в исследованиях памяти было высказано сходное

предположение, что долговременная память на самом деле не едина, а

разделена, как минимум, на две автономные подсистемы — вербальную

и образную (см. 5.3.1). Множество предположительно параллельных

подсистем обработки сенсорной информации было обнаружено при


психофизических и нейрофизиологических исследованиях восприятия, причем как в случае отдельных модальностей (зрение, слух и т.д.), так

и субмодальностей, например, восприятия формы, пространственного

положения или цвета объектов (см. 3.1.3). Все эти данные требовали со-

вершенно других объяснительных схем.

2.3.2 Гипотеза модулярности: вклад Джерри Фодора

Последователь Хомского, видный американский лингвист и философ

Джерри Фодор выступил в 1983 году с манифестом нового подхода к

пониманию когнитивной архитектуры, названным им концепцией моду-

лярности (Fodor, 1983). Фодор предположил, что «специальность» речи, о которой говорил Хомский, представляет собой не частный, а общий

случай. Архитектура познания представляет собой, с этой точки зрения, скорее мозаику множества параллельных и относительно автономных в

функциональном отношении процессов, а совсем не организованное в

единый механизм целое. Как образно пишут в наши дни последователи

этого подхода: «По-видимому, психика больше напоминает швейцарс-

кий офицерский нож, чем некий универсальный инструмент. Швейцар-

ский нож "компетентен" в таком обилии ситуаций благодаря большому

числу специализированных компонентов: штопор, ножик, открывалка, пинцет, ножницы — каждый из этих компонентов прекрасно приспо-

соблен, но только для решения своих собственных задач» (Cosmidis & Tooby, 1994).

Базовая таксономия механизмов включает в себя, по Фодору, три

уровня: так называемые «проводники» (transducers), системы входа и

центральные системы. Под проводниками имеются в виду органы

чувств, обеспечивающие преобразование физической информации на

рецепторных поверхностях в некоторую первичную форму представле-

ния проксимальной стимуляции, с которой могут работать модулярно

организованные перцептивные системы — системы входа. Функция си-

стем входа заключается в вычислении параметров предметного окруже -

ния. С этими репрезентациями, в свою очередь, работают центральные

системы, обеспечивающие функционирование высших когнитивных

процессов, а именно формирование мнений и убеждений, принятие

решений и планирование разумных действий. Таким образом, психика

имеет смешанную архитектуру. Если вынести за скобки относящиеся к

сфере интересов сенсорной физиологии проводники, то остаются лишь

два уровня элементов. Системы входа (и, по-видимому, просто упущен-

ные Фодором из вида «системы выхода» — механизмы контроля мото-

рики, речевых артикуляций и т.п.) специализированы на эффективном

решении ограниченного класса задач. Центральные системы, напротив, универсальны и «изотропны»: они допускают возможность использова-

129


ния и интеграции любого источника информации, построения любой

мыслимой и, можно сказать, «немыслимой мысли».

Важное значение имеет тезис о том, что научная психология и, шире, когнитивная наука могут успешно заниматься исследованием ис-

ключительно модулярных компонентов познания. Препятствием для

научного анализа центральных систем служит классическая проблема

фрейма — невозможность фиксации какого-либо определенного кон-

текста или конечного объема знаний, отслеживанием которых можно

было бы ограничиться при анализе исследуемых феноменов12. В самом

деле, такие центральные процессы, как формирование мнений и при-

нятие решений, предполагают взвешенный, подчас многократный про-

смотр и пересмотр существующих сведений и возможных последствий

предпринимаемых действий. Эти процессы принципиально отличают-

ся от дедуктивного вывода, поскольку их результаты не следуют с необ-

ходимостью из посылок. Отсутствие ограничений на ассоциации, ана-

логии и субъективные предпочтения делает научное отслеживание и

оценку функционирования центральных систем практически безнадеж-

ной задачей.

Тем большее внимание уделяется Фодором модулярным системам.

Он сформулировал в общей сложности 8 критериев, или признаков, ко-

торые в совокупности позволяют идентифицировать когнитивные мо-

дули. К ним относятся:

1)

узкая специализация,

2)

информационная закрытость,

3)

обязательность,

4)

высокая скорость,

5)

поверхностная обработка,

6)

биологическое происхождение,

7)

селективность выпадений,

8)

фиксированность нейроанатомических механизмов.

Первым признаком модулярности является узкая специализация, или, другими словами, ограниченность области (или домено-специфич-

ность — от англ. domain-specificity), в рамках которой этот гипотетичес-

кий механизм получает необходимые для работы данные и обеспечива-

ет вычисления, ведущие к определенному выводу. Фодор подчеркивает, что внутри широких областей, таких как зрение, слух или речь, имеются

многочисленные подобласти, которые вполне могут анализироваться

своими собственными подсистемами, например, в случае зрения — де-

текция края и движения, восприятие цвета, оценка бинокулярной дис-

12 Проблема фрейма впервые была сформулирована в работах по философским основаниям

искусственного интеллекта и особенно интенсивно обсуждается сегодня в когнитивной

роботике, где она связана с трудностями четкого ограничения подмножества знаний о мире, требующих пересмотра в связи с движениями и действиями робота в этом 130 мире (см.

9.2.2).


паратности и т.д. Некоторые сложные перцептивные функции, имею-

щие особое биологическое значение, такие как узнавание лиц или обра-

ботка звуков речи, также вполне могут быть основаны на работе соб-

ственных когнитивных модулей. Вместе с тем, специфичность области

обработки недостаточна сама по себе для идентификации когнитивных

модулей в смысле теории Фодора. Так, многие навыки, типа навыков

вождения автомобиля, весьма специфичны, но едва ли можно предпо-

ложить, что они обеспечиваются работой некоторого специализирован-

ного модуля (см. 5.4.2).

При всей осторожности, необходимой при оценке этого и других

критериев модулярности, следует признать, что имеются некоторые

удивительные примеры подобной специализации. Изучение одного из

них — синдрома Уильямса — началось уже после публикации Фодора.

Этот синдром возникает вследствие врожденного выпадения около 20

генов хромосомы 7, участвующей в кальциевом обмене и, по-видимому, в каких-то других, пока не вполне понятных процессах (см. 9.4.2). Дети

с синдромом Уильямса часто демонстрируют абсолютный слух, а также

нормальные или даже выдающиеся показатели речи при серьезном ин-

теллектуальном отставании, с показателями IQ (коэффициента интеллек-

та) порядка 50—60% (рис. 2.8). Как пишет психолингвист Стивен Пин-

кер, «Попросите нормального ребенка назвать нескольких животных, JQ

150 -,

норма

синдром Уильямса

Ш-] синдром Дауна

100 -

вербальный интеллект


невербальный интеллект

Рис. 2.8. Результаты тестов на вербальные и невербальные интеллектуальные способ -

ности у трех групп детей: контрольная группа нормальных детей, дети с синдромом

Дауна и синдромом Уильямса (неопубликованные данные, с разрешения Department of Psychology, Emory University).

131


и вы получите стандартный список обитателей зоомагазинов и приго-

родных ферм: собака, кошка, лошадь, корова, свинья. Попросите об

этом ребенка с синдромом Уильямса, и вы получите более интересный

набор: единорог, птеранодон, як, ибекс, саблезубый тигр, коала, дракон

и, к особой радости палеонтологов, бронтозаврус реке» (Pinker, 1994, р. 53). В одной из недавних публикаций итальянских нейропсихологов

приводится случай 9-летнего мальчика с этим синдромом, который был

лучшим в своем классе по развитию навыков чтения. В то же время ин -

теллектуально он был так слаб, что играя в любимую игру — футбол, так

и не мог понять разницу между своими и чужими воротами.

Второй признак модулярности — информационная закрытость соот-

ветствующих механизмов (Фодор использует более выразительный тер-

мин «инкапсулированность»). Лучше всего этот признак иллюстрирует-

ся хорошо известными оптико-геометрическими иллюзиями, такими

как иллюзия Мюллера-Лайера (рис. 2.9). Выраженность этой иллюзии

не меняется при полном знании о физическом равенстве центральных

отрезков13, а значит, процессы восприятия оказываются когнитивно не-

проницаемыми для наших знаний о ситуации. Соавтор Фодора по ряду

публикаций Зенон Пылишин считает когнитивную непроницаемость

основным критерием анализа фиксированных компонентов архитекту-

ры познавательных процессов. Для Фодора существенными являются и

некоторые другие признаки. Третий признак в его классификации — это

обязательный («мандатный») и баллистический характер модулярных

процессов: если на входе некоего модуля оказывается соответствующая

информация, то ничто уже не может остановить или изменить его рабо-

ту. Так, если, открыв дверь, мы наблюдаем некоторую сцену, мы не в со-

стоянии не увидеть ее или увидеть ее иначе, если нам не нравится то, что

мы видим.

Перцептивные процессы и потенциально любые другие, модуляр-

но организованные процессы переработки информации, с этой точки

зрения, являются вычислительными рефлексами. Из этого, в частности, естественно следует четвертый признак: модули работают очень быстро.

Пятый признак тесно связан с предыдущим и заключается в том, что

результатом работы модулярных систем оказываются сравнительно по-

верхностные репрезентации, зачастую служащие лишь сырым материа-

лом для дальнейшего использования центральными системами.

Три последних признака модулярности, описываемые Фодором, оказали в дальнейшем особое влияние на переориентацию всего комп-

13 Более того, как показали наблюдения одного из классиков гештальт-психологии

Вольфганга Метцгера, иллюзорному искажению подвержены даже металлические балки (!), если

они образуют соответствующую перцептивную конфигурацию (Metzger, 1941/ 2001) В последние

годы были, впрочем, получены новые данные, описывающие условия, при которых данная и

некоторые другие оптико-геометрические иллюзии не возни-132 кают (см. 3.4.1)


Рис. 2.9. Иллюзия Мюллера-Лайера — выраженный иллюзорный эффект

сохраняется, несмотря на знание истинных размеров и наличие линейки.

лекса когнитивных исследований. Согласно шестому признаку, очень

похожие когнитивные модули могут встречаться у представителей раз-

личных биологических видов. Седьмой признак заключается в том, что

нарушения и распад работы некоторого модуля обнаруживают свою

собственную картину симптомов и могут происходить на фоне полной

сохранности других механизмов. В нейропсихологии соответствующая

особенность организации мозговых процессов по сути дела давно пред-

полагалась таким методическим приемом, как поиск двойных диссоциа-

ций: выявления такой пары мозговых поражений, которые селективно

вызывают один из двух контрастируемых неиропсихологических синд-

ромов (см. 2.4.1). Не удивительно, что последним, восьмым признаком

когнитивных модулей оказывается фиксированность их нейроанатоми-

ческой локализации. В целом, эта группа признаков позволяет сделать

дополнительный и, надо сказать, достаточно сильный (если не провока-

ционный) вывод о врожденности модулярных компонентов когнитив-

ной архитектуры.

Вызванные книгой Фодора дискуссии продолжаются в психоло-

гии и за ее пределами, не утихая, и по сегодняшний день. Оценивая

эту работу, следует отдельно обсудить ее конкретные положения, часть

из которых не выдерживает критики, и те, скорее неспецифические

последствия, которые она имела для современных когнитивных иссле-

133


дований в целом. Конкретные положения действительно вызывают

множество вопросов. Насколько правомерны, например, приписыва-

ние модулярных характеристик перцептивным «системам входа» и под-

черкнуто «изотропная» интерпретация функционирования «централь-

ных систем»?

Одной из базовых функций перцептивных механизмов (то есть «сис-

тем входа», по Фодору) является пространственная локализация объектов

и самого наблюдателя. По ряду параметров процессы пространственно-

го восприятия, однако, трудно отнести к типичным модулярным меха-

низмам. Так, восприятие пространства связано с широкой интермодаль-

ный интеграцией сенсорной информации (зрение, слух, кинестезия, гаптика и т.д.) и сенсомоторных навыков, основанных на опыте актив-

ных локомоций и действий (см. 3.1.1 и 3.4.3). Далее, восприятие про -

странства оказывается чрезвычайно пластичным, способным корректи-

ровать драматические изменения сенсорной информации. Пластичность

восприятия сохраняется и у взрослых индивидов, как это было показано

в многочисленных экспериментах с адаптацией к искажающим изобра-

жение на сетчатке оптическим устройствам (см. 3.4.3). При этом может

учитываться также и семантическая информация — на промежуточных

этапах адаптации к переворачивающим ретинальное изображение лин-

зам свечка, видимая сначала в перевернутом положении, иногда вдруг

воспринимается правильно, если ее поджигают и пламя начинает указы-

вать направление «вверх» (O'Reagan & Noe, 2001).

Обращаясь к центральным системам, можно, напротив, найти массу

примеров отклонений от предполагаемой гомогенности («изотропнос-

ти») высших когнитивных процессов. Лучше всего это иллюстрируют

работы по нейропсихологическим механизмам социального интеллекта.

Узкая функциональная специализация, типичная картина выпадения, известная как аутизм, и даже возможная узкая локализация мозговых

механизмов, которые предположительно связаны с префронтальными

областями коры (см. 8.1.1), — все эти признаки механизмов социально-

го интеллекта вполне соответствуют их модулярной интерпретации.

Следует сказать, что многочисленные последователи Фодора пытаются

в последние годы модифицировать его исходную концепцию, причем

главным образом путем распространения модулярного подхода на самые

разные, в том числе на высшие познавательные функции (Cosmides & Tooby, 1994). На основании данных, полученных с помощью методов

трехмерного мозгового картирования, распространенным становится

представление о модулярной организации именно высших форм позна-

ния и контроля деятельности (см. подробнее 2.4.2, 4.4.2 и 8.2.3).

В следующих главах мы будем часто упоминать разнообразные спе-

циализированные механизмы познавательной активности и анализиро-

вать ведущиеся вокруг этого комплекса вопросов дискуссии. Широта и

интенсивность споров демонстрируют тот факт, что публикации Фодо-

ра по модулярности спровоцировали настоящий всплеск интереса

(иногда, впрочем, с элементами протеста) к классическим проблемам


развития и мозговых механизмов познавательных процессов. Хотя соот-

ветствующие упоминания работ Выготского, Пиаже и Лурия давно уже

стали в когнитивной психологии правилом хорошего тона, лишь с кон-

ца 1980-х годов интересовавшие этих авторов проблемы постепенно пе-

ремещаются в фокус внимания междисциплинарного научного сообще-

ства когнитологов (см. 9.1.3 и 9.4.2). С этой точки зрения, поиск

относительно автономных когнитивных модулей и их возможных ней-

рофизиологических механизмов действительно может считаться одним

из числа наиболее влиятельных и интересных подходов в новейших ис-

следованиях познания.

2.3.3 Нейронные сети в психологии

Другим влиятельным подходом в течение последних 20 лет стал так на-

зываемый PDP-подход (от parallel distributed processing = параллельная

распределенная обработка), широко известный также как коннекцио-

низмн. И в этом случае речь идет об отказе от компьютерной метафоры

в ее символьном варианте, связанном первоначально с логико-матема-

тическими работами Алана Тьюринга и Джона фон Неймана. Однако, если концепция когнитивных модулей Фодора и его последователей

лишь допускает определенную параллельность обработки в каких-то

звеньях когнитивной архитектуры, в коннекционизме параллельность

обработки становится уже всеобщим принципом. Речь идет о массивной

параллельности обработки — все элементы системы, интерпретируемой

как обширная нейронная сеть, рассматриваются как потенциально свя-

занные между собой и одновременно участвующие в формировании от-

вета на стимульную конфигурацию.

Типичная коннекционистская сеть показана на рис. 2.10. Наличие

нескольких слоев элементов: входного и выходного слоя плюс не менее

одного промежуточного (или «скрытого», от англ. hidden) слоя — отли-

чительная черта современных коннекционистских моделей. Попытки

демонстрации вычислительных возможностей сетей формальных ней-

ронов предпринимались американскими нейрофизиологами Мак-Кал-

локом и Питтсом еще в 1940-е годы. В последующие два десятилетия

простые (один входной и один выходной слой) сети под названием

«персептроны» использовались для машинного распознавания изобра-

жений, однако без особого успеха, так как оказалось, что они неспособ-

ны к строгой дизъюнкции («либо А» — «либо В») — логической опера-

ции, необходимой для различения состояний мира. Лишь в начале

14 Распространенный сегодня в психологии и за ее пределами термин «коннекцио-

низм» в историческом контексте впервые был использован Эдвардом Торндайком (на

пример, Thorndike, 1932) для обозначения его основанной на ассоциативных связях сти

мулов и реакций бихевиористской теории научения (см. 1.3.2 и 5.4.2).

135


1980-х годов было показано, что добавление по крайней мере одного

«скрытого» слоя нейроноподобных элементов снимает эту проблему, позволяя осуществлять на базе параллельных архитектур весь спектр

логических операций. В 1986 году Румелхарт и Макклелланд опублико-

вали двухтомную «библию» коннекционизма (McClelland & Rumelhart, 1986; Rumelhart & McClelland, 1986), содержащую, наряду с описанием

формального аппарата моделирования, многочисленные примеры пси-

хологических и нейрофизиологических применений этого подхода.

Главное преимущество коннекционистских моделей по сравнению

с традиционными когнитивными моделями — это возможность ассоци-

ативного (контентно-адресованного) и распределенного хранения инфор-

мации, а также, что особенно важно, адаптивного обучения. Первая осо-

бенность означает, что любой фрагмент первоначальной ситуации или

любое сопутствующее обстоятельство способны ассоциативно поддер-

жать припоминание. «Распределенным» хранение является потому, что

его субстратом является в каждом конкретном случае не какой-то от-

дельный элемент, а сеть в целом, то есть состояния всех ее узлов и весо-

вые коэффициенты их связей. Наконец, коннекционизм позволяет есте-

ственно описывать некоторые элементарные формы обучения. Процессы

обучения в искусственных нейронных сетях имеют известную специфи-

ку, которая должна стать понятной из нижеследующих примеров. Про-

стейшая, сугубо ассоциативная процедура обучения в нейронных сетях

активация на выходе

выходной слой

тренируемые связи

скрытый

слой

входной слой

О О О

активация на входе

136

Рис. 2.10. Однонаправленная (feedforward) коннекционистская сеть, включающая скры-

тый слой элементов


восходит к классическим идеям проторения путей павловской физиоло-

гии и клеточных ансамблей Дональда Хэбба (см. 1.4.2).

В «Организации поведения» Хэбб (Hebb, 1949) предположил, что по-

вторная стимуляция тех же рецепторов постепенно ведет к функцио-

нальному объединению нейронов ассоциативных областей мозга, так

что этот клеточный ансамбль может сохранять активацию после окон -

чания стимуляции и вновь возбуждаться при возникновении похожего

узора стимуляции. В нейроинформатике используется следующее прави-

ло Хэбба: между всеми одновременно (синхронно) активированными ней-

ронами (то есть элементами сети) снижаются пороги синаптических

связей (повышаются весовые коэффициенты активационных связей).

В результате многократных повторений распространение активации

при возникновении на входе той же ситуации происходит быстрее, группа элементов, «ансамбль», активируется как целое, и, что важно, эта активация происходит даже при изменениях ситуации, например, выпадении каких-то компонентов изображения, а равно «отмирании»

части «нейронов» самой сети. Тем самым удается моделировать особен-

ности целостного восприятия, описанного гештальтпсихологией (см.

1.3.1). Подобная терпимость (graceful degradation) к искажениям на входе

и к нарушениям механизма обработки информации разительно кон-

трастирует с хрупкостью обычных символьных программ, где лишний

пропуск или неправильно поставленная запятая способны остановить

работу программы и даже самого компьютера. Кроме того, пластичность

синаптических связей, лежащая в основе формирования ансамблей, по-

зволяет дать физиологическое объяснение процессам обобщения (кате-

горизации) отдельных стимульных ситуаций.

Недостатком описанного механизма самоорганизации нейронных

связей является его чрезвычайно медленный, требующий сотен и тысяч

повторений характер. В 1981 году немецко-американский нейрофизио-

лог К. фон дер Мальсбург предположил, что для объяснения одноразо -

вого обучения должны существовать быстрые синапсы, меняющие свои

характеристики в ответ на однократное возникновение некоторой, обычно новой или значимой ситуации. Мальсбург назвал их «хэббов-

скими синапсами». Такие синапсы действительно были обнаружены в

последнее время и по предложению Нобелевского лауреата по биологии

Фрэнсиса Крика иногда называются теперь «мальсбургскими». Мы под-

робнее остановимся на обсуждении этих нейрофизиологических меха-

низмов в последующих главах, посвященных сознанию и памяти (см.

4.4.3 и 5.3.2).

Примером более эффективного компьютерного алгоритма обучения

в самой нейроинформатике служит предложенный канадским информа-

тикой Джеффри Хинтоном и его коллегами метод обратного распрост-

ранения ошибки (backpropagation of error). В этом случае сети предъявля-

ется некоторая конфигурация, а затем ответ на выходе сравнивается с

идеальным, желаемым ответом. Результат подобного сравнения того, что

должно быть (Sollwert), с тем, что есть (Istwert), вычисляется и пропуска-

ется затем в обратном направлении: от выхода сети к ее входному слою, причем на каждом промежуточном этапе осуществляются некоторые


коррекции весовых коэффициентов связей элементов с целью последу-

ющей минимизации рассогласования. Телеологизм этих процессов и не-

обходимость эксплицитного надсмотра за обучающейся сетью порожда-

ют, с одной стороны, множество смутных психологических аналогий, а

с другой стороны, известный скептицизм в оценке «обратного распрос-

транения» как подходящего средства моделирования когнитивных про-

цессов. Дело в том, что «контролируемая минимизация рассогласова-

ния» оставляет сильное впечатление произвольного подбора желаемого

результата15.

Ряд коннекционистских моделей использует обратные связи для

повторного пропускания продуктов обработки через нейронную сеть.

Это свойство, называемое рекуррентностью, позволяет обрабатывать

конфигурации на входе в контексте предыдущих событий («прошлого

опыта»). Два варианта рекуррентных сетей, использовавшихся для мо-

делирования синтаксического анализа речи, показаны на рис. 2.11. Су-

ществует практически открытое множество других вариантов коммута-

ции элементов, а также возможность соединения коннекционистских

моделей с традиционными символьными архитектурами в рамках гиб-

ридных моделей, включающих как символические, так и коннекцио-

нистские компоненты. Так, в литературе интенсивно обсуждается воз-

можность существования разных нейролингвистических механизмов

для работы с регулярными и нерегулярными глаголами (Pinker, 2000). В

случае регулярных глаголов, склоняемых по определенным фиксиро-

ванным правилам, в памяти могла бы сохраняться лишь корневая мор-

фема, по отношению к которой осуществляются традиционные сим-

вольные трансформации (скажем, добавление «-ed» при переходе к

прошедшему времени в английском языке). Работа с нерегулярными

глаголами, напротив, требует заучивания индивидуальных паттернов

(как в случае грамматических форм английского глагола «to be»: am, are, is, was, were). При моделировании такого, скорее механического, заучи-

вания могли бы помочь нейронные сети (см. 7.1.3).

Коннекционизм не мог не вызвать острых научных дискуссий. Они

возникли прежде всего с представителями символьного и модулярного

подходов (Fodor & Pylyshin, 1988), для которых подобное применение

идеи параллельности ведет слишком далеко, вплоть до отказа от основ-

ных принципов переработки символьной информации, выделенных к

началу 1980-х годов. В самом деле, в распределенных архитектурах не

выполняются основные логические требования к символьной записи

информации, а следовательно, к коннекционистским репрезентациям

не применимы средства исчисления предикатов (см. 2.3.3). Поэтому, 15 Вне психологии — нейроинформатика, компьютерное зрение и роботика — широко

используются алгоритмы обучения нейронных сетей, не требующие внешнего надсмотра.

Речь идет прежде всего о разновидности разработанных финским информатикой 138 Т.

Кохоненом самоорганизующихся карт (self-organizing maps).


- контекстные нейроны '

Рис. 2.11. Рекуррентные нейронные сети, применяющиеся для (А) моделирования

построения форм прошлого времени английских глаголов и (Б) предсказания

грамматической категории следующего слова в предложении (по: Cooper, 1996).

кстати, сами коннекционисты говорят об изучении субсимвольных

процессов. Для некоторых видных психологов и лингвистов

(например, Levelt, 1990) попытки моделирования познания с

помощью обучающихся искусственных нейронных сетей

представляют собой лишь слегка осовремененную редакцию

упрощенных ассоцианистских взглядов. Интересно, что слабые и

сильные стороны более традиционных

символьных и

относительно новых коннекционистских моделей различаются

между собой. Символьные программы относительно удобны при

реализации эксплицитных правил и практически беспомощны в

области интуитивных достижений, таких как разделение сцены .на

фигуру и фон в процессах зрительного восприятия (см. 1.3.1 и

4.3.3). Искусственные нейронные сети, напротив, впервые

позволили легко смоделировать эффекты перцептивной

организации и, скажем, эффекты ассоциативного обучения и

запоминания, но они плохо, путем многочисленных повторных

приближений справляются с выделением, казалось бы, совсем

простых правил. Это позволяет предположить, что наиболее веро-

ятным будущим в области моделирования познавательных

возможностей человека и животных станет использование

интегральных или гибридных архитектур, сочетающих достоинства

символьного и субсимвольного подходов (и, будем надеяться, свободных от их недостатков!).

Одним из самых первых примеров интегрального подхода, заполня-

ющего брешь между субсимвольными и символьными репрезентациями, 139


являются работы ученика Румелхарта Пола Смоленского (Smolensky, 2005). Использовав математический аппарат тензорного исчисления, он

доказал принципиальную возможность построения коннещионистско-

символъных когнитивных архитектур (ICS = Integrated Connectionist/

Symbolic), в которых свойства символьных преобразований реализуются

1

на макроуровне описания, тогда как на микроуровне ментальные репре-

зентации описываются как массивно-параллельные процессы распрос-

транения волн активации по нейронным сетям. Этот подход был приме-

нен Смоленским и его коллегами в области теоретической лингвистики, где они, прежде всего, попытались объяснить разнообразные феномены

маркированности — использование специальных лингвистических

средств для выражения относительно нетипичных (или «менее гармо -

ничных») в данном контексте языковых конструкций (см. 7.3.2 и 8.1.2).

Несмотря на то, что их реализация осуществляется посредством нейро-

сетевых механизмов, подобные «гармоничные грамматики» способны, по мнению Смоленского, полностью заменить генеративные граммати-

ки при описании общих принципов функционирования языка. Процесс

порождения речевых звуков (модель относится пока преимущественно к

сфере фонологии речи — Prince & Smolensky, 1997) описывается при

этом как оптимизация решения, удовлетворяющая нескольким гетеро-

генным правилам, таким как запрет на возникновение последовательно-

стей из большого числа согласных звуков (см. 7.1.1).

В столь динамичной области, как когнитивная наука, трудно

предсказывать будущее развитие событий. В рамках работ по вычисли-

тельной нейронауке (нейроинтеллекту) и эволюционному моделированию

в последнее время начинают рассматриваться более реалистичные, с

биологической и биофизической точки зрения, альтернативы искусст-

венным нейронным сетям (такие как самоорганизующиеся карты, кле-

точные автоматы и, в отдаленной перспективе, квантовые компьюте-

ры — см. Doyle, 2003; O'Reilly & Munakata, 2003). При увеличении объе-

ма мозга в процессе эволюции исходный сетевой принцип «всё связано

со всем» перестает выполняться, возникают элементы модулярной

макроорганизации (Striedter, 2004). Кроме того, при моделировании

познания до сих пор практически никак не учитывалась роль нейро-

трансмиттеров, химических передатчиков сигналов между нейрона-

ми и модуляторов их активности. Диффузное, не ограниченное одним

лишь преодолением синапсов действие нейротрансмиттеров может, ле-

жать в основе регуляции эмоциональных состояний и интеграции ней-

ронов в сложные самоорганизующиеся системы. Последнее представ-

ляется очень существенным — ведь целостный мозг демонстрирует не

только способности решения тех или иных узкопознавательных задач, но и множество других биологически и социально необходимых функ -

ций, в частности, связанных с эмоциями и мотивированным поведени-

ем (см. 2.4.3 и 9.4.3).

140


2.4 Усиливающееся влияние нейронаук

2.4.1 Интерес к нейропсихологическим данным

Глобальная тенденция, ярко выступившая в течение последнего десяти-

летия 20-го века, связана с ростом интереса к мозговым механизмам —

реальной архитектуре познавательных процессов. Возникновение ког-

нитивного подхода многие психологи восприняли первоначально как

освобождение от (пусть часто лишь декларируемой) необходимости ин-

тересоваться мозговым субстратом и возможными нейрофизиологичес-

кими механизмами тех или иных познавательных процессов. Если упо -

добить психику компьютерным программам, то очень важно, что одна

и та же программа может быть запущена на разном «хардвере» — на раз-

личных реализациях машины Тьюринга. Есть, следовательно, известная

независимость программного обеспечения, или «софтвера», от машин-

ного субстрата. Суть ранней компьютерной метафоры состояла в пред-

положении о том, что психика относится к мозгу так же, как программа

относится к машинному субстрату. Компьютерные программы в каче-

стве психологической теории позволяют интерпретировать наблюдае-

мые в исследованиях эффекты, «не дожидаясь — по словам Найссера —

пока придет нейрофизиолог и все объяснит» (см. 2.3.2).

В 1982 году Дэвид Марр (Магг, 1982), изучавший сенсорные меха-

низмы зрительного восприятия и координации движений, сформулиро-

вал альтернативный методологический принцип, предполагающий од-

новременный анализ как биологических, так и искусственных систем

переработки информации на трех уровнях их описания:

1) общий функциональный анализ решаемых системой задач; 2) алгоритмическое описание выполняемых операций;

3) анализ воплощения этих алгоритмов на конкретном субстрате, или

«хардвере».

В последующие годы с появлением множества нестандартных ар-

хитектур в коннекционизме и, в особенности, в связи со спекуляциями

о мозговой локализации тех или иных «когнитивных модулей» есте-

ственно стал возникать вопрос о том, как эти гипотетические механиз-

мы реализованы на самом деле. Требование Марра к доведению анализа

до уровня нейрофизиологического «воплощения» постепенно стало

если не необходимым, то во всяком случае желательным элементом лю-

бого претендующего на научную полноту когнитивного исследования.

Все это, наряду с наметившимися трудностями проверки формаль-

ных моделей (см. 9.1.2), привело к настоящему всплеску интереса к ней-

ропсихологическим данным о нарушениях и мозговых механизмах по-

знавательных процессов. Изменился и сам характер когнитивных

исследований, которые в значительной степени опираются сегодня на

данные нейропсихологических и нейрофизиологических работ. Поэто-

му общие очертания многих моделей познавательных процессов в нача-


Рис. 2.12. Новая метафора когнитивных исследований: А. Левое полушарие коры с обо-

значением долей: (1) фронтальных, (2 теменных, (3) затылочных и (4) височных; Б. Про-

дольный разрез мозга, позволяющий увидеть некоторые субкортикальные структуры, такие как таламус и средний мозг.

ле 21-го века напоминают рис. 2.12. Напротив, начиная с 1990-х годов

ослабло влияние собственно компьютерной метафоры и машинных

(или машиноподобных) моделей. В связи с этим развитием в психоло-

гических работах стали использоваться анатомо-физиологические тер-

мины, в частности, для обозначения локализации возможных мозговых

механизмов: антериорные (передние), постериорные (задние), дорзаль-

ные (расположенные в верхней части коры), вентральные (в нижней ее

части), латеральные (на боковой поверхности), медианные (вблизи раз-

деляющей кору на два полушария продольной борозды). Типичным ста-

ло и упоминание долей коры головного мозга: фронтальных (лобных), темпоральных (височных), париетальных (теменных), окципитальных

(затылочных), а также и более локальных их областей16.

Традиционным нейропсихологическим подходом является выде-

ление разнообразных синдромов — систематического сочетания от-

дельных симптомов нарушения поведения и работы мозга. Значение

синдромного анализа двояко. Во-первых, он позволяет относительно

упорядочить материал клинических наблюдений, главным образом, поведенческих коррелятов локальных поражений мозга. Во-вторых, он дает возможность, хотя бы в самом первом приближении, опреде-

142

16 В этой книге при упоминании различных долей коры используются принятые в рус-

скоязычной литературе термины с одним исключением — вместо термина «лобные доли»

мы вынуждены чаще использовать международный термин «фронтальные доли». Это свя-

зано с тем, что вслед за упоминанием общего региона сегодня часто приходится вводить

дальнейшие уточнения локализации, такие как «префронтальные» или «фронтополяр-

ные» структуры (см. 4.4.2). Соответствующих производных от прилагательного «лобные»

не существует.


лить области мозга, ответственные за те или иные функциональные

проявления — речь (синдромы афазии), память {амнезия), восприятие

(агнозия), программирование и реализацию действий (апраксия) и т.д.

Некоторые из числа наиболее известных синдромных нарушений при-

ведены в таблице 2.1.

Таблица 2.1. Наиболее известные синдромы клинической нейропсихологии

Синдром

Область нарушений

Речевые процессы (см. 7.1.3 и 7.3.3)

Афазия Брока

Произношение и грамматическая правильность речи

Афазия Вернике

Понимание речи, использование подходящих слов

Проводниковая

Повторение услышанных (и понятых) слов и

афазия

предложений

Аномия

Нахождение слова в памяти

Словестная глухота

Узнавание слова на слух и его повторение

Алексия/Дислексия

Чтение, понимание и повторение написанного

Аграфия

Различные аспекты навыка письменной речи

Другие символические координации

Акалькулия

Математические способности, счет в уме

Восприятие и сенсомоторные процессы (см. 3.3.1 и 3.4.2) Агнозия

Узнавание предметов в той или иной модальности

Прозопагнозия

Зрительное узнавание лиц

Апраксия

Произвольные движения и сенсомоторные навыки

Внимание (см. 3.4.2 и 4.4.3)

Синдром Балинта

Интеграция локальных впечатлений в целостный образ

Игнорирование

Внимание к предметам, латерализованным в

полупространства

пространстве

Память (см. 5.1.1 и 5.3.2)

Амнезия

Процессы произвольного припоминания и узнавания

Мышление и планирование деятельности (см. 4.4.2, 5.2.3 и 8 . 1 . 3 ) Лобный/Дезэкзе-

Произвольный контроль действий, достижение целей, а

кутивный синдром

также их смена в случае изменения обстоятельств


Несколько иная стратегия исследований связана с анализом от-

дельных случаев, когда в первую очередь подчеркивается индивидуаль-

ная картина нарушения и личности пациента, а не то общее, что роднит

данный случай с множеством аналогичных, как при описании обобщен-

ных синдромов. Настоящим мастером анализа отдельных случаев был

А.Р. Лурия. Этот жанр чрезвычайно распространен и в современной ког-

нитивной науке, особенно в работах известного американского нейро-

психолога Оливера Закса (например, Sacks, 1995). Наконец, третья стра-

тегия исследований, называемая методом двойных диссоциаций, состоит

в поиске таких пар отдельных случаев (или, если повезет, синдромов), которые представляют собой как бы зеркальную картину друг друга.

В связи с тем, что поиск двойных диссоциаций — это весьма распро-

страненная стратегия в современных когнитивных исследованиях, оста-

новимся на ней несколько подробнее. Этот прием предназначен для

контроля правильности интерпретации отдельных случаев. Рассмотрим

конкретную проблему. В последние годы описано несколько случаев па-

циентов с интересной формой семантической агнозии. Эти пациенты

способны узнавать и семантически классифицировать неодушевленные

предметы, но испытывают сильные затруднения в узнавании живых су-

ществ. Можно ли на основании этих данных сделать вывод о том, что

семантическая память и ее мозговые механизмы разделены на две под-

структуры по принципу живой—неживой? Очевидно, такой вывод был

бы преждевременным, поскольку узнавание живых существ может быть

просто более сложным процессом, превышающим ослабленные позна-

вательные возможности пациентов с поражениями мозга. Поэтому если

бы удалось найти двойную (парную) диссоциацию — один или более

случаев сохранного узнавания живых существ и трудностей с узнавани-

ем неодушевленных предметов, то о возможном расщеплении механиз-

мов семантической памяти можно было бы говорить с большей степе -

нью определенности (см. 6.1.3).

Первоначально в когнитивной психологии роль нейропсихологи-

ческих данных была связана с обсуждением отдельных, особенно ярких

клинических случаев. Однако вскоре стало ясно, что они могут играть

важную роль и при проверке справедливости некоторых, подчас весьма

общих психологических теорий. Так, Т. Шаллис и Э. Уоррингтон (Shallice

& Warrington, 1970) описали пациента, у которого есть долговременная, но нарушена кратковременная память. Существование такого наруше-

ния означает, что едва ли может быть правильной распространенная в

когнитивной психологии трактовка запоминания, в которой информа-

ция, чтобы попасть в блок долговременного хранения, обязательно долж-

на пройти через блок кратковременной памяти (см. 5.2.1).

Аналогично и несколько ранее А. Р. Лурия (1968) описал знаменитого

мнемониста Ш., исследования памяти которого заставляют усомниться в том, что способности к кратковременному запоминанию всегда ог-144


раничены «магическим числом» Миллера17. На самом деле, между крат-

ковременной и долговременной памятью Ш. не было большого различия

(см. 5.1.1). Следует заметить, что описание личности и специфических

возможностей (а также ограничений) памяти, восприятия и мышления

Ш., конечно же, не было «клиническим случаем» в прямом смысле этого

слова, однако по характеру анализа оно остается одним из лучших иссле-

дований нейропсихологического типа (case study, Einzelfallanalyse) в ми-

ровой научной литературе.

С возникновением гипотезы модулярной организации познания

(см. 2.3.2) в середине 1980-х годов нейропсихологическим данным как

таковым начало уделяться повышенное внимание. Более того, многие

модели познавательных процессов стали в явном виде строиться как

нейрофизиологические модели, причем не только нормального, но и

аномального функционирования мозга. Серьезной проблемой на этом

пути оказался неэкспериментальный, корреляционный характер ней-

ропсихологических данных. Всякое мозговое поражение — это своего

рода уникальный «эксперимент природы». У клинического нейропси-

холога нет возможности выполнить требования, необходимые для под-

линного эксперимента: произвольно воспроизводить поражение или

создать контрольную ситуацию, которая бы отличалась от исходной ис-

ключительно фактом данного поражения. Поэтому в случае клиничес-

ких данных всегда остается вероятность того, что наблюдаемая картина

в какой-то степени обусловлена особенностями, сложившимися еще до

возникновения патологических изменений.

Конечно, если бы было возможно временно «выключать» и затем

«включать» без каких-либо последствий отдельные мозговые структу-

ры или, быть может, даже «видеть» их функционирование по ходу нор-

мального решения задач, то можно было бы надеяться на получение

значительно более надежных и общих результатов, чем при анализе

клинических данных. Такие методы действительно появились в тече-

ние последних 10—15 лет, став особенно мощным стимулом нейропси-

хологической и нейрофизиологической переориентации заметной час-

17 Об этом же могут говорить наблюдения канадского нейрохирурга У. Пенфидда, раз

дражавшего во время операций на мозге различные участки коры бодрствующих пациен

тов. Примерно в 40 случаях (из 520) электрической стимуляции нижних височных облас

тей возникал своеобразный феномен, названный «вспышками пережитого». Они пред

ставляли собой живые зрительные и слуховые образы, которые всегда переживались па

циентом как воспоминания из его далекого прошлого, а не актуальные события. Ни в

одном из описанных случаев не наблюдалось обратного течения событий или пересече

ний воспоминаний из различных периодов жизни пациента. Воспоминания прекраща

лись с остановкой стимуляции, но иногда могли быть возобновлены с прерванного мо

мента при повторном раздражении той же точки коры. При интерпретации этих данных

возникают трудности, связанные прежде всего с идентификаций сообщений как аутен

тичных переживаний из прошлого пациента. Возможно поэтому наблюдения Пенфидда

уже около 50 лет остаются непроверенными другими авторами.

145


ти современной научной психологии и когнитивных исследований в це-

лом. Речь идет о создании и начавшемся широком применении новых

методов трехмерного картирования мозга и его функциональных состоя-

ний {brain imaging). Разработка этих методов была отмечена в 2003 году

присуждением Нобелевской премии. Мозговое картирование использу-

ется сегодня как в клинических, так и в чисто исследовательских целях, в частности, во все большем числе относительно традиционных психо-

логических экспериментов, проводимых с обычными испытуемыми.

2.4.2 Новые методы и старые проблемы

ВПЛОТЬ ДО самого последнего времени существовали две основные груп-

пы методов изучения нейрофизиологических механизмов in vivo: анализ

ЭЭГ и микроэлектродное отведение активности отдельных нейронных

структур. Первая группа методов использует регистрацию интегральных

электрических ритмов мозга, или электроэнцефалограммы (ЭЭГ). Это

делается с помощью внешних, наложенных на кожу головы испытуемых

электродов и не требует при использовании соответствующих усилите-

лей сигнала создания особых условий, выходящих за рамки обычного

лабораторного окружения. Вместе с тем, как правило, картина регист-

рируемых колебаний столь зашумлена, что по ней невозможно прямо

судить о влиянии отдельных экспериментальных переменных, а лишь о

глобальных стадиях изменения функциональных состояний, таких как

бодрствование или сон. Поэтому в когнитивных исследованиях получи-

ла распространение модификация, известная как метод регистрации

вызванных потенциалов мозга (ERPs — event-related potentials).

В этом случае предъявление стимула многократно повторяется, а затем

сегменты записи ЭЭГ, синхронизированные с моментом отдельных

предъявлений, накладываются друг на друга и суммируются. Случайные, разнонаправленные колебания компенсируют друг друга, и вырисовывается

электрический ответ коры мозга на само стимульное событие. Этот ответ

демонстрирует ряд характерных особенностей, например, негативное

отклонение потенциалов через 100—200 мс после предъявления (этот пик в

картине вызванных потенциалов получил название N1) и положительное

отклонение примерно через 300 мс (РЗ). По расположению и амплитуде этих

отклонений, несколько отличающихся в случае разных областей коры и для

разных модальностей стимуляции (рис. 2.13), можно в определенной степени

судить о временной развертке процессов переработки информации. Данный

метод позволил подойти к решению некоторых фундаментальных проблем

когнитивной психологии. Так, сравнение вызванных потенциалов на

акустические стимулы в условиях направленного внимания и при его

отвлечении показало, что внимание усиливает компоненты вызванных 146

потенциалов уже через 40—60 мс после стимульного события (Woldorff


-10 -0,2

0,6

0,2 0,4

Секунды

Рис. 2.13. Типичная картина вызванных потенциалов мозга (А) и подготовка экспери-

мента по регистрации электрической активности мозга в процессах социального взаи -

модействия (Б).

et al., 1993). Очевидно, это важный аргумент в пользу гипотезы так на-

зываемой ранней селекции в спорах сторонников различных моделей се-

лективного внимания (см. 2.2.1 и 4.1.2).

Недостатком, ограничивающим применение ЭЭГ в ее различных

вариантах, является низкое пространственное разрешение, а также то

обстоятельство, что при этом методе регистрируются электрические из-

менения на поверхности, а не в глубине мозга. Метод микроэлектрод-

ного отведения активности — второй классический метод нейрофизио-

логического анализа — чрезвычайно точен, позволяет работать с

отдельными нейронами или группами нейронов, которые расположены

в любых, в том числе глубинных отделах мозга, но его применение тру-

доемко и, по понятным причинам, ограничено почти исключительно

экспериментами на животных. Несмотря на выдающиеся результаты, полученные, например, в исследованиях зрительной сенсорной обра-

ботки (см. 3.3.2) и памяти (см. 5.3.2), значение этого метода непосред-

ственно для когнитивных исследований относительно невелико.

Предпосылки для современных методов трехмерного картирова-

ния работы мозга были созданы благодаря компьютерным программам, обеспечивающим реконструкцию объемной пространственной модели

регистрируемых процессов. Наиболее известным из числа этих новых

методов до сих пор является позитронно-эмиссионная томография

{ПЭТ-сканирование). Неприятной особенностью этого метода является

необходимость введения в кровь радиоактивного раствора. Когда в ходе

решения задач та или иная область мозга становится активной, радиоак-

тивное вещество поступает вместе с усилившимся кровотоком к соот-

147


ветствующим регионам. Для экспериментов выбираются относительно

неустойчивые изотопы, и в этих регионах мозга усиливаются процессы

радиоактивного распада. Выделяющиеся в результате положительно за-

ряженные частицы — позитроны — практически сразу же аннигилиру-

ют с электронами. При этом образуются два разлетающихся под углом

180° друг к другу фотона. Эти последние и регистрируются датчиками; расположенными вокруг головы испытуемого. Метод обеспечивает до-

вольно высокое пространственное разрешение, порядка 3—4 мм. Одна-

ко его временное разрешение мало — в лучшем случае оно составляет

примерно одну минуту, что не позволяет отслеживать сколько-нибудь

быстрые когнитивные процессы. Тем не менее с помощью ПЭТ-скани-

рования были получены фундаментальные результаты, в особенности

относящиеся к мозговой локализации различных систем памяти и даже

личности (Craik et al., 1999).

Во многих отношениях значительно более совершенным методом

картирования является ядерная магниторезонансная томография (МРТ).

Этот метод делает возможной очень точную (до I мм) и довольно быст-

рую, по сравнению с ПЭТ, регистрацию. Кроме того, он неинвазивен, то

есть не связан с нарушением целостности тканей организма, например, введением в кровь каких-либо субстанций. Его физической основой яв-

ляется эффект излучения радиоволн определенной частоты отдельными

атомами, находящимися в переменном магнитном поле, которое созда-

ется расположенным вокруг испытуемого магнитом весом более 10 тонн.

В экспериментальной психологии данный метод используется в вариан-

те функциональной МРТ (фМРТ), когда определяется количество кисло-

рода в крови (а именно в молекуле гемоглобина)18. Этот показатель ин-

тенсивности метаболических процессов коррелирует с активностью

нейронов в соответствующих областях мозга. Недостатком фМРТ явля-

ется все-таки слишком низкая временная разрешающая способность, позволяющая, в лучшем случае, различать события продолжительностью

не менее одной секунды19. Тем не менее это, несомненно, самая лучшая

на сегодняшний день методика мозгового картирования. Насколько

можно судить по стремительно накапливающимся данным, фМРТ часто

подтверждает и значительно уточняет результаты ПЭТ-сканирования.

18 Модификация фМРТ — метод DTI (Diffusion Tensor Imaging), позволяющий от

слеживать процессы миелинации аксонов, то есть изменения объема и распределения

белого вещества мозга (см 9.4.2), начинает широко использоваться в нейропсихоло

гии развития.

19 В последнее время появились первые работы, направленные на использование фМРТ

для регистрации изменений магнитного поля, вызванных непосредственно нейронной

активностью. Временное разрешение увеличивается при этом на порядок. В сочетании с

параллельной регистрацией ЭЭГ можно надеяться получить в ближайшем будущем еще

более высокое разрешения — до 1 мс. В отдельных случаях делаются попытки совмеще

ния фМРТ с регистрацией движений глаз испытуемого, что также обеспечивает лучший

148 тайминг событий.


Рис. 2.14. Визуализация данных фМРТ в задаче припоминания географических названий.

На рис. 2.14 показано зарегистрированное с помощью этого метода

изменение активности различных участков коры испытуемого, пытаю-

щегося вспомнить название столицы Южной Кореи. Особенно сильно

выраженный участок активации в префронтальных областях левого по-

лушария может интерпретироваться как типичное проявление интенции

на воспроизведение информации из безличной семантической памяти

(при попытках припоминания автобиографических сведений активация

наблюдается в правых префронтальных структурах — см. 5.3.2). Одно-

временная активация заднетеменных областей коры свидетельствует о

том, что эта задача, по-видимому, решается при помощи фоновых коор-

динации, связанных с мысленным просмотром пространственных реп-

резентаций, или «когнитивных карт» (см. 6.3.1).

Как мы отмечали выше, магнитные поля могут использоваться не

только для диагностики, но и для активного изменения динамики фи-

зиологических процессов. Для этого применяются мощные магнитные

воздействия, которые ведут к кратковременному нарушению работы

определенных участков мозга. Сам этот метод получил название транс-

черепной магнитной стимуляции, или Τ MC {transcranial magnetic stimulation, TMS). Один из интереснейших результатов, полученных с

помощью данного метода, явно противоречит предсказаниям и духу

концепции модулярности Фодора (см. 2.3.2). Оказалось, что затылоч-

ные (то есть с анатомической точки зрения зрительные) отделы коры

слепых испытуемых постепенно меняют свою специализацию и прини-

мают на себя часть функций по переработке тактильной информации.

Они не только систематически активируются в случае тактильных за-

149


дач, но их временное «выключение» ведет к возникновению ошибок

узнавания воспринимаемых на ощупь объектов, например, при чтении

шрифта Брайля.

Одним из самых мощных методов современной когнитивной

нейронауки является магнитоэнцефалография (МЭГ). В ней применя-

ется регистрация магнитных полей, сопровождающих активность

нейронов. Поскольку эти эффекты примерно в 100 млн. раз слабее

фонового магнитного поля Земли, их регистрация чрезвычайно трудо-

емка и требует использования специальных сверхпроводниковых де-

текторов (superconducting quantum interference devices — SQUIDs). Это са-

мый быстрый из всех неинвазивных методов, конкурирующий даже с

микроэлектродным отведением. МЭГ с успехом используется для уточ-

нения функции отдельных регионов мозга, а также для описания вре-

менной развертки активации. Так, с ее помощью было установлено, что

зрительные поля V5, участвующие в переработке информации о движе-

нии, включаются в работу через 20—30 мс после активации первичных

зрительных полей VI (Andersen et al., 1997). К сожалению, МЭГ имеет

слабое пространственное разрешение, поэтому обычно ее применяют в

сочетании с фМРТ. Для проведения подобных исследований нужно

участие междисциплинарного коллектива в составе физиков, психоло-

гов, нейрофизиологов и медиков, владеющих навыками работы с доро-

гостоящей физической аппаратурой, способных интерпретировать по-

лучаемые данные и объяснять их друг другу20.

Стоимость необходимой технической инфраструктуры и уникальная

квалификация сотрудников — не единственная проблема мозгового кар-

тирования. Большинство этих методов основано на регистрации метабо-

лических процессов, лишь сопутствующих собственно нейрофизиологи-

ческой активности. Характер этой связи не всегда понятен в деталях.

Далее, получаемая информация, давая трехмерную модель активирован-

ных областей, обычно ничего не говорит о взаимоотношениях между

этими областями в процессе решения задачи. В этом смысле известные

преимущества имеет классический метод ЭЭГ, так как он дает возмож-

ность определять корреляцию (когерентность) колебаний электрических

потенциалов в различных областях поверхности коры и, таким образом, судить о типе взаимоотношений этих областей. Наконец, серьезные со-

мнения начинает вызывать так называемая процедура вычитания, с кото-

рой практически всегда связано использование мозгового картирования

20 В настоящее время апробируется так называемая оптическая томография, при которой

применяется близкое к инфракрасной зоне спектра световое облучение {Near Infra-Red Spectroscopy, Ν 1RS). Хотя значительная часть фотонов поглощается при этом тканями кожи, черепа и мозга, некоторая часть выходит наружу, что позволяет судить о состоянии активации

нейронных структур и степени кровенаполнения. По-видимому, речь идет о создании аналога

фМРТ, но более дешевого и удобного в применении. Ведется работа и над простыми

акустическими методами мозгового картирования, использующими для оп-150 ределения

скорости кровотока эффект Допплера.


в экспериментальных исследованиях. При этом из картины активации

мозга в экспериментальном условии вычитается картина активации в

контрольном или некотором другом референтном условии.

Так, чтобы узнать, в чем состоит особенность нейрофизиологичес-

ких механизмов семантической обработки материала по сравнению с

перцептивной обработкой, из результирующего «образа активации» в

задаче на семантическую категоризацию вычитается «образ активации»

в задаче на анализ перцептивных признаков материала. При этом, есте-

ственно, все области мозга, которые были примерно одинаково активи-

рованы в обеих задачах, выпадают из рассмотрения. Но что если акти-

вированные области — это не просто мозаика независимых друг от друга

модулей и целое в работе мозга, как подчеркивали гештальтпсихологи, всегда «больше суммы своих частей»? Тогда процедура вычитания может

не только не помочь, но даже осложнить интерпретацию полученных

данных. В формальном отношении это старая проблема, которая впер-

вые возникла в 19-м веке в связи с дискуссиями, развернувшимися в свя-

зи с методом вычитания Дондерса (см. 1.2.1 и 2.2.3). Наметившееся реше-

ние применительно к методикам трехмерного мозгового картирования

заключается в использовании статистических процедур факторного ана-

лиза, выявляющих информацию о взаимодействии (обычно в форме кор-

реляций) процессов активации различных структур мозга.

Перед тем как перейти к рассмотрению нового поколения теоре-

тических моделей когнитивной психологии, необходимо упомянуть

еще одну группу методов, использование которых становится обяза-

тельным атрибутом все большего числа исследований. Речь идет о ре-

гистрации движений глаз, основанной на быстрой обработке видео-

изображений. Хотя история анализа движений глаз насчитывает более

100 лет, значительная часть ранних работ была направлена на класси-

фикацию типов движений глаз и на описание их биомеханических ха-

рактеристик. Безусловно релевантными для психологии были лишь

исследования чтения и зрительного поиска. Они позволили описать ха-

рактерный узор очень быстрых саккадических движений и относительно

неподвижных фиксаций, а также выявить то обстоятельство г что глазо-

двигательная активность обычно несколько опережает все формы отче-

та (включая интроспекцию!) о выполняемой деятельности (см. 3.4.1).

В конце 1960-х годов широкую международную известность получили

работы отечественных исследователей, прежде всего биофизика А.Л. Ярбуса

(1965). Он продемонстрировал выраженную зависимость траектории

движений глаз при рассматривании сложных осмысленных изображений от

стоящей перед субъектом задачи. Насколько всеобщим было восхищение

результатами Ярбуса, настолько незначительным оказалось желание их

повторить. Дело в том, что его методика была основана на использовании

резиновой присоски с укрепленным на ней зеркальцем (позднее

радиоантенной). Присоска ставилась непосредственно на поверхность

(склеру) глаза испытуемого, голова которого жестко фиксировалась в

металлической рамке. Часто испытуемый еще 151


должен был в течение эксперимента держать прикушенной специаль-

ную соединенную с рамкой и вылитую по форме его зубов пластиковую

пластину. Такой эксперимент мог продолжаться не более нескольких

минут, обработка же данных занимала недели и месяцы.

Ситуация стала быстро меняться в середине 1990-х годов, когда на-

чалось гражданское использование технологии автоматического наведе-

ния ракет по видеоизображениям цели и ее непосредственного окруже-

ния. При регистрации движений глаз роль отслеживаемой «цели»

выполняют зрачки, снимаемые в инфракрасном, остающемся невиди-

мым для испытуемого свете быстрыми (с частотой смены кадра до 500

Гц) и очень маленькими (примерно 5 мм) телекамерами. Одновременно

таким же образом регистрируются движения головы. Объединение ин-

формации о положении головы и зрачков позволяет чрезвычайно быст-

ро (с задержкой в несколько миллисекунд) определять абсолютное на-

правление взора в окружающем пространстве. Эти новые методы могут

быть совершенно бесконтактными (камеры устанавливаются только в

окружении, например, монтируются над компьютерным монитором).

Они также позволяют испытуемому одновременно с регистрацией в из-

вестных пределах двигать головой, взаимодействовать с техническими

устройствами и общаться с другими людьми (рис. 2.15).

Значение этих методов выходит за рамки исследований собствен-

но зрительного восприятия, поскольку направление взора служит наи-

более надежным и практически мгновенным индикатором положения

фокуса внимания, а следовательно, и выполняемых действий (см. 4.1.1).

Кроме того, продолжительность зрительных фиксаций и общее время

пребывания взора в определенной области окружения позволяют су-

дить о характере и уровне обработки информации (Vehchkovsky, 1999).

Существенно, что данные о направлении взора и окуломоторных собы-

компьютер

инфракрасная

видеокамера

152

Рис. 2.15. Бесконтактная методика регистрации движений глаз А — инфракрасное ос-

вещение, выделяющее зрачки для компьютерной видеообработки и слежения, Б — воз-

можное расположение аппаратуры (по Joos, Rotting & Vehchkovsky, 2003) тиях, включающих саккады и моргания, обрабатываются за сотые доли

секунды. Это дает возможность менять параметры ситуации прямо по

ходу эксперимента, в зависимости от параметров движений глаз (gaze-contingent experiments). Более того, специальные процедуры, близкие

коннекционистским моделям, делают возможным по узору саккад и

фиксаций идентифицировать намерения человека, что необходимо для

адаптивной поддержки операторов сложных технических систем (см.

2.1.2 и 7.4.3). Если мозговое картирование радикально изменило харак-

тер работ в области нейропсихологии, регистрации движений глаз, судя

по всему, предстоит революционизировать многие практические при-

ложения когнитивных исследований.

2.4.3 Нейробиологические модели познания

В потоке новых данных, порожденных использованием методов трех-

мерного картирования мозга, стало не всегда просто узнавать аналоги

традиционных психологических понятий и те компоненты ранних

когнитивных моделей, которые строились на базе традиционной ком-

пьютерной метафоры. Даже если пытаться и далее описывать мозг как

машину, занимающуюся вычислениями, ясно, что это машина совер-

шенно другого рода, чем все известные нам на сегодняшний день ру-

котворные технические устройства. Главное отличие состоит, несомнен-

но, в эволюционном и онтогенетическом развитии, а также в обилии

элементов — по некоторым данным общее число нейронов головного

мозга превышает 100 миллиардов, число же их специализированных со-

единений, синапсов, оказывается на два-три порядка больше (см. 9.4.2).

Все это ведет к массивной параллельности нейрофизиологических про-

цессов, сочетающейся, впрочем, с определенной анатомической дис-

кретностью и функциональной специализацией мозговых структур.

Многие авторы пытались дать описание такой глобальной специа

лизации. Одним из самых известных примеров служит схема А. Р. Лурия

(1975), в которой выделено три основных функциональных блока мозга.

Так называемый энергетический блок (стволовые отделы мозга, древняя

кора и медиобазальные отделы лобной коры) обеспечивает длительное

бодрствование и осуществление форм деятельности, требующих кон

центрации внимания. Второй блок (задние височные и теменно-заты-

лочные отделы коры) обеспечивает получение, переработку и хранение

информации. Это гностический или познавательный блок. Наконец, третий, исполнительный блок (лобные доли) необходим для программи

рования, регуляции и контроля текущей деятельности. Взгляды Лурия

продолжают сегодня интенсивно развиваться в нейрокогнитивных мо

делях внимания, которые выявляют также различные генетические и

биохимические основания для каждого из этих функциональных блоков

(см.


4.3.3).

153


Надо сказать, что это была далеко не первая и не последняя трехуров-

невая классификация. Самая первая из них была предложена Джоном

Хьюлинг-Джексоном, выдающимся английским неврологом конца 19-го

века. Опираясь на эволюционное учение Дарвина, он выделил лобные

доли коры как высшую инстанцию поведенческого контроля у человека.

Кроме того, проведенный им в ряде работ анализ расстройств речи (афа-

зий) привел его к выводу, что в реализации речевых функций принимают

участие не только традиционно рассматриваемые в этом контексте

структуры левого полушария (уже хорошо известные к тому времени

зоны Брока и Вернике — см. 7.1.1 ), но и механизмы правого полушария, а также субкортикальные центры. Он сформулировал идеи координации

активности нескольких разноуровневых механизмов в процессе решения

задач, близкие понятию «функциональная система». Эти работы послу-

жили одним из оснований для предпринятой H.A. Бернштейном

50 лет спустя попытки теоретического синтеза накопленных к середине

20-го века поведенческих и нейропсихологических данных о механизмах

регуляции движений (см. 1.4.2).

Практически одновременно с Лурия американский нейрофизиолог

Пол Маклин (например. McLean, 1973) предложил несколько иную

концепцию тройственной организации работы мозга. Наибольший ин-

терес в ней представляет описание среднего уровня, включающего свя-

занную с пространственной памятью и аффективным поведением лим-

бическую кору — высшую инстанцию мозга у древних млекопитающих.

Лимбическая система, в свою очередь, развивается из субкортикальных

базалъных ганглиев, ответственных за контроль поведения у рептилий и

птиц. По мнению Маклина, агрессивность территориального поведения

отдельных людей, групп и целых государств — наследие этого периода

филогенеза. Хотя человек интеллектуально и покинул царство биологи-

ческих закономерностей, эмоционально он не в состоянии контролиро-

вать свой, в его основе все еще «рептильный мозг» {reptilian brain)21.

Все эти авторы — Хьюлинг-Джексон, Бернштейн, Лурия и Мак-

лин, — по сути дела, решали одну и ту же общую задачу, которая назы -

вается в геологии стратификацией, то есть выделением в общем мас-

сиве породы отдельных слоев, или уровней, относящихся к различным

предысторическим эпохам (Velichkovsky & Challis, 1999). Стратифика-

ция выполняет в геологии чрезвычайно полезную роль, позволяя сразу

переносить на найденный в некотором слое материал общие характери-

стики соответствующей эпохи, например, кембрия или триасса. Если

21 Речь идет о довольно смелом, критикуемом многими авторами предположении. Оно частично

подтверждается современными исследованиями эволюции мозга, свидетельствующими о том, что

одна из ответственных за эмоциональные реакции млекопитающих (а тем самым, и человека —

см. 9.4.3) структура, так называемая миндалина (амигдала), развивается непосредственно из

зачатков коры древних рептилий (Abolotz, Morales & Montiel, 154 2003).


бы нам удалось построить уровнево-эволюционную модель психофизи-

ологических процессов, то она могла бы выполнять по отношению к ча-

стным находкам и феноменам когнитивной науки аналогичную эврис-

тическую функцию (см. 1.4.1 и 8.4.3).

Характеризуя актуальное состояние исследований, следует отметить

их известную противоречивость, вызванную быстрой сменой характе-

ра объяснительных моделей. Волна технических инноваций стреми-

тельно меняет в последнее время сам облик когнитивной психологии

как научной дисциплины в направлении комплексных когнитивных

нейроисследований. Современные модели психологических процессов

испытывают особенно сильное влияние «модулярной» нейропсихоло-

гии. При этом из-за обилия данных и противоречивости теоретических

взглядов зачастую оказывается забытой более общая эволюционная и

функциональная перспектива исследований. Конец 20-го века, когда

многие когнитивные психологи — порой довольно неожиданно для са-

мих себя — стали нейропсихологами и психофизиологами, оказался

временем выдающихся открытий (часть из них будет обсуждаться в

последующих главах), но зачастую и псевдооткрытий, в традициях так

называемой френологии — популярной в начале 19-го века салонной

игры на ощупывание формы черепа с целью определения бугров и впа-

дин, предположительно связанных со степенью развития патриотизма, памяти или, например, литературных способностей.

Так, несколько лет назад одновременно в Северной Америке и Ев-

ропе появились сообщения двух видных авторов об открытии с помо -

щью ПЭТ-сканирования «центра мышления» — любое умственное уси-

лие действительно вызывало активацию этой узколокализованной

области в основании фронтальных долей. При последующем анализе

этот «центр» оказался, однако, всего лишь крупным узлом питающих

передние отделы коры мозга кровеносных сосудов. По сегодняшний

день в профессиональной литературе обсуждается другое недавнее пред-

положение (Tulving, 1998), согласно которому кодирование информации

о различных событиях собственной биографии при запоминании (так

называемая эпизодическая память — см. 5.3.2) преимущественно осуще-

ствляется фронтальными отделами левого полушария, а ее извлечение

при припоминании — префронтальными структурами правого. Трудно

прежде всего представить эволюционные основания для подобной спе-

циализации полушарий, ведь запоминание и припоминание обычно

представляют собой моменты единого мнестического действия. Не слу-

чайно это предположение оказалось скорректированным в ходе психо-

логических и нейропсихологических исследований памяти (см. 5.3.3).

Одновременно накапливаются новые данные о множественности

механизмов и чрезвычайно широких взаимосвязях таких глобальных

когнитивных функций, как, например, речь и память. В частности, в

случае речи (как это предполагал уже Хьюлинг-Джексон) было установ-

лено, что мозговая локализация основных механизмов не ограничена

только левым полушарием коры, но включает также структуры правого

155


полушария и различные субкортикальные механизмы (см. 7.3.3). В ре-

зультате подобного обилия взаимосвязей изучаемых структур наиболее

успешными практически во всех областях когнитивных исследований

сегодня оказываются нейросетевые, или коннекционистские модели.

В связи с распространением моделей, основанных на использова-

нии искусственных нейронных сетей, следует заметить, что реальные

мозговые механизмы, по-видимому, демонстрируют несколько различ-

ных принципов эволюционной организации (Striedter, 2004). Наряду с

формами организации, напоминающими относительно автономные

«модули» («ядра» или «центры» — они находятся, главным образом, в

субкортикальных структурах), значительная часть коры, ее так называе-

мые ассоциативные отделы, демонстрирует более распределенный, се-

тевой тип организации, когда каждая группа нейронов связана со всеми

остальными. Это различение, впрочем, не является очень строгим. Се-

тевой тип организации демонстрирует и так называемая восходящая ре-

тикулярная активирующая система {Ascending Reticular Activating System, ARAS), локализованная в глубоких субкортикальных структурах ствола, а также среднего и промежуточного мозга. Ее функция состоит в широ-

кой активации коры, без чего состояния бодрствования и внимания

оказываются невозможны (см. 4.4.1)22. Модулярные и коннекционист-

ские подходы в когнитивных исследованиях опираются на данные о по-

добной горизонтальной организации самого мозгового субстрата.

Помимо и сверх того, мозговые структуры сохраняют следы их эво-

люционного происхождения, которые обуславливают моменты иерар-

хических отношений между ними. Разумеется, эти иерархические, межуровневые отношения выражены не так явно, как в случае структу-

ры бюрократических учреждений (типа какого-нибудь министерства

или крупного университета). Часто они оставляют впечатление скорее

градуальных переходов (Гольдберг, 2004). Существуют три основных гра-

диента эволюционного развития мозга. Первый и наиболее ранний из них

связан с переходом от древнейших, субкортикальных к кортикальным

структурам (Grillner et al., 2005). Внутри коры больших полушарий, ко-

торая, кстати говоря, имеется в развитом виде только у млекопитающих

(Aboitiz, Morales & Montiel, 2003), возник второй выраженный градиент

развития — от задних к более новым, передним (лобным, или фронталь-

ным) структурам. Данные эволюционные изменения продолжались

вплоть до начала антропогенеза (6—7 млн. лет назад), который иногда

даже называют в литературе «эпохой лобных долей» (рис. 2.16). На этой

последней фазе эволюции внутри самих передних отделов коры наме-

тился еще один градиент роста, сопровождающийся ускоренным разви-

22 В последние десятилетия было, впрочем, обнаружено, что в действительности эта система

состоит из нескольких параллельных подсистем со своими начальными структурами в

субкортикальных областях и конечными в коре Более того, отдельные подсисте-156 мы

имеют различную биохимическую основу (см в особенности 9 4 3)


Рис. 2.16. Коэффициенты относительного роста участков коры в антропогенезе, демонстрирующие ускоренное развитие ассоциативных, в особенности фронтальных

областей

тием фронтополярных областей правого полушария и теменно-

височ-но-затылочных областей левого полушария23.

23 Мы никак не затрагиваем здесь проблему ко-эволюции, параллельно разворачиваю-

щейся на многих уровнях организации мозга (Deacon, 1996) Иными словами, изменения

могут происходить не только в порядке развития высших эволюционных механизмов, но

и в ходе модификации низкоуровневых структур Примером служит мозжечок, или цере-

бемум, включающий в развитом виде структуры палео-, архе- и неоцеребеллума Актива-

ция мозжечка наблюдается как в случае сравнительно простых сенсомоторных тестов на

сохранение равновесия или выполнение точностных движений, так и при решении раз-

нообразных когнитивных и коммуникативных задач (Casey, 2005) Общим для всех этих

задач является точное пространственно-временное согласование некоторого множества

операций (см 7 3 3)

157


Насколько можно судить по имеющимся данным, существование

подобных градиентов эволюционного развития мозга не проходит бес-

следно для взаимоотношения соответствующих познавательных процес-

сов, задавая, так сказать, «вертикальное измерение» их организации, ис-

ключительно важное с точки зрения упомянутой выше общей задачи

стратификации (см. 3.4.2, 5.3.3 и 8.4.3). В самом деле, примерно такая же

динамика изменения неирональнои пластичности различных участков

коры наблюдается и в раннем онтогенезе (см. 9.4.2). При этом сначала

формируются субкортикальные структуры, затем сенсорные и моторные

зоны коры и, с временным сдвигом, ассоциативные области ее теменных

и височных долей, после чего постепенно, в течение значительной части

жизни формируются структуры филогенетически наиболее новых лоб-

ных долей (Huttenlocher, 2002; Thatcher, 1992). Наконец, близкая после-

довательность вовлечения уровневых механизмов мозга имеет место и

при актуальном развертывании — микрогенезе — познавательных про-

цессов, таких как предметное восприятие или понимание речи.

Многие из полученных в последние годы конкретных результатов

нейрофизиологического и нейропсихологического анализа будут обсуж-

даться в последующих главах, посвященных отдельным областям когни-

тивных исследований. Вместе с тем, чтение данной книги ни в коей мере

не может заменить углубленного изучения данных и методов современ-

ной когнитивной нейронауки. Мы попытались лишь указать возможные

точки соприкосновения, сознательно сделав акцент на анализе относи-

тельно молярных психологических феноменов, их механизмов и функ-

циональной роли в деятельности. Преимущественное внимание к мо-

лярным механизмам объясняется двумя обстоятельствами. Во-первых, детальное и одновременно целостное описание различных познаватель-

ных процессов сегодня все еще едва ли возможно. Во-вторых, накапли-

вается все больше данных о чрезвычайной пластичности мозга (см.

9.4.2). Поэтому сколько-нибудь общие, инвариантные закономерности

могут быть выявлены только при рассмотрении более или менее глобаль-

ных механизмов. Можно надеяться, что отдельные открытия будут впи-

сываться в намечающуюся глобальную картину и уточнять ее.

Одним из таких выдающихся открытий стало недавнее описание

группой итальянских нейрофизиологов во главе с Джиакомо Риццолат-ти в

нижней (вентральной) части премоторной коры и в теменных областях коры

обезьян так называемых зеркальных нейронов (mirror neurons — см., например, Rizzolatti, 2004). Эти нейроны активируются при выполнении сложных, осмысленных движений, типа доставания пищи или разгрызания ореха. Их

нельзя считать просто моторными или «командными» нейронами, так как они

активируются уже при одном виде выполнения тех же самых целенаправленных

движений, или действий, другими обезьянами или экспериментатором.

Функция этих нейронов может состоять прежде всего в обеспечении

имитации действий других 158 особей. Такая имитация, несомненно, играет важную роль в социаль-


ной жизни и научении приматов, являясь одной из основ характерной

для психологии человека интерсубъектности (см. 9.4.1). Уже Кёлер

(КоеЫег, 1921) описал внезапно охватывавшие наблюдавшуюся им ко-

лонию шимпанзе кратковременные «моды» на украшение себя яркими

полосками ткани или на новый способ добывания термитов. Прелесть

кёлеровских описаний, несомненно, состоит именно в том, что в таком

«обезьянничании» мы сразу и легко узнаем самих себя.

В связи с данными о локализации зеркальных нейронов в нижних

премоторных областях, следует также отметить два дополнительных об-

стоятельства. Во-первых, эти области граничат с нижними структурами

префронтальной коры, которые участвуют у человека в эмоциональной

саморегуляции и контроле социального поведения (см. 4.4.2 и 9.4.3). Во-

вторых, они отчасти совпадают с областями, гомологичными так назы-

ваемой зоне Брока, которая ответственна у человека за экспрессивное

речевое поведение и грамматику речи (см. 7.1.1 и 7.3.3). Речь является

функцией, которая наиболее сильно зависит от социальной имитации, а также от ситуативной настройки процессов понимания на параметры

речи и мимики партнера (см. 7.1.3). С помощью фМРТ функции зер -

кальных нейронов начинают исследоваться и у человека. Фундаменталь-

ное значение этих данных для когнитивной науки состоит в том, что они

объясняют механизмы развития речи и языка в филогенетической пер-

спективе, демонстрируя их связь не столько с ранними вокализациями

(у других приматов эти вокализации связаны с базальными ганглиями и

структурами древней, лимбической коры), сколько с жестикуляцией и

кооперативными, осуществляемыми совместно с другими особями дей-

ствиями. Конечно, эта перспектива весьма сильно отличается от сугубо

формального анализа языка в работах Хомского и его последователей.

Целый каскад аналогичных открытий подтверждает более ранние

теоретические представления отечественных физиологов и нейропсихо-

логов о социальной основе высших мозговых процессов (см. 4.1.1 и

7.1.2). Среди пионеров исследования социального мозга следует, наряду с

А.Р. Лурия, отметить выдающегося физиолога и философа Алексея Алек-

сеевича Ухтомского (1889—1942), который ввел понятие «доминанта на

другого человека». Некоторые новые результаты исследования этого со-

циального по сути дела комплекса поведенческих, психологических и

физиологических реакций будет рассмотрена нами в последней главе

книги (см. 9.4.2). Работу ведущих исследовательских коллективов, таким

образом, начинает определять романтическая задача создания культур-

но-исторической нейропсихологии развития.

В то же время понятно, что эта общая задача не может быть реше на без

анализа моторики, сложных форм социального взаимодействия, а также

эмоционально-аффективной жизни. При этом все чаще выявляется

недостаточность распространенной в когнитивной науке методологии

анализа локальных (модулярных) механизмов обработки. На первый план

выдвигается бернштейновское понятие «координация» 159


(Velichkovsky, 2005). Кроме того, при всем внимании, уделяемом в пос-

ледние годы трехмерному картированию мозга, для когнитивной науки

до сих пор во многом неизведанным континентом остаются функции

нейротрансмиттеров24. В современной нейрокогнитивной литературе в

особенности обсуждается роль селективной гибели рецепторов, чув -

ствительных к нейромедиатору ацетилхолину, в нарушениях внимания

и в возникновении болезни Алъцгеймера (см. 4.3.3 и 5.4.3), а также влия-

ние выделяемого при положительных эмоциях дофамина на функции

самоконтроля и особенности процессов принятия решений (см. 9.4.3).

Нарушение баланса дофаминэргической и глутаматэргической систем, возможно, лежит в основе патогенеза такого заболевания, как шизо-

френия. Исследования физиологических механизмов действия дофами-

на были удостоены в 2002 году Нобелевской премии.

Для понимания действия нейротрансмиттеров необходимы более

молекулярные подходы, развиваемые в так называемой «мокрой» фи-

зиологии, биохимии и молекулярной генетике. В связи с недавней рас -

шифровкой генома человека, в частности, стали быстро развиваться ра-

боты по когнитивной геномике (см. 4.3.3 и 9.4.2). Так, ген АРОЕ (от

Apolipoproteine), участвующий в работе холинэргической системы, ока-

зывает широкое влияние на формирование памяти и пространственно-

го внимания. Близкую роль играют некоторые генетические маркеры

иммунной системы человека (Nilsson, 2005). Функции имеющей авто-

биографический оттенок эпизодической памяти более специфично свя-

заны с генами DRD4 и СОМТ, регулирующими дофаминэргические про-

цессы. Эти же гены, вместе с рядом других, оказывают существенное

влияние на формирование высших форм внимательного контроля по-

ведения и познания (Posner, 2004). Работы по когнитивной геномике

ставят на более прочную основу анализ психогенетических вопросов

развития интеллекта (см. 9.4.2). В этих относительно новых для психо-

логии областях можно искать дополнительные объяснения особенностей

аффективно-эмоциональных состояний, стресса или утомления, меха-

низмов возникновения психосоматических и психиатрических наруше-

ний, а также многих, в том числе уровневых аспектов развития, функци-

онирования и распада когнитивных процессов.

Все перечисленные в этом разделе книги области исследования

развиваются столь быстро, что очень трудно делать прогнозы о том, как

они будут выглядеть через 15—20 лет. Единственное предсказание, кото-

рое можно с уверенностью сделать сегодня, состоит в том, что как бы ни

160

24 К нейротрансмитгерам относятся аминокислоты (прежде всего, главные возбужда-

ющие и тормозные медиаторы связей нейронов головного мозга — глутамат и, соответ-

ственно, гамма-аминомасляная кислота, ГАМК), моноамины (дофамин, серотонин, ад -

реналин, норадреналин/норэпинефрин), нейропептиды, а также некоторые быстрора-

створимые газы и ацетилхолин. По способу их действия нейротрансмиттеры разделяются

на два класса — нейромедиапгоры и нейромодуляторы


изменились основные исследовательские подходы в будущем, в истории

когнитивной нейронауки останутся имена таких авторов, как Дж. Хью-

линг-Джексон, П.К. Анохин, H.A. Бернштейн, А.Р. Лурия, П. Маклин, A.A. Ухтомский и Д. Хэбб, задолго до появления современных методов

картирования работы мозга попытавшихся на основе общих эволюци-

онных соображений, продуманного экспериментального анализа и изу-

чения отдельных клинических случаев восстановить картину развития

функциональных механизмов познания и регуляции поведения.

161


г

3

СЕНСОРНО-

ПЕРЦЕПТИВНЫЕ

ПЮЦЕССЫ


Структура главы:

3.1

Пространство и время восприятия

3.1.1Зрительная пространственная локализация

3.1.2Восприятие движения и времени

3.1.3 Перцептивные взаимодействия и маскировка

3.2

Взлет и падение «иконы»

3.2.1Иконическая память

3.2.2Эхоическая память

3.2.3Микрогенез как альтернатива

3.3

Распознавание конфигураций

3.3.1 Традиционные психологические подходы

3.3.2Влияние нейронаук и информатики

3.3.3 Роль предметности и семантический контекст

3.4. Восприятие и действие

3.4.1 Сенсомоторные основы восприятия

(и наоборот)

3.4.2Уровни восприятия

3.4.3Развитие и специализация восприятия


Изучение восприятия началось с описания перцептивных иллюзий и яв-

лений константности, то есть относительной независимости восприни-

маемых параметров объектов — положения, ориентации, размера, цве-

та и т.д. — от физических условий стимуляции. Это позволило в 19-м

веке выделить данную область как отличную от сферы интересов опти-

ки и акустики. Гештальтпсихологи Вертхаймер, Кёлер и Коффка описа-

ли затем эффекты перцептивной организации, подчеркнув, что воспри-

ятие имеет собственные закономерности и не сводится к памяти и

мышлению. К началу когнитивной эпохи в области восприятия сосуще-

ствовало два основных подхода. Для первого — непрямого или конструк-

тивистского — исходной осталась задача интерпретации ощущений. По-

скольку ощущения как проксимальные отображения объектов явно

аконстантны, исследователи вынуждены были постулировать процессы

их внутренней коррекции с помощью памяти или мышления, напри-

мер, гельмгольцевских «бессознательных умозаключений». Точку зре-

ния прямого восприятия сформулировал в середине 20-го века ученик

Коффки Джеймс Джером Гибсон. Он описывал восприятие как процесс

сбора информации о дистальных объектах, осуществляемый с помощью

локомоций и предметных действий. Получаемая при этом Информация

адекватна объектам и не требует коррекции.

Первые модели переработки информации человеком в когнитив-

ной психологии имели конструктивистский характер. Их неизменным

компонентом были блоки «иконической» и «эхоической» памяти, со-

держание которых выполняло роль зрительных и слуховых ощущений.

Не случайно один из авторов, много сделавший для объяснения вос-

приятия, писал в эти годы: «Безусловно, Гельмгольц почувствовал бы

себя на знакомой почве, посети он нас после 80-летнего отсутствия»

(Epstein, 1977, IX). Когнитивное сообщество вначале игнорировало

последователей Гибсона с их лозунгом «Не спрашивай, что внутри тво-

ей головы, а спрашивай, внутри чего твоя голова». Затем ситуация из-

менилась. Для решения практических задач пришлось перейти к изуче-

нию восприятия в естественной среде и в условиях подвижности

наблюдателя. Эта среда стала интенсивно изучаться и моделироваться, в результате чего возникла технология виртуальной реальности. Были

выявлены группы нейрофизиологических механизмов, в различной сте-

пени зависящие от ситуации и от наших представлений о ней. Склады-

вается впечатление, что сторонники альтернативных подходов пыта-

лись описать процессы, разворачивающиеся на разных эволюционных

164

уровнях восприятия.


3.1 Пространство и время восприятия

3.1.1 Зрительная пространственная локализация

Среди других перцептивных процессов восприятие пространства выде-

ляется множественностью (избыточностью) своих операций, а также

тем, что оно специально настроено на функционирование в нормаль-

ных условиях жизнедеятельности: стабильности большинства предме-

тов, независимости их размеров от расстояния до наблюдателя, продол-

жения существования предмета, частично или полностью вышедшего из

поля зрения, и т.д. Легкость, с которой воспринимаемые простран-

ственные отношения определяются искусственными, но экологически

правдоподобными стимульными ситуациями, неоднократно давала по-

вод для сравнения механизмов восприятия пространства с изученными

этологами врожденными механизмами, запускающими видоспецифи-

ческие формы поведения. С этой точки зрения, восприятие простран-

ства могло бы служить примером модулярной системы (Fodor, 1983), если бы не его высокая пластичность и интермодальность, которые явно

противоречат некоторым из критериев модулярности (см. 2.3.2 и 3.4.3).

Наиболее известным примером восприятия пространства является

бинокулярное восприятие глубины. Джордж Беркли, а затем Герман

Гельмгольц дали классическое объяснение этому процессу, основанное

на допущении возможности субъективного отображения и интерпрета-

ции проксимальной стимуляции. Согласно этой конструктивистской

трактовке, восприятие глубины начинается с того, что мы отмечаем

различия — диспаратностъ — монокулярных ретинальных изображе-

ний, обусловленные несовпадением положений левого и правого глаза

в пространстве. Затем на основании этих видимых различий, положе-

ний отображений на сетчатке и знаемого расстояния между глазами вы-

числяется (этап «бессознательных умозаключений») относительная уда-

ленность различных участков сцены.

Важным вкладом в психологию восприятия стали работы америка-

но-венгерского исследователя Белы Юлеза (например, Julesz, 1995), доказавшего возможность бинокулярного восприятия глубины в ситу-

ации, когда это классическое объяснение не работает1. Идея его мето-

дики возникла из практики аэрофотосъемки и стереоскопического ана-

лиза участков земной поверхности, используемых для определения

рельефа местности и при поиске замаскированных объектов. На рис. 3.1

показан пример созданных Юлезом случайно-точечных стереограмм. Для

создания стереограмм использовалась матрица размером 100x100, ячей-

ки которой случайно заполнялись с вероятностью 50%. Обе стереограм-

мы идентичны за исключением небольшого центрального участка квад-

1 Самые первые демонстрации этого рода были проведены советским исследователем

восприятия Б.Н. Компанейским еще в конце 1930-х годов.

165


Рис. З.1. Пример случайно-точечных стереограмм из работ Юлеза и схематическое по-

яснение способа их построения.

ратной формы, который несколько смещен в сторону в одной из них. Из-

за бесконтурности изображений и совпадения статистических характе-

ристик текстур увидеть этот диспаратный участок при обычном рассмат-

ривании стереограмм практически невозможно. Однако если они

предъявляются с помощью стереоскопа, независимо левому и правому

глазу, мы сразу видим участок квадратной формы, выступающий из ок-

ружающего фона2. Если поменять правое и левое изображения, то, в со-

ответствии с заменой знака диспаратности, объект воспринимается как

находящийся за поверхностью фона, дальше от наблюдателя. Восприя-

тие глубины, следовательно, оказывается возможным, несмотря на от-

сутствие объектов или контуров, которые можно было бы увидеть в мо-

нокулярных полях зрения.

С традиционной, конструктивистской точки зрения, восприятие

объектов или, по крайней мере, контуров в монокулярных полях зре-

ния является предпосылкой бинокулярного восприятия пространства.

В случайно-точечных стереограммах порядок событий оказывается

прямо противоположным — пространственная локализация служит

166

2 Здесь, правда, возможны индивидуальные различия. Примерно у 7% людей наблю-

даются те или иные врожденные дефекты стереопсиса, причем, как и в случае нарушений

цветовосприятия, они затрагивают в основном мужскую часть населения.


предпосылкой идентификации объектов. Кроме того, восприятие глуби-

ны в подобных стереограммах требует значительно менее выраженных

перепадов яркости (меньшего контраста), чем восприятие формы. По-

этому типичными оказываются ситуации, при которых пространствен-

ная удаленность объекта оценивается правильно, но его форма еще не

может быть определена: он воспринимается как аморфное «нечто».

Каждая поверхность в зависимости от ее материала отражает спе-

цифический рисунок распределения света. Поэтому для зрительного

выделения объекта в пространстве необходимо наличие зернистости —

текстуры — в видимом окружении. Если внутри некоторой области нет

обладающих определенной зернистостью рельефов яркости, то она вос-

принимается как пустое отверстие, не мешающее проникновению за его

границы3. Значение текстур для восприятия в особенности подчеркивал

в своих работах Джеймс Дж. Гибсон. Результаты Юлеза показывают, что

восприятие пространственного положения основано не на интерпрета-

ции ощущений, а на автоматических процессах параллельной обработ-

ки (кросскорреляции) текстур.

Как можно описать подобные процессы? Для чисто формального

описания можно воспользоваться, например, подходом американского

психофизика У. Юттала (Uttal, 1975), который разработал автокорреля-

ционную модель обнаружения присутствия точечных конфигураций на

фоне динамического шума. Автокорреляционная функция определяет-

ся степенью перекрытия копии текстуры с исходным ее вариантом при

сдвигах копии относительно вертикальной и горизонтальной осей. При

высокой степени перекрытия, вызванной регулярностью конфигурации, на графике автокорреляции появляются пики. Успешность обнаружения

конфигураций, согласно данным У. Юттала, хорошо описывается следу-

ющим показателем:

F =

[ii(AxA)/dj]n

(И),

1=1 j=l

где At — амплитуда 1-го пика, А — амплитуда у-го пика, d — евклидово

расстояние между двумя пиками, а и — общее число пиков. Для описа-

ния процессов параллельной обработки случайно-точечных стереограмм

юлезовского типа автокорреляционный процесс может быть заменен

где At — амплитуда 1-го пика, А — амплитуда у-го пика, d — евклидово

расстояние между двумя пиками, а и — общее число пиков. Для описа-

ния процессов параллельной обработки случайно-точечных стереограмм

юлезовского типа автокорреляционный процесс может быть заменен

3 Речь идет в основном о перепадах яркости, а не цвета. Ученица Коффки Сузанна

Либманн (см. Konica, 1935) обнаружила следующий эффект. Если яркость двух примыка

ющих друг к другу поверхностей выравнивается, так что они начинают отличаться между

собой только цветом (спектральным составом отраженного света), то граница этих по

верхностей неожиданно теряет стабильность и определенность формы. Исследования с

применением равнояркостных стимулов выявили ряд разновидностей данного эффекта: уплощение пространственных рельефов, замедление и даже исчезновение впечатления

движения объектов и т.д. (Livingstone & Hubel, 1987). Причина этих феноменов состоит в

том, что восприятие цвета — относительно поздний продукт перцептивной обработки

(частично связанный с зоной V4 зрительной коры). Пространственная локализация по

верхностей, основанная на выделении текстур и перепадов яркости, является скорее ус

ловием, чем следствием такого восприятия (см. 3.1.3).

167


точно такой же кросскорреляцией текстур в левом и правом монокуляр-

ных полях зрения при их взаимных сдвигах относительно горизонталь-

ной оси. Результатом будет обнаружение и определение степени сдвига

повторяющегося диспаратного участка.

Для оценки нейрофизиологической реальности таких процессов сле-

дует упомянуть еще одну важную линию исследований. В 1970-е годы, в

исследованиях восприятия получили распространение теории, основан-

ные на предположении, что зрительная система проводит Фурье-анализ

ретинального изображения, то есть выделяет в его составе синусоидаль-

ные компоненты разной пространственной частоты и амплитуды. Фу-

рье-анализ изображений основан на использовании теоремы, доказан-

ной в 1822 году французским математиком и физиком Жаном Батистом

Фурье. Согласно этой теореме, любая аналитическая функция может

быть приблизительно описана как сумма некоторого числа синусоидаль-

ных компонентов, отличающихся частотой, амплитудой (контрастом) и

фазой. В случае двумерных распределений яркости (к ним может быть

отнесено ретинальное изображение) к этим трем параметрам добавляется

ориентация соответствующих синусоидальных решеток. Эти идеи, как и

представления о корреляционном анализе частот, первоначально воз-

никли в области анализа механизмов слухового восприятия. Несмотря

на ряд трудностей (например, таких, как проблема сохранения инфор-

мации о фазе), в рамках этих моделей удается описать процессы детек-

ции акустических и зрительных стимулов типа синусоидальных и про-

изводных от них решеток. Наличие в зрительной системе нейронов, селективно чувствительных к различным пространственным частотам

изображения, подтверждается большим числом данных (Brace, Green & Georgeson, 2003).

Эти данные свидетельствуют о том, что кросскорреляционная обра-

ботка текстур, лежащая в основе бинокулярного восприятия глубины, по-видимому, осуществляется только в перекрывающихся по простран-

ственной частоте участках спектра. Иными словами, используя для об-

ластей фигуры и фона каждой из предъявляемых одновременно стерео-

грамм текстуры различной степени зернистости (то есть материал с

разной пространственной частотой), можно создать ситуацию, обратную

опытам Юлеза — диспаратные объекты сами по себе будут отчетливо

видны в каждой из отдельно взятых стереограмм, но при их предъявле-

нии независимо левому и правому глазу впечатление глубины будет пол-

ностью отсутствовать. Следовательно, постулируемая классическим, конструктивистским подходом возможность феноменального восприя-

тия объектов или, по крайней мере, контуров в монокулярных полях

зрения не является ни необходимым, ни достаточным условием биноку-

лярного восприятия глубины.

Стереопсис (или бинокулярный параллакс) — лишь один из множества

механизмов перцептивной оценки глубины и удаленности. Среди них есть и

другие, столь же базовые механизмы, как бинокулярный параллакс, причем

они явно присутствуют и у многих животных, не обладающих бинокулярным

зрением из-за отсутствия фронтального расположе-168 ния глаз. К таким

механизмам относится детекция параллакса движения


Рис. 3.2. Два примера градиентов величины и плотности: А. Уходящая вдаль

поверхность; Б. Поверхность, глобальное расстояние от участков которой до

наблюдателя не меняется.

(различия угловой скорости объектов в зависимости от их удаленности

при движениях самого наблюдателя), перекрытия объектов (при этом

фактически используется факт продолжения существования предметов, частично вышедших из поля зрения), воздушной перспективы (низкий

контраст и голубоватая окраска далеких объектов), распределения света

и тени (здесь для оценки знака рельефа поверхностей используется ин-

формация об актуальном или типичном положении источника света), а

также градиентов величины и плотности элементов текстуры (см. рис. 3.2).

Наконец, к этой же группе базовых биопсихологических механизмов, по-

видимому, относятся аккомодация и вергентные движения глаз (см. 3.4.1).

Учет вергентных движений существенен для калибровки оценок удален-

ности, так как в зависимости от степени конвергенции одной и той же

диспаратности будут соответствовать различные значения глубины (это

последнее утверждение время от времени ставится под сомнение — см.

Logvinenko, Epelboim & Steinman, 2001).

Перечисленные выше механизмы восприятия глубины и удаленно-

сти имеют различное значение внутри разных «срезов» эгоцентрическо-

го окружения наблюдателя. В одной из классификаций (Cutting, 2003) предлагается рассматривать три вложенные друг в друга и довольно при-

близительно очерченные сферы: персональное пространство (personal space), пространство действия {action space) и воспринимаемое про-

странство {vista space). Механизмы перцептивной обработки конверген-

ции и аккомодации работают практически только внутри персонального

169


пространства (1—2 м), тогда как признаки перекрытия, гибсонианских

фадиентов и воздушной перспективы эффективны во всем диапазоне еще

воспринимаемого человеком окружения, то есть при идеальных условиях

наблюдения (подходящий угол и интенсивность солнечного освещения, соответствующие по размерам объекты и чистый горный воздух) пример-

но до десяти километров и, если очень повезет, даже несколько больше.

Наряду со всеми этими механизмами имеются признаки глубины и, соответственно, процессы их перцептивной детекции и обработки, но-

сящие выраженный культурно-исторический характер. Все они, без ка-

кого-либо исключения, используются для решения задачи передачи и

интерпретации глубины в двумерных изображениях. Следует отметить, что различные культурные традиции интерпретации глубины опирают-

ся на отдельные аспекты более базовых нейрофизиологических механиз-

мов. Эта ситуация в известной степени аналогична соотношению про-

цессов цветонаименования и физиологических механизмов восприятия

цвета, где историческое развитие соответствующей области лексикона

постепенно выявляет более фундаментальные механизмы нейрофизио-

логического кодирования информации о цвете, основанные, например, на контрастировании оппонентных цветов (см. 8.1.2).

Наиболее известным из числа таких «вторичных признаков глубины»

является линейная перспектива, использующая работу механизма выделе-

ния градиентов величины и плотности. Теория линейной перспективы

была разработана и почти канонизирована европейским Возрождением.

Тем не менее большие художники никогда не следовали ее предписаниям

буквально, учитывая константность величины и формы, то есть относи-

тельную независимость воспринимаемых размеров и очертаний предмета

от его удаленности и ориентации в пространстве. Кроме того, даже следуя

законам линейной перспективы, художники вводили в построение карти-

ны несколько систем перспектив, соответствующих различным точкам

зрения (этот прием начал применять Джотто, 1266—1337). В традицион-

ной китайской и японской живописи, не знающей линейной перспекти-

вы, основными приемами передачи удаленности являются имитация воз-

душной перспективы (передача удаленных объектов более блеклыми и

голубоватыми цветами) и так называемой параллельной перспективы (ва-

рьирование положения на вертикальной оси: чем выше расположено

изображение объекта на плоскости, тем больше его подразумеваемая уда-

ленность). Размеры изображенных предметов при этом могут не менять-

ся, как и должно было бы быть при 100% константности. В византийских

и древнерусских иконах общим случаем является даже обратная перспек-

тива, при которой размеры изображений объектов увеличиваются с пред-

полагаемой удаленностью4.

4 Причины подобной «сверхконстантности» как раз в случае иконописи остаются не вполне

понятными (Раушенбах, 1980). Возможно, разгадку обратной перспективы следует искать скорее в

особенностях зрительной памяти и воображения, чем собственно восприятия. При возникновении

последовательных образов, а также в случае так называемой эйдетической памяти (см. 5.3.1) размеры представляемых объектов увеличиваются при увели-170 чении их предполагаемой

удаленности. Такая зависимость называется «законом Эммерта».


Таблица 3.1. Основные признаки глубины и удаленности, эффективные в процессах зри-

тельного восприятия

Признаки глубины и

Бино-/

Абсолют./

Качеств./

удаленности

монокулярн.

относит.

количеств.

Бинокулярный параллакс

бино

отн.

кол.

Вергентные движения глаз (до 3 м)

бино

абс.

кол.

Аккомодация хрусталика (до 2 м)

моно

абс.

кол.

Монокулярный параллакс

МО НО

отн./абс. (?)

кол.

(параллакс движения)

Перекрытие поверхностей/текстур

моно

отн.

кач.

Градиенты величины и плотности

моно

отн./абс. (?)

кол.

(геометрическая перспектива)

Знание размеров и удаленности

моно

абс.

кол.

ориентиров

Высота положения в поле зрения

моно

отн.

кол.

Воздушная перспектива

моно

отн.

кол.

(размытость контуров и цвет)

Распределение света и тени

моно

отн.

кач./кол. (?)

Разделение на фигуру и фон

моно

отн.

кач.

Перечисление основных признаков восприятия глубины и удален-

ности, используемых при зрительном восприятии пространства, дано в

табл. 3.1. Как видно из таблицы, значительное большинство этих

признаков может использоваться в монокулярных условиях. При этом

вне зоны ближайшего пространственного окружения (пространство

действия с включенным в него персональным пространством), где воз-

можно непосредственное сенсомоторное взаимодействие с предметами, зрение выделяет скорее относительную информацию о взаимной

удаленности объектов. За пределами этой зоны (все еще воспринимаемое

пространство, vista space) абсолютные оценки удаленности объекта

помогает выносить опора на память, то есть на знаемые размеры

предметов и известную (привычную) удаленность ориентиров. Нако-1

нец, выделяемая стереозрением информация носит как порядковый

(например, в случае очень мощного признака перекрытия поверхно-

стей), так и количественный, метрический характер (бинокулярный

параллакс).

171


Второй классической проблемой восприятия пространства являет-

ся стабильность видимого мира. Дело в том, что оценка видимого на-

правления не меняется при движениях глаз (и даже несколько улучша-

ется при их наличии). Под движениями глаз в данном случае имеются

в виду саккады — чрезвычайно быстрые, до 800°/с, скачки, переводя-

щие глаза в новое положение для фиксации, то есть относительно не-

подвижное состояние, во время которого и осуществляется сбор сен-

сорной информации (см. 3.4.1). В среднем глаза совершают от 3 до 5

саккадических скачков каждую секунду, свыше 160 000 раз в течение

каждого дня нашей жизни (мы не принимаем при этих подсчетах во

внимание движения глаз во время так называемой REM-фазы сна). Воз-

никающие во время саккад перемещения проекции объектов по сетчат-

ке не воспринимаются нами и не ведут к ошибочным оценкам положе -

ния этих объектов в физическом окружении.

Подобная стабильность видимых направлений представляет собой

один из первых описанных в литературе феноменов восприятия, из-

вестный уже Аристотелю. В 19-м веке были сформулированы два ос-

новных объяснения, с небольшими вариациями встречающиеся в нейро-

и психофизиологии до сих пор. Эрнст Мах предположил, что коррек-

ция зрительного восприятия осуществляется на базе проприоцептив-

ной информации, поступающей от рецепторов глазных мышц. Гельм-

гольц выдвинул несколько более сложную гипотезу, согласно которой

каждое произвольное движение глаз сопровождается прогнозом изме-

нений зрительной стимуляции. Сравнение этого прогноза, связанного с

эфферентной командой (или, в современной терминологии, «эфферен-

тной копии»), с сенсорной ситуацией после осуществления движения

(«реафферентацией») позволяет судить о том, произошли ли в окруже-

нии за время саккадического скачка глаза какие-либо фактические из-

менения.

Возможность проверки этих предположений связана с обездвиже-

нием глаз. С точки зрения теории эфферентного прогноза, но не про-

приоцептивной коррекции, в такой ситуации можно ожидать иллюзор-

ных скачков видимого мира при каждой попытке посмотреть в сторону.

В последние десятилетия несколько исследователей попытались прове-

рить эти классические гипотезы путем внутривенного введения себе яда

кураре. Это вещество селективно блокирует нервно-мышечную переда-

чу импульсов, временно вызывая паралич мышц тела. Система мышц, вращающая глазное яблоко в орбите, отключается при этом в последнюю

очередь, поэтому такие опыты можно проводить лишь в клинических ус-

ловиях, с использованием аппарата искусственного легкого. Получен-

ные результаты свидетельствуют об отсутствии иллюзорного движения и

скачков объектов в зависимости от интенции двигать глаза, и, следова-

тельно, они не подтверждают гипотезу об активном прогнозе обратной

афферентации как основе видимой стабильности (Matin, 1986). Одно-

172


временно в независимых экспериментах было показано, что проприоцеп-

ция от мышц недостаточно точна, а главное, слишком медленна, чтобы ее

можно было полноценно использовать для корректировки восприятия

при саккадических движениях глаз. Поэтому в целом не подтверждается и

альтернативная гипотеза проприоцептивной коррекции.

Не все авторы считают оправданным столь интенсивный интерес к

стабильности видимого мира. Для Гибсона и его последователей (а ра-

нее, конечно, и для гештальтпсихологов) — это всего лишь псевдопроб-

лема. Зрительное восприятие, с их точки зрения, направлено на поиск

инвариантных характеристик оптического потока. Воспринимаемое на-

правление определяется при этом относительным положением объекта в

окружении, которое не меняется при движениях глаз. Несколько иное

объяснение предложил в начале 1970-х годов Дональд М. Маккай. По

его мнению, в относительно стабильном мире стабильность положения

большинства объектов автоматически принимается организмом в каче-

стве «нулевой гипотезы», которая сохраняется до тех пор, пока не будет

получено убедительных доказательств обратного5.

Но стабильность видимого мира не удается списать со счета просто

так, как нечто само собой разумеющееся. Прежде всего она не сохраня-

ется при нарушении в работе вестибулярных функций и, например, при

алкогольном отравлении. Кроме того, с конца 1980-х годов стали широ-

ко проводиться эксперименты, в которых предъявление информации

зависело от одновременно регистрируемых движений глаз. Эти экспе-

рименты показали, что примерно в течение первых 50—100 мс после на-

чала зрительной фиксации однозначная и устойчивая локализация быс-

тро предъявляемых тест-объектов отсутствует. Далее было установлено, что если во время саккадического скачка осуществляются сдвиги, пере-

становки и даже подмена объектов, то испытуемые часто этого просто

не замечают (о феномене «слепоты к изменению» см. подробнее 3.1.3 и

4.4.1). Данный факт противоречит традиционным теориям стабильнос-

ти видимого мира, поскольку они предполагают существование деталь-

ной «транссаккадической памяти» — либо в форме прогноза вероятных

изменений зрительной стимуляции (Гельмгольц и многие последующие

авторы), либо в форме образа ситуации, который может требовать

(Мах), а может и не требовать (Маккай) дополнительной интермодаль-

ной коррекции.

5 Независимость восприятия пространства от наших собственных движений под

черкивал и H.A. Бернштейн: «Когда мы ходим, поднимаемся по лестнице, поворачи

ваемся вокруг себя, мы не только знаем, но и ощушаем со всей наглядностью и непо

средственностью, что перемещаемся мы, в то время как пространство с наполняющи

ми его предметами неподвижно, хотя все рецепторы говорят нам обратное. Если мож

но так выразиться, каждый субъект еще с раннего детства преодолевает для себя эго

центрическую, птоломеевекую систему координат, заменяя ее коперниканской» ( 1947/

1991, с. 82).

173


Эти данные заставляют пересмотреть взаимоотношения восприя-

тия, памяти и сознания. Если ранняя экспериментальная психология

абсолютизировала роль сознания, то когнитивная психология первона-

чально явно преувеличила роль памяти, заменив анализ процессов

восприятия на представление о сохранении сенсорной информации в пе-

риферических регистрах — иконической и эхоической памяти. Как бу-

дет показано в следующем разделе, это представление создает больше

проблем, чем решает (см. 3.2.1 и 3.2.2). Возможно, восприятие стабиль-

ного окружения вообще не связано с существованием сколько-нибудь

детального, удерживаемого в памяти образа. Дело в том, что запомина-

ние и сравнение таких массивов данных потребовало бы от зрительной

системы гигантского объема собственно когнитивных ресурсов, кото-

рыми зрительная система не располагает. Вместо этого есть очень быс-

трые, требующие, как правило, менее 100 мс процессы пространствен-

ной локализации самих объектов. Эти процессы инициируются вновь

и вновь после каждого саккадического движения глаз и, во-видимому, после каждого моргания (Bridgeman, Van der Heijden & Velichkovsky, 1994; Velichkovsky et al., 2002a).

3.1.2 Восприятие движения и времени

Чтобы перейти к обсуждению восприятия движения, необходимо крат-

ко рассмотреть две общие особенности перцептивных процессов: их

интермодальность и их опору на целую иерархию выделяемых в окруже-

нии пространственных систем отсчета. Несмотря на анатомические

различия, разные сенсорные модальности работают в отношении оцен-

ки пространственных характеристик как одна функциональная система

(см. 1.4.2). Так, варьирование интенсивности билатерально предъявля-

емых стимулов приводит к аналогичным изменениям направления не

только в зрительной, слуховой и осязательной модальностях, но даже в

обонятельной и вкусовой (Shipley & Rowlings, 1971). Конечно, при этом

сохраняются различия. Например, слуховая локализации обычно быст-

рее, чем зрительная, но ее точность ниже, в частности, на слух мы не

можем определить, находится ли источник звука перед нами или за на -

шей спиной. Отдельные модальности можно уподобить группам инст-

рументов симфонического оркестра, исполняющих в разном ключе и с

вариациями одну и ту же мелодию. Эта избыточность обеспечивает вы-

сокую надежность восприятия пространства, служащего опорой как для

других перцептивных процессов, так и для решения собственно когни-

тивных задач.

Сам субъект восприятия также оказывается одним из локализуемых

компонентов окружения. Кожная, мышечная и, в особенности, сустав-

но-мышечная чувствительность традиционно рассматриваются как ос-

174 нова восприятия положения собственного тела и его движений — про-


Рис. 3.3. Примеры динамических градиентов Гибсона.

приоцепции и кинестезии. Речь идет о широкой интеграции

ощущений взаимного расположения частей тела («схема тела» —

уровень В) и положения тела во внешнем окружении

(«пространственное поле» — уровень С, по классификации

Бернштейна — см. 1.4.3). Имея в виду интермодальность этих

процессов, Гибсон писал о «зрительной кинестезии», а Бернштейн о

«проприоцепции в широком смысле слова». Гибсон, длительное время

проводивший исследования для ВВС США, выделил зрительные

источники информации о собственных движениях, описав знаме-

нитые динамические градиенты оптического потока (рис. 3.3).

Скорость и целостная геометрия подобных трансформаций

позволяют определить характер движений. Например, положение

точки, остающейся неподвижной внутри потока оптического

расширения {focus of expansion, FoE), специфицирует направление

движения наблюдателя6. Пространственное зрение взаимодействует

и со значительно более древней вестибулярной системой. В

частности, общая ориентация видимых контуров позволяет

выделять информацию, соответствующую критическим для

работы вестибулярной системы данным о направлении

гравитационной вертикали.

6 Использование зрительной информации для контроля собственных локомоций за-

висит от способа перемещения в пространстве. При движениях с помощью технических

средств решающая роль действительно принадлежит динамическим градиентам: изме -

няй одну только оптическую плотность объектов в периферии поля зрения (например, увеличивая плотность дорожной разметки), можно значительно более надежно заставить

водителей тормозить на перекрестках, чем расставляя предупреждающие знаки. При пе-

ремещениях, так сказать, «на своих двоих» роль обнаруженных Гибсоном механизмов сни-

жается и ведущим оказывается просто видимое направление на цель.

175


Характерной особенностью восприятия положения и движения яв-

ляется зависимость от пространственных систем отсчета. Роль систем

отсчета можно проиллюстрировать следующим примером. Один из ос-

новных инструментов в кабине самолета — индикатор бокового наклона, или «авиагоризонт». Долгое время российские и западные авиастроите-

ли отдавали предпочтение разным вариантам отображения информации

об этой переменной — «виду снаружи» и, соответственно, «виду изнут-

ри» (см. рис. 3.4, А и Б). Этот спор объясняется присутствием различных

систем отсчета, связанных с кабиной самолета и с внешним окружением.

Зрительно стабильной кажется кабина, тогда как когнитивно, а с учетом

вестибулярной афферентации также и сенсорно — земная поверхность.

Нельзя ли использовать эти частные подходы для создания более гибкой

системы отображения? Решение связано с учетом особенностей работы

вестибулярной системы: из-за быстрой адаптации ее рецепторов вести-

булярная система реагирует не столько на положение головы в простран-

стве, сколько на изменение этого положения (Величковский, Зинченко, Лурия, 1973). Поэтому характер отображения можно поставить в зависи-

мость от темпа изменения наклона. При продолжительном полете без

выраженных изменений наклона используется «вид изнутри», при рез-

ких изменениях — «вид снаружи», который постепенно вновь трансфор-

мируется (путем вращения дисплея, как показано на рис. 3.4В) в «вид

изнутри» (Wickens, Gordon & Liu, 1998).


176


Рис. 3.4. Три различных варианта отображения информации о боковом наклоне самолета: А. «Вид

снаружи»; Б. «Вид изнутри»; В. Комбинированный инструмент, сочетающий оба способа

отображения в зависимости от темпа изменения наклона.


Обратимся, наконец, к рассмотрению восприятия движения.

Прежде всего оно, безусловно, имеет такой же непосредственный ха-

рактер, как и пространственная локализация, что связано с особой био-

логической значимостью тех и других процессов. Хорошо известно, на-

пример, что нейроны зрительной системы реагируют главным образом

на движение стимула внутри соответствующих рецептивных зон. Сле-

дует, однако, очень осторожно использовать эти нейрофизиологические

данные с точки зрения объяснения восприятия движения, так как кри-

тическую роль в последнем играют процессы детекции изменения по-

ложения объекта относительно внешних систем отсчета, а не переме-

щение стимула по сетчатке само по себе.

Так, при полном устранении зрительного контекста (в темноте

или в другом гомогенном окружении) возникает иллюзия автокине-

тического движения: неподвижная и аккуратно фиксируемая цель на-

чинает казаться движущейся то в одном, то в другом направлении, совершая «экскурсии», амплитуда которых может достигать десятка

угловых градусов. Вариантом управляемого автокинеза является так на-

зываемое индуцированное движение, детально изученное Карлом Дунке-

ром (Dunker, 1929). При этом в гомогенном поле наблюдателю предъяв-

ляется неподвижный объект с окружающей его рамкой. Если рамка —

единственная видимая система отсчета — начинает двигаться, то на -

блюдатель воспринимает движение фиксируемого объекта в противо-

положную сторону. Это восприятие сопровождается отчетливым впе-

чатлением отслеживания иллюзорного движения глазами, головой и

даже всем корпусом!

Ситуация возникновения индуцированного движения служит удоб-

ной моделью для иллюстрации общих особенностей восприятия. Для

получения особенно сильного эффекта индуцированного движения вме-

сто рамки часто используются вертикальные полосы, заполняющие

практически все зрительное поле. При этом может наблюдаться допол-

нительный эффект, свидетельствующий о непосредственной связи види-

мого движения с особенностями восприятия пространства. Когда испы-

туемый устает и перестает аккуратно фиксировать полосы или же

специально получает инструкцию фиксировать точку, находящуюся пе-

ред фоном, может возникать бинокулярная фузия сдвинутых на один

период полос. В результате большей конвергенции осей глаз (вергент-

ные движения глаз калибрируют оценки удаленности и величины — см.

3.1.1) фон феноменально приближается к наблюдателю, ширина полос

сужается и, что существенно, соответственно замедляется скорость ин-

дуцированного движения (Velichkovsky & van der Heijden, 1994).

Точно так же и пороги обнаружения реального движения в обычном

структурированном окружении оказываются зависящими не от угловой, а от абсолютной скорости. Иными словами, движение воспринимается

нами в трехмерном пространстве, с учетом удаленности объектов. На-

пример, при бинокулярных условиях наблюдения пороги обнаружения

17

7


смещения объектов, горизонтально движущихся в противофазе в каж-

дом из монокулярных полей зрения, оказываются выше порогов воспри-

ятия такого же движения только одним глазом. Это связано с тем об-

стоятельством, что в условиях стереоскопического зрения происходит

фузия стимулов с меняющейся (из-за разной направленности монокуляр-

ных векторов смещения) диспаратностью и воспринимается движение

объекта в глубину — по направлению от или к наблюдателю. Несмотря на

практически идентичную картину стимуляции самой сетчатки, пороги

обнаружения движения меняются, так как разрешающая способность

восприятия движения в третьем измерении пространства не так высока, как для движения во фронто-параллельной плоскости7.

Особенно интересным индуцированное движение становится в

случае двух и более систем отсчета. Предположим, что наблюдатель

фиксирует в гомогенном окружении неподвижный объект, вокруг кото-

рого расположена рамка средних размеров и еще одна, окружающая ее

внешняя рамка. Пусть теперь обе рамки начинают двигаться, причем в

разных направлениях, скажем, внутренняя рамка направо, а внешняя

вверх. В каком направлении будет «перемещаться» фиксируемый

объект? На основании знакомства с физикой (а именно принципом па-

раллелограмма, введенным в науку Галилеем — см. 6.4.3) можно было бы

ожидать, что при этом будет происходить своего рода векторное сумми-

рование, ведущее к возникновению иллюзорного движения объекта в

направлении левого нижнего угла поля зрения. Но в восприятии про-

исходит нечто иное. Центральный объект кажется движущимся строго

влево. Вместе с этим средняя рамка и движущийся в ней объект как це-

лое смещаются вниз.

Таким образом, при одновременном присутствии множества сис-

тем отсчета поведение локальных перцептивных структур определяет-

ся ближайшей системой отсчета. Ученик Кёлера и Коффки Вольфганг

Метцгер (Metzger, 1941/2001) обобщил эти наблюдения в качестве обще-

го закона организации феноменов сознания, распространив его и на

другие области, включая психологию мотивации и межличностных от-

ношений. Следует заметить, что для когнитивной науки характерно ис-

пользование многочисленных производных этого принципа, с тем ос-

новным отличием, что вместо несколько громоздкого словосочетания

7 Эти факты говорят о том, что обработка, непосредственно ведущая к восприятию видимого

движения, должна иметь место не ранее первичной зоны VI зрительной коры. В восприятии

движения участвуют нейроны зоны V5 (MT/MTS) на границе затылочной и височной долей. Ее

поражения или временные отключения (с помощью методики ТМС — см. 2.4.1) приводят к

затруднениям в оценках направления и скорости движения. При этом нарушаются и следящие

движения глаз (см. 3.4.1 ). Данное объяснение, однако, не является полным — неясными

остаются механизмы интермодальных влияний на видимое движение. Поэтому можно

предположить, что в восприятии движения участвуют также теменная кора и субкортикальные

структуры (четверохолмие и базальные 178 ганглии), где происходит такая интермодальная

L интеграция.


Рис. 3.5. Эффекты расщепления влияния систем отсчета при восприятии жестов

(А) и походки (Б).

«система отсчета» в современной психологии, лингвистике, а также

работах по машинному зрению и искусственному интеллекту

обычно используется термин «фрейм» (от англ. frame = рамка и

frame of reference = система отсчета)8.

В чем причина подобного расщепления влияния одновременно

присутствующих в окружении систем отсчета? Ответ заключается в

том, что восприятие, по-видимому, и не может быть организовано

другим образом. Во-первых, рассмотрение событий в рамках лишь

одной, ближайшей системы отсчета позволяет резко ограничить

сложность перцептивной обработки. Во-вторых, такое

рассмотрение позволяет сохранить специфику локальных

движений, что является важным условием их узнавания. Хорошим

примером здесь может служить восприятие так называемого

биологического движения — прежде всего, специфических харак-

теристик походки, жестов и мимики людей. Представьте себе, что

вы провожаете на вокзале знакомого, который стоит у открытой

двери тамбура и машет рукой. Когда поезд трогается, ладонь

начинает описывать в системе координат, связанной с

поверхностью Земли и вашим телом, синусоидальное движение

(см. рис. 3.5А). Однако из-за разделения влияния систем отсчета вы

будете видеть те же самые движения ладони вверх и вниз

относительно рамки двери (то есть ближайшей системы отсчета), тогда как поезд и машущий рукой знакомый в целом движутся в

системе координат вокзала и стоящих на перроне провожающих.

' Мы рассмотрим ниже примеры расширенной трактовки этого теоретического кон-

структа при анализе семантики (см. 3.3.3, 6.3.1 и 7.3.2), представлений окружающей сре-

ды (6.3.2), организации так называемых ментальных пространств (7.4.1) и влияния эмо-

ционального контекста на принятие решений (8.4.1).

179


Несколько более сложный случай представляет собой восприятие

локомоций. Здесь лучше всего изучено восприятие походки, причем

практически все данные получены на основании видеосъемки (в по-

следнее время, разумеется, также компьютерной симуляции) и после-

дующего наблюдения взаимного движения всего лишь нескольких, прикрепленных к основным суставам тела маркеров (рис. 3.5Б). Эта

использовавшаяся ранее в биомеханике методика впервые была приме-

нена в контексте перцептивных исследований шведским последовате-

лем Гибсона Гуннаром Иохансоном (например, Johanson, 1978). При

неподвижном положении маркеров их интерпретация и узнавание ока-

зываются полностью невозможными. При движении тела, причем (по

разным, к сожалению, не очень точным данным) уже после 100—500 мс

экспозиции, испытуемые отчетливо видят движущегося человека, уве-

ренно различая мужчин и женщин. Несмотря на предельную редуциро-

ванность информации, испытуемые даже способны узнавать при этом

себя и своих знакомых (см. 3.4.1). Походка оказывается, таким образом, очень индивидуальной и легко идентифицируемой формой биологичес-

кого движения. При разработке систем автоматического видеопоиска, идентификации и отслеживания разыскиваемых людей она даже рас-

сматривается в последнее время в качестве возможной альтернативы уз-

наванию по геометрии лица.

Чем объяснить, что усложнение стимульной ситуации за счет введе-

ния информации о множестве разнонаправленных движений как раз и

делает восприятие возможным? Эти движения позволяют выделить не-

сколько иерархически связанных между собой систем отсчета. Прежде

всего, такие перцептивные механизмы, как описанный гештальтпсихо-

логами закон «общей судьбы» (см. 1.3.1), выявляют в глобальной систе-

ме координат тела две подсистемы, а именно туловище и конечности.

Каждая из этих подсистем, в свою очередь, становится локальной сис-

темой отсчета: в рамках туловища выделяются плечи и бедра, в рамках

конечностей — плечевая (бедренная) кость и предплечье (голень). В ре-

зультате возникает трех- или даже четырехуровневая структура (см. так-

же 3.3.2). В рамках каждой из этих систем отсчета оказывается возмож-

ной достаточно точная спецификация характера локальных движений.

Так, оказалось, что определяющим признаком для дифференциации по-

ходки мужчин и женщин является относительная амплитуда колебаний

в плечевом поясе и в области бедер. Как показывают эксперименты с

компьютерными анимациями походки, меняя один лишь этот параметр, удается легко управлять восприятием пола фантомных фигур (Mather & Murdoch, 1995).

Мы уже несколько раз упоминали фактор времени, отмечая исключительную

быстроту процессов зрительной пространственной локализации. Временной

контекст, естественно, весьма важен для возникновения впечатления движения.

Так, мы непосредственно видим движение секунд-180 ной стрелки часов, но

лишь знаем о движении часовой и минутной стре-


лок. Для непосредственного восприятия движения, по-видимому, суще-

ственными оказываются события внутри интервала времени порядка 100

мс. Бельгийский гештальтпсихолог Альбер Мишотт провел в первой по-

ловине 20-го века множество простых экспериментов, показав, в частно-

сти, что остановки движущегося предмета не замечаются наблюдателем, если они продолжаются менее 100 мс. Самые известные эксперименты

Мишотта описывают условия, при которых чисто оптическое сближение

и соприкосновение двух зрительных объектов (двух теней на проекцион-

ном экране) устойчиво воспринимается как «механический толчок» и

«передача импульса». Для восприятия подобной феноменальной причин-

ности необходимо, чтобы не позднее, чем через 100 мс после видимого

соприкосновения, произошло бы характерное изменение скорости дви-

жения объектов, например, первый объект остановился, а неподвижный

до момента соприкосновения второй объект начал двигаться в том же

направлении (см. 3.3.3 и 9.4.2)9.

Другим классическим феноменом, исследованием которого даже

датируется возникновение гештальтпсихологии (Wertheimer, 1912), яв-

ляется стробоскопическое движение. Оно возникает при предъявлении

в пространственно-временном соседстве двух и более объектов. Рас-

смотрим простейший случай показа всего лишь двух объектов, распо-

ложенных на расстоянии нескольких угловых градусов друг от друга.

Если последовательное предъявление осуществляется очень быстро, так

что асинхронность включения стимулов {AВС = время показа первого

стимула, tj + интерстимулъный интервал, ИСИ) остается меньше 40—50

мс, то воспринимаются два одновременно появившихся в поле зрения

объекта. При увеличении асинхронности возникает восприятие одного

объекта, быстро движущегося от места первого предъявления к месту

второго. Иногда объект кажется движущимся за непрозрачным экраном

и лишь на мгновение появляется в местах показа стимулов, которые, в

свою очередь, воспринимаются как отверстия в экране: этот вариант

амодального, не имеющего сенсорной основы восприятия соответству-

ет так называемому ФИ- {феноменальному) движению. При увеличении

ABC до 80—120 мс возникает отчетливое восприятие движущегося

объекта, который виден во всех промежуточных положениях. Такое

движение называется оптимальным, или БЕТА-движением. Если асин-

хронность превышает 250—300 мс, то движение постепенно исчезает и

воспринимается лишь последовательное появление двух объектов на

разных позициях.

. ' Пафос классических исследований Мишотта заключался в попытке опровержения

мнения Джона Локка и других эмпирицистов (особенно Юма), согласно которым при

чинно-следственная связь событий не может непосредственно восприниматься, а может

ли11п> домысливаться в результате ассоциативного объединения представлений в сужде

ния


(см.


1.1.2).

181


В силу очень простого контроля параметров предъявления объектов, стробоскопическое движение до сих пор остается популярной ситуаци-

ей исследования. Эксперименты со стробоскопическим движением по-

казывают, что оно определяется прежде всего дистальными, а не прокси-

мальными параметрами стимуляции. Выше (см 3.1.1) мы отмечали, что

информация о третьем измерении пространства выделяется зрительной

системой в естественных условиях наблюдения (свободный режим дви-

жений глаз, присутствие видимого структурированного окружения) не-

посредственно и очень быстро. Аналогично обстоит дело и с данным

видом воспринимаемого движения: пороги быстрого стробоскопическо-

го движения определяются не угловым расстоянием, а близостью сти-

мул ьных объектов в трехмерном пространстве, так что при увеличении

расстояния до дисплея или изменении угла, под которым он рассматри-

вается наблюдателем, пороги возникновения движения остаются при-

мерно постоянными, соответствующими константному восприятию

метрических отношений пространства (Величковский, 1973) Эту же закономерность воспринимаемого движения можно проил-

люстрировать примером тактильного стробоскопического движения.

Если с асинхронностью порядка 100 мс прикасаться к ладоням левой и

правой руки (для этого применяются прикрепленные к ним вибрато-

ры), то сидящему с закрытыми глазами наблюдателю внезапно начина-

ет казаться, что что-то или даже кто-то быстро бегает между ладонями.

Если теперь несколько развести руки в пространстве, то тогда для со -

хранения впечатления движений «тактильного крольчонка» приходит-

ся пропорционально увеличить величину асинхронности включения, хотя физические и анатомические условия стимуляции при увеличении

расстояния между ладонями не меняются. Пороги стробоскопического

движения, следовательно, явно демонстрируют некоторую инвариант-

ность скорости перемещения в воспринимаемом трехмерном простран-

стве, напоминая, тем самым, закономерности процессов «ментального

вращения», лежащие в основе узнавания и сравнения различным обра-

зом ориентированных в пространстве объектов (см. 5.3.1).

Значительный интерес представляют условия, при которых после-

довательные события воспринимаются как одновременные. Соответ-

ствующие максимальные интервалы времени получили название пер-

цептивного момента. С увеличением точности методик большинство оценок

размеров перцептивного момента в разных сенсорных модальностях

сдвинулось с величин порядка 100 мс в область 30 мс. Функция разбиения

непрерывного потока физической стимуляции на статичные кадры, внутри

которых все кажется одновременным, традиционно приписывается

интегральным ритмам мозга, измеряемым с помощью таких методик, как ЭЭГ

(см. 2.4.2). При этом за последние два десятилетия несколько изменились

представления о возможной нейрофизиологической основе этих процессов

— с подчеркивания роли альфа-ритма к анализу вероятного участия гамма-

ритма. Последний не только имеет более подходящую частоту (а именно

порядка 40 Гц), но также регист-182 рируется в субкортикальных

структурах, участие которых в регуляции


гритмических движений (таламус, мозжечок и базальные ганглии — пал-

лидум) и в восприятии временных интервалов (базальные ганглии —

стриатум) сегодня представляется бесспорным (Wittmann, 1999).

Представление о том, что в ходе сенсорной обработки сначала вы-

деляется статичная информация, которая затем служит основой для вос-

приятия движения, наталкивается на возражения. В частности, Гибсон

подчеркивал в своих работах первичность выделения динамических гра-

диентов стимуляции. Один из наиболее известных его последователей

Майкл Турвей (Turvey, 1977) считает, что восприятие движения вообще

невозможно в системе, регистрирующей статичные кадры. Такие кадры, или «иконы», предположительно должны быть направлены для сохра-

нения и интерпретации в следующий блок переработки информации, кратковременную память. Но поскольку кратковременная память мо-

жет осуществлять лишь сжатие масштаба времени последовательности

икон (в отношении T:t), то необходимо постулировать дополнительную

инстанцию (мышление, гомункулуса и т.д.), которая могла бы «увидеть»

в этой преобразованной последовательности характерную динамику со-

бытий (см. рис. 3.6А).

Фактически речь идет о том, как из локальных перцептивных момен-

тов строится глобальное перцептивное время. Представление о статич-

ных иконах как основе восприятия соответствует гипотезе дискретного

перцептивного времени, согласно которой оно состоит из поставленных

«в затылок друг другу» перцептивных моментов (подобно организации

астрономического времени, где 2005 год ровно в полночь 31-го декабря

сменяется 2006 годом). Эту гипотезу обычно приписывают французско-

му философу Анри Бергсону. Ей противостоит гипотеза непрерывного

перцептивного времени, восходящая к идее потока сознания Уильяма

Джеймса. По этой альтернативной гипотезе перцептивный момент по-

добен движущемуся вместе с физическим временем окну, обеспечиваю-

щему симультанный охват некоторого поля событий. Различие этих двух

точек зрения можно проиллюстрировать с помощью следующей про-

странственной аналогии. Гипотеза дискретного времени соответствует

ситуации, когда наблюдатель стоит на перроне и последовательно загля-

дывает в различные купе проходящего мимо поезда. Непрерывное пер-

цептивное время соответствует обратному случаю — наблюдатель сам

сидит в одном из купе поезда и видит непрерывно разворачивающуюся

перед ним панораму, в том числе и проплывающий мимо перрон со сто-

ящими на нем людьми

В одном из наиболее остроумных экспериментов последних десяти-

летий английский психолог Алан Олпорт (Allport, 1968) попытался про-

верить следствия из обеих гипотез. Для этого он использовал анализ на-

правления стробоскопического движения, воспринимаемого в гирлянде

последовательно зажигаемых лампочек. Если режим стробирования (то

есть включения-выключения) таков, что все лампочки, кроме одной, кажутся горящими одновременно — «попадают в один перцептивный

момент», то возникает иллюзорное впечатление движения темного

183


A .

время события (Τ)


момент 1 (-

лампочка 8) j

■ момент 2 (-

лампочка 7)

момент 3 (-

лампочка 6)

Рис. 3.6. Структура перцептивного времени: А Гипотетическая интеграция икон в крат-

ковременной памяти; Б. Обоснование эксперимента Олпорта по проверке двух гипотез

перцептивного момента.

184

пятна на светлом фоне. На основании рассмотренных гипотез, как это

демонстрирует рис. 3.6Б, можно сделать взаимоисключающие предска-

зания о направлении движения такого темного пятна Согласно гипо -

тезе дискретного времени, оно должно двигаться в противоположную

направлению зажигания лампочек сторону. Гипотеза непрерывного мо-

мента, напротив, предсказывает совпадение направлений. Полученные


Олпортом экспериментальные данные свидетельствуют о том, что на-

правление движения темного пятна совпадает с порядком зажигания

лампочек, подтверждая, таким образом, гипотезу непрерывного пер-

цептивного времени. Не исключено, впрочем, что дискретная (кванто-

вая) модель перцептивного времени также имеет право на существова-

ние, но в диапазоне более высоких временных частот, примерно

соответствующих гамма-ритму ЭЭГ.

В объяснениях перехода от субъективной симультанности к вос-

приятию последовательности событий, как и в целом в моделях воспри-

ятия времени, до сих пор сохраняется много неясностей. Наряду с опи-

санием различных физиологических «водителей ритма», в литературе

имеются предположения об отсутствии какого-либо влияния подобных

внутренних часов на восприятие, а также представление о восприятии

как процессе, принципиально не знающем времени и разворачиваю-

щемся в «вечном настоящем» (см. 3.4.2 и 5.4.2). Величина перцептив-

ного момента при различных способах его измерения связана, как мы

увидим в следующем разделе, с характером задачи, а субъективная про-

должительность события и действий меняется в зависимости от направ-

ленности и напряженности внимания, а также от того, на каком уровне

осуществляется обработка. В частности, осмысленные конфигурации

кажутся тем наблюдателям, для которых они являются осмысленными, предъявляемыми на более длительное время. Так, если испытуемым на

очень короткое время показываются химические формулы, то время

показа оценивается как более продолжительное профессиональными

химиками. Возможно, что в оценку длительности некоторого события

включается и время инициированной им когнитивной обработки.

Как обстоит дело с выявлением продолжительности восприятия здесь

и теперь или, по словам французского психолога Поля Фресса, через

какое время перцептивное восприятие времени сменяется его когнитив-

ной оценкой! Разные методические подходы к ответу на этот вопрос, как

правило, настолько произвольны, что едва ли заслуживают упоминания.

Наиболее привлекательный из этих подходов состоит в анализе колеба-

ний восприятия ритмических звуковых сигналов или, скажем, много-

значных фигур (рис. 3.7). Предполагается, что продолжительность

Рис. 3.7. Примеры многозначных изображений А Змеи, Б. Трезубец; В Треугольник.


185


«воспринимаемого настоящего» соответствует времени непрерывного

удержания в сознании одной из возможных интерпретаций. Если су-

дить по точности оценки временных интервалов, а также по частоте из-

менений восприятия типичных многозначных изображений, то сред-

няя длительность «воспринимаемого настоящего» должна составлять

примерно 2—3 секунды. Это время зависит от многих факторов, таких

как зрительное утомление и характер движений глаз (см. 3.4.1). При

оценке продолжительных отрезков времени, порядка часа и более, в

действие вступают другие механизмы, в частности, биопсихологические

механизмы суточных (циркадных) ритмов, участвующих в регуляции ре-

жима сна и бодрствования.

Вместе с тем, следует еще раз подчеркнуть роль фактора осмыслен-

ности решаемых задач при оценке их продолжительности. Существует

контрастный эффект влияния этого фактора на субъективную продол-

жительность актуального переживания и на ретроспективные оценки

времени. При непосредственном восприятии отрезки, заполненные

личностно значимым делом, кажутся более короткими по сравнению с

периодами монотонной работы. Когда же мы оцениваем подобные

эпизоды по памяти, то более продолжительными становятся как раз

субъективно значимые отрезки автобиографии. Эти наблюдения говорят

скорее в пользу трактовки воспринимаемого времени как сложного со-

циокультурного конструкта, связанного с высшими формами памяти и

мышления. Не случайно в онтогенезе ориентация во времени развива-

ется сравнительно поздно — в возрасте около 4-х лет, когда появляется

рефлексивная способность оценки собственных знаний и знаний других

людей как отличных от собственных. Обсуждению этих, так называемых

метапознавательных координации посвящены некоторые разделы следу-

ющих глав (см. 5.4.3 и 8.1.3).

Эмпирические исследования восприятия времени осложняются

тем, что при использовании сознательного отчета о времени проиходя-

щих событий могут возникать систематические ошибки, объясняемые

фундаментальной способностью нашего сознания «редактировать» как

отдаленное, так и непосредственно предшествующее прошлое (см.

4.4.3). Вопрос о воспринимаемом и оцениваемом времени нужно также

отделять от двух других вопросов, касающихся временных параметров

собственно перцептивной обработки: во-первых, сколько времени нам

нужно для восприятия некоторых свойств, предметов и событий (про-

блема микрогенеза — см. 3.2.3) и, во-вторых, сколько времени занимает

последействие восприятия (проблема сенсорной памяти — см. 3.2.1 и

3.2.2). На перцептивные оценки продолжительности и самого факта

предъявления объектов драматическим образом влияют предшествую-

щие и в особенности непосредственно следующие события, как это бу-

дет видно из анализа эффектов динамической маскировки и метаконт-

раста, обсуждаемых в следующем подразделе.

186


3.1.3 Перцептивные взаимодействия и маскировка

Проведенный выше анализ свидетельствует о тесной взаимосвязи про-

цессов восприятия движения и пространственного положения. Для ког-

нитивных исследований в целом характерен особый интерес к взаимо-

отношениям различных субмодальностей восприятия, их связям с

моторикой и высшими формами познания, примерно так же, как ана-

логичный вопрос о взаимодействии многочисленных специализирован-

ных механизмов мозга начинает доминировать в работах нейрофизио-

логов и нейропсихологов. Уже в организации одной только зрительной

коры сегодня различают, по меньшей мере, 32 специализированные

зоны, которые объединены в сложную сеть, включающую более 300

анатомически идентифицируемых связей. Нейроны внутри этих зон

отвечают на разные комбинации цвета, движения, ориентации, про-

странственной частоты, признаков формы и глубины (Tovee, 1996).

Как обстоит дело с взаимоотношениями других перцептивных процес-

сов, отличных от только что рассмотренной группы процессов дина-

мической пространственной локализации?

Ощущения света и цвета длительное время описывались филосо-

фами, физиологами и психологами в качестве первичных фактов зри-

тельного восприятия, более всего соответствующих тому, что можно

было бы считать «специфическими энергиями» (или «квалиями» — см.

1.2.1 и 4.4.3) органа зрения. Значительная часть данных по цветовоспри-

ятию была получена в условиях лабораторных психофизических опытов

на сравнение и оценку цвета экранированных от окружения источников

света. Гештальтпсихологи (например, Koehler, 1947) обоснованно кри-

тиковали этот традиционный подход за его искусственность. Они счита-

ли, в частности, что психофизика изучает лишь апертурный цвет (то

есть цвет свечения отверстия, «апертуры»), а не восприятие окраски по-

верхностей предметов.

С функциональной точки зрения интересно как раз восприятие

окраски поверхностей, инвариантное — константное — по отношению

к спектральным характеристикам освещения. Пространственная орга-

низация сцены играет при таком константном восприятии чрезвычай-

но важную роль. Американский изобретатель Эдвин Лэнд провел в

1960-е годы эксперименты, продемонстрировавшие зависимость вос-

приятия цвета от пространственного контекста. Он показывал испыту-

емым коллажи, состоявшие из участков поверхностей разной окраски

(типа картин голландского художника-абстракциониста Мондриана

или же лоскутных, «бабушкиных» одеял). Эти коллажи освещались

проекторами с цветовыми фильтрами в красной, зеленой и синей части

спектра. Освещение, например, длинноволновым светом приводило к

тому, что, скажем, некоторый зеленый участок отражал в два раза боль-

ше света в длинноволновой, красной части спектра, чем в коротковол-

новой. Тем не менее соответствующая поверхность продолжала воспри-


ниматься зеленой. Константное восприятие цвета окраски, однако, сразу же нарушалось и зеленая окраска начинала казаться красной, если наблюдатель смотрел на этот участок через отверстие в черном эк-

ране, закрывавшем окружающие его поверхности.

Во многом опираясь на работы Лэнда, когнитивная нейрофизиоло-

гия объясняет восприятия цвета как своеобразное сравнение сравнения

(Zeki, 1993). Вначале между собой сравниваются отражательные харак-

теристики поверхностей отдельно в каждом из трех различных участков

видимого спектра (человек, как и все другие приматы Старого Света, является трихроматом) При монохроматическом освещении каждая

поверхность будет иметь различную светлоту в зависимости от ее отра-

жательных характеристик в данном участке спектра. Так, при освещении

длинноволновым, красным светом красные поверхности будут отражать

больше света и казаться более светлыми, чем зеленые или синие В ре-

зультате первого сравнения получаются три независимые светлотные

карты, которые являются относительными — светлота некоторого участ-

ка определяется в них не просто количеством отраженного им света, а

логарифмом отношения этого света к среднему количеству света, отра-

женному окружающими этот участок поверхностями. Предположим те-

перь, что волновой состав освещения меняется. Соответственно меняется

и спектральный состав отраженного каждой поверхностью света.

Однако поскольку светлотные карты релятивируют такие изменения, то

и характеристики отдельных участков сцены остаются относительно по-

стоянными Сравнение всех трех светлотных карт ведет к выявлению

окраски — искомых цветоотражающих характеристик поверхностей

предметов10

Относительный характер оценок светлотности особенно очевиден в

случае феномена одновременного яркостного, или светлотного, кон

траста, который заключается в изменении воспринимаемой светлоты

участка поверхности в зависимости от видимой светлоты окружающих

1

участков — серая поверхность кажется более светлой на темном фоне и, наоборот, более темной на светлом (рис. 3.8А). Хотя одновременный

контраст часто объясняется в нейрофизиологии нейрональными взаи-

модействиями по типу латерального торможения, подчеркивающими

границы перепадов яркости и возникающими уже в рецепторных эле-

ментах сетчатки, имеющиеся данные говорят о более центральном про-

f

исхождении этого феномена Так, А Джилкрист и И. Рок (Gilchrist & ι

Rock, 1981) продемонстрировали зависимость одновременного контра-

|

10 Для константного восприятия цвета (окраски) поверхности необходимо, чтобы

спектральный состав освещения был достаточно широким для активации каждой из трех групп

цветовых пигментов человеческого глаза Другими словами, при вариациях спектрального

состава освещения в нем еще должны сохраняться компоненты, позволяющие вычислить все

три светлотные карты Это требование не выполняется в случае некоторых промышленных

источников, излучающих свет в очень узком диапазоне спектра На автостоянке, освещенной

таким светом, можно легко потерять свой и «найти» 188 чужой автомобиль


Γ

"

Рис. 3.8. Вариации на тему одновременного контраста А Стандартный вариант, Б Ил -

люзия Уайта, В Влияние светотени на восприятие окраски в предметных сценах (окрас-

ка светлых квадратов в середине совпадает с окраской темных на переднем плане — по

Adelson, 2000)

ста от феноменальной локализации сравниваемых по светлоте поверх -

ностей, в частности, от близости поверхностей в третьем измерении

пространства. К этому же разряду эффектов относится так называемый

принцип эквипланарности — одновременный контраст действует только

внутри одинаково ориентированных в пространстве поверхностей11.

На рис. 3.8Б серые участки слева кажутся светлее, чем идентичные по

окраске серые участки справа. Этот эффект может показаться парадок-

сальным, ведь серые участки слева в основном окружены светлыми по-

верхностями, а справа — темными Объяснение состоит именно в ис-

пользовании принципа эквипланарности — разделении этого плоского

изображения на два плана глубины: поскольку серые участки слева вос-

принимаются как принадлежащие «выступающим вперед» черным поло-

сам, а справа они относятся к «расположенному за черными полосами»

белому фону, то соответственно меняется и выбор эффективных систем

1 ' Аналогичные данные недавно впервые были получены и для собственно цвета (Shevell

& Wei, 2000)

189


отсчета. Наконец, рис. 3.8В иллюстрирует влияние воспринимаемого

распределения света и тени12. Светлые квадраты в середине этого рисунка

по своей окраске совпадают с темными квадратами на переднем плане, но, отчасти, из-за «отбрасываемой цилиндром тени» их восприятие

искажается. Таким образом, реальные механизмы восприятия оказыва-

ются явно более сложными, чем это предполагалось в классических пси-

хологических и нейропсихологических исследованиях цвета. Светлот-

ные карты в действительности представляют собой трехмерные

ландшафты, учитывающие удаленность, а также взаимную ориентацию

поверхностей и предполагаемых источников света в пространстве.

Проведенный анализ говорит о том, что микроструктура процессов

восприятия цвета (окраски) включает операции пространственной ло-

кализации и определения ориентации поверхностей. Можно попытать-

ся непосредственно прохронометрировать эти формы восприятия, что-

бы проверить данный вывод. В исследовании, проведенном совместно

с М.С. Капицей (Величковский, Капица, 1980), мы просили испытуе-

мых максимально быстро определять в разных пробах параметры одно-

го из перцептивных измерений предъявляемого на дисплее объекта: пространственное положение (вверху или внизу), направление движе-

ния (влево или вправо), светлота (низкая или высокая) и форма (сим -

метричная или асимметричная относительно вертикали). Регистриро-

валось время реакции — отвечая, испытуемые должны были нажимать

на кнопки, — и для различных интервалов времени реакции подсчиты-

вался коэффициент успешности различения соответствующего перцеп-

тивного признака.

Результаты показаны на рис. 3.9. При их интерпретации следует

иметь в виду, что выбор ответа и его чисто моторные компоненты могут

требовать не менее 100 мс. Это время нужно вычесть из полученных дан-

ных, чтобы получить более точную оценку времени восприятия. Как сле-

дует из графиков, особенно быстро испытуемые могли определять про-

странственное положение и направление движения, причем данные для

скорости оценок этих двух измерений практически совпали. Именно так

должны были бы выглядеть результаты, если на самом деле существует

единая функциональная система, обеспечивающая чрезвычайно быст-

рую (около 100 мс) динамическую локализацию объектов. Восприятие и

различение индивидуальности объектов требуют явно большего времени.

Так, для оценки видимой светлоты потребовалось время в общей слож-

ности порядка 200 мс. Еще более продолжительным оказалось восприя-

тие особенностей формы объектов, требовавшее не менее 300 мс.

190

12 Системы автоматического разпознавания до сих пор с большим трудом различают

тени (пятна) и телесные предметы, так что снабженный электронным «зрением» автомо-

биль вполне может внезапно остановиться перед тенью, отбрасываемой растущим на обо-

чине деревом.


500

Рис. 3.9. Успешность различения четырех перцептивных признаков объекта (по: Велич-

ковский, Капица, 1980).

Ситуацию только что описанного простого эксперимента по хроно-

метрированию восприятия различных перцептивных характеристик

можно использовать для более углубленного анализа взаимоотношений

соответствующих процессов. Поскольку во всех пробах испытуемые от-

вечали нажатием одной из двух кнопок, легко проанализировать, напри-

мер, насколько полно сознательная задача оценки цветовых (светлот-

ных) характеристик позволяет игнорировать другие признаки, такие как

форма или движение. Результаты такого анализа свидетельствуют об

асимметричности взаимодействий перцептивных процессов (Величков-

ский, Капица, 1980). Оценивая цвет объекта, мы можем игнорировать

форму, но не положение или движение, так что многие ответы, ошибоч-

ные с точки зрения сознательной задачи, оказываются неслучайными в

отношении различения этих формально иррелевантных признаков. Точ-

но так же обстоит дело и с восприятием формы — ответы обнаруживают

зависимость от процессов динамической пространственной локализа-

ции, но остаются случайными в отношении признака светлоты. Остает-

ся добавить, что когда задача заключается в различении положения или

движения, наблюдается значительная взаимная интерференция, однако

влияние цвета и формы полностью отсутствует.

191


Большинство других исследований по классификации признаков

объектов также свидетельствуют о том, что цвет и форма — это незави-

симые качества. Этот вывод соответствует данным об относительной

независимости их нейронных механизмов, возможности селективных

выпадений и необходимости использования внимания для их одновре-

менного восприятия (см. 3.4.2 и 4.2.3). Что касается отношений процес-

сов динамической локализации (восприятие положения и движения) и

восприятия перцептивной идентичности предметов (форма и/или

цвет), то, по крайней мере при жестких ограничениях на время воспри-

ятия, они явно носят асимметричный характер, что соответствует пред-

ставлению о двух последовательных уровнях восприятия.

Опираясь на эти простые хронометрические эксперименты, можно

обратиться к линии исследований восприятия, связанной с анализом

феноменов маскировки. В психологии с термином «маскировка» ассоци-

ируются две довольно различные группы феноменов. Гештальтпсихоло-

ги положили начало изучению статической маскировки (или камуфля-

жа). Она чрезвычайно широко распространена в биологическом мире, например, в виде вариантов адаптивной раскраски, делающей непо-

движное животное трудноразличимым в естественной среде обитания.

Основу маскировки в этом первом значении слова образуют законы

перцептивной организации (см. 1.3.1). В когнитивной психологии и в

этой главе речь идет об эффектах динамической маскировки, которая

возникает при быстром последовательном предъявлении информа-

ции13. Типичная процедура состоит в предъявлении в пространственно-

временном соседстве двух стимулов — тестового и маскирующего. При

несовпадении их локализаций говорят также о метаконтрасте. Эффек-

ты маскировки обычно оказываются сильнее, если маска следует за те-

стовым стимулом (обратная маскировка), а не предшествует ему (прямая

маскировка).

Многочисленные данные демонстрируют два вида зависимости ус-

пешности опознания или оценки параметров первого стимула от задерж-

ки второго — монотонную и немонотонную, когда максимальный эф -

фект маскировки наблюдается при асинхронностях включения 100—120

мс. Так, в одном из вариантов исследования так называемой «очень ко-

роткой зрительной памяти» (см. 3.2.1) испытуемым показывался ряд

букв, причем одна из букв маркировалась кольцом или сплошным дис-

ком, перекрывавшим критическую позицию. Если меткой был диск, то

при одновременном показе с буквами успешность восприятия буквы на

критической позиции была минимальной, затем — примерно в течение

трети секунды — она улучшалась. Если меткой было кольцо, то при ну-

192

13 Насколько нам известно, первая работа по «динамической маскировке» была опуб-

ликована в 1871 году работавшим у Гельмгольца в Гейдельберге стажером из России (впос-

ледствии приват-доцентом физиологии Санкт-Петербургского университета) Н.И. Бак-

стом (Baxt, 1871).


левой задержке испытуемый просто видел букву в кольце, и успешность

воспроизведения была максимальной. При росте асинхронности

предъявления (ABC) кольца восприятие буквы ухудшалось и при асинх-

ронности порядка 100 мс наступал момент, когда кольцо как бы «стира-

ло» букву — феноменально оно окружало пустое место. При увеличении

задержек до 200—300 мс кольцо переставало оказывать какое-либо вли-

яние на восприятие и воспроизведение вновь улучшалось.

Для объяснения динамической маскировки было предложено два

принципа — интеграции и прерывания. Согласно первому принципу, маскировка есть результат объединения тестового стимула и маски в

единый перцепт. Такая комбинация затрудняет считывание информа-

ции о тестовом стимуле. Согласно принципу прерывания, маскировка

возникает из-за прекращения процесса считывания информации о те-

стовом стимуле, например, в результате вытеснения или стирания его

перцептивной репрезентации маской. Современные теории включают

оба принципа. Считается, что интеграция действует при небольших

интервалах между стимулами. При асинхронностях, превышающих 100

мс, вступает в силу механизм прерывания. Подробный анализ этого воп-

роса содержится в раннем исследовании Майкла Турвея (Turvey, 1973).

Он обнаружил два механизма маскировки — периферический и цент-

ральный. Периферическая маскировка бывает как прямой, так и обратной

и определяется суммарной энергией маски, то есть подчинена правилу: I x t = const, где / — интенсивность, a i — время стимуляции.

Она исчезает при дихоптических условиях — независимом предъяв-

лении тестового стимула и маски левому и правому глазу. Эти свойства

позволяют интерпретировать периферическую маскировку как реализа-

цию принципа интеграции. Центральная маскировка зависит не от энер-

гетических характеристик маски, а от асинхронности ее включения. Она

является обратной и возможна при дихоптических условиях, но только

в случае структурированной маски — гомогенное световое поле оказы-

вается неэффективным. По всей видимости, механизмом центральной

маскировки является прерывание.

Легко видеть, что анализ процессов маскировки также приводит к

выводу о существовании глобальной двухуровневой архитектуры воспри-

ятия: сначала объект воспринимается как относительно недифференци-

рованное, но локализованное в трехмерном пространстве нечто, затем —

как предмет с индивидуальными признаками, такими как цвет и форма14

(Величковский, 1973; Enns & Di Lollo, 2000; Hillyard & Anllo-Vento, 1998; Wichkovsky, 1982). Этот вывод подтверждается в результате рассмотре-

ния других релевантных данных, которым посвящены последующие раз-

делы этой главы (см. 3.2.3 и 3.4.2). В частности, процессы локализации и

14 В порядке уточнения отметим, что, согласно нашим данным (см. 3.3.3), на первом

из этих глобальных уровней возможны не только динамическая локализация и различе

ние текстур, но и рудиментарное различение формы — как общих внешних очертаний

объекта. Восприятие формы как внутренней геометрии является прерогативой филогене

тически более молодой системы фокального (предметного) восприятия.

193


идентификации (восприятия индивидуальных характеристик предме-

тов) не только имеют различные нейрофизиологические механизмы, но

и обнаруживают разные взаимоотношения с процессами внимания, осознания и памяти. Перед тем как обратиться к обсуждению этих воп -

росов, нам, однако, придется разобраться с представлениями об икони-

ческой и эхоической памяти («периферических сенсорных регистрах»), популярными в ранний период когнитивных исследований.

3.2 Взлет и падение «иконы»

3.2.1 Иконическая память

Обсуждая результаты самых первых тахистоскопических эксперимен-

тов, Вильгельм Вундт отмечал, что «продолжительность жизни» зри-

тельного образа может превышать номинальное время экспозиции сти-

мула. По его наблюдениям, эта продолжительность обычно составляет

примерно 250 мс. Он признавал также, что за это время возможны сдви-

ги внимания — идея, напоминающая современное представление о ска-

нировании информации из иконической памяти. Однако Вундт считал

такую инерцию зрения связанной с ретинальными послеобразами и был

далек от того, чтобы приписывать ей решающее функциональное зна-

чение в восприятии и познании. Более того, он рассматривал присут-

ствие послеобразов как прямую помеху, затрудняющую процессы де-

тального восприятия, например, чтение.

В когнитивной психологии понятие об инерционности зрения пре-

вратилось в представление о периферическом зрительном регистре —

иконической памяти. Это понятие на несколько десятилетий стало од-

ним из центральных при анализе когнитивной организации вообще.

Известным исследованиям Джорджа Сперлинга предшествовали теоре-

тические соображения Хэбба (Hebb, 1949), противопоставившего со-

хранение информации в форме динамического следа стимуляции (дли-

тельностью порядка половины секунды) более продолжительной, структурированной форме хранения. В своей докторской диссертации

Сперлинг (Sperling, 1960) попытался определить количество информа-

ции, воспринимаемой при кратковременном предъявлении15. В каче-

стве материала для воспроизведения испытуемым показывались матри-

цы из согласных букв (чтобы из них трудно было составить слово).

15 Джордж Сперлинг — физик по образованию — решал в этой работе, выполненной на базе

Белловских лабораторий фирмы AT&T, практическую задачу сравнения инерционности

зрения оператора с инерционностью катодно-лучевых трубок, которые как раз стали

использоваться в начале 1960-х годов в качестве самых первых компьютерных 194

дисплеев.


Время предъявления было равно 50 мс. Успешность полного воспроиз-

ведения при этом была равна примерно 5 буквам, то есть соответство-

вала нижней границе «магического числа» (см. 2.1.1). Эти ограничения

могли быть вызваны либо особенностями восприятия — испытуемый

не мог разглядеть больше за 50 мс, либо особенностями памяти — ис-

пытуемый увидел все или, по крайней мере, многие символы, но очень

быстро их забыл.

Для проверки этой второй гипотезы Сперлинг разработал методику

частичного отчета. В варианте методики испытуемому быстро предъяв-

ляется матрица из трех строчек по 4 элемента в каждой, а после ее ис-

чезновения подается один из трех звуковых сигналов: высокий, низкий

или средний. В зависимости от высоты тона он должен воспроизводить

только одну из трех строчек матрицы. Поскольку тестирование строк

осуществляется в случайном порядке, для определения общего объема

воспринятого и запомненного на короткое время материала количество

воспроизведенных символов умножается на число строк. Результаты

этой процедуры показывают, что сразу после исчезновения матрицы

испытуемый помнит значительно больше информации, чем может со-

общить. Так, если испытуемый правильно воспроизводит в среднем

3,5 символов тестируемой строки, то умножение на число строк по-

зволяет дать оценку объема иконической памяти, как превышающего

10 символов.

Время сохранения иконического следа можно определить, меняя

отсрочку акустической послеинструкции — при увеличении отсрочки

объем хранящейся информации начинает быстро уменьшаться. Когда

отсрочка достигает 300 мс, вычисленная эффективность запоминания

перестает отличаться от результатов экспериментов с полным воспроиз-

ведением, то есть снижается до нижнего уровня «магического числа».

Поэтому Сперлингом был сделан вывод, что в течение примерно трети

секунды после исчезновения зрительного стимула информация о нем

продолжает сохраняться в виде быстроугасающего зрительного образа, или (по терминологии Найссера — см. 2.2.2) «иконы». В течение этого

короткого времени информация может продолжать «сканироваться» из

иконической памяти в более устойчивую, но ограниченную по объему

кратковременную память.

Принципиально те же выводы были сделаны годом позже Э. Аверба-

хом и А. Корайллом (Averbach & Coriell, 1961). Эти авторы предложили

модифицированный вариант методики, в котором испытуемым симуль-

танно показывался ряд символов и критическая позиция маркировалась

зрительной послеинструкцией, например, стрелкой, указывающей на

определенную позицию. Если отсрочка послеинструкции не превышала

200—300 мс, то вероятность правильного воспроизведения символа на

отмеченной позиции была выше, чем вероятность его свободного вос-

произведения.

195


Множество других методических процедур, казалось бы, указывало в

том же самом направлении. К ним прежде всего относятся методики

изучения инерции зрения, такие как методика определения частоты сли-

яния мельканий, а также оценка величины перцептивного момента — мак-

симального временного интервала, внутри которого последовательные

перцептивные события воспринимаются как одновременные (см. выше

3.1.2). Например, по данным Дж. Хайлана 1903 года, шесть последова-

тельно показанных на соседних позициях букв обычно кажутся одновре-

менными, когда все они попадают внутрь интервала, продолжитель-

ность которого не превышает 80 мс. В когнитивной психологии были

проведены многочисленные измерения, давшие в основном оценки от

30 до 120 мс. Подобные результаты можно получить, например, предъяв-

ляя с переменным интервалом два «случайных» узора точек, образующих

при наложении короткую надпись, которую испытуемые должны были

прочитать. Кроме того, понятие иконической памяти использовалось и

для объяснения эффектов зрительной маскировки (см. 3.1.3). Так, один

из методических приемов состоял в определении критического интерва-

ла суммации — максимального временного интервала, внутри которого

некоторый пороговый или надпороговый перцептивный эффект опреде-

ляется суммарной энергией стимула в соответствии с известным нам из

обсуждения маскировки мультипликативным правилом:

/ * t = const, где / — интенсивность, a t — время стимуляции16.

Эти феномены, однако, еще не исчерпывают список фактов, которые

должна была гомогенизировать гипотеза сенсорного регистра. Ряд ис-

следований был выполнен с помощью классической, предложенной еще

Гельмгольцем методики «как верблюду пройти через игольное ушко». В

этом случае за вертикальной щелью в непрозрачном экране в горизон-

тальном направлении движется контурный рисунок, например, изобра-

жение верблюда. Если время прохождения рисунка за щелью (или щели

перед рисунком) не превышает 250—300 мс, то испытуемые обычно мо-

гут узнать, что изображено на рисунке. Этот факт также можно считать

указанием на существование некоторой структуры, накапливающей зри-

тельную информацию в течение соответствующего времени.

Таким образом, в основу подхода к большому числу зрительных

феноменов была положена очень простая идея, согласно которой на-

чальным этапом процессов переработки информации является дву-

мерная и статичная картина («зрительный сенсорный образ») физи-

ческой стимуляции, исчезающая («затухающая») за время порядка

трети или четверти секунды. В связи с этим возникают вопросы о точ-

16 Существование подобной зависимости внутри интервала около 100 мс в задачах оценки

яркости было впервые показано в 19-м веке французскими физиологами Блоком и Шарпантье.

Временную суммацию долго считали либо проявлением фотохимических закономерностей, либо

следствием ритмической организации физиологических процессов в зрительной коре (прежде

всего альфа-ритмом ЭЭГ — см. 2.4.2 и 3.1.2). С появлением предсташшния об иконической

памяти именно она стала считаться структурой, в ко-196 торой происходит интеграция

зрительной стимуляции.


ной локализации, временных характеристиках и содержании икони-

ческой памяти.

По вопросу о локализации иконы мнения разделились. Ряд дан-

ных свидетельствовал о том, что иконическая память связана с актив-

ностью палочкового аппарата сетчатки. Другие результаты говорят о

наличии центральных икон. В одной из работ измерялась критическая

частота слияния мельканий решетки из вертикально или горизонталь-

но ориентированных черно-белых полос. Определяемая таким обра-

зом инерция зрения уменьшалась вслед за адаптацией к решетке той

же самой ориентации и увеличивалась после адаптации к ортогональ-

ной решетке, причем эти результаты не зависели от того, предъявля-

лись ли адаптационная и тестовая решетка одному и тому же глазу

(Meyer, Lawson & Cohen, 1975). Учитывая данные из нейрофизиоло-

гии, необходимо сделать вывод, что эти эффекты имеют кортикальное

происхождение. Иконическая память оказалась состоящей из разно-

уровневых компонентов.

Трудности возникли и при уточнении собственно временных харак-

теристик иконической памяти. После продолжавшегося 20 лет попыток

объединить огромный массив полученных данных стало выясняться, что

свести эти данные к некоторому единому показателю в принципе не уда-

ется. Так, практически все методики, связанные с оценкой видимой про-

должительности стимула, обычно дают существенно меньшие значения

времени иконического хранения, чем косвенные процедуры типа спер-

линговской методики частичного отчета. Как отметил в обстоятельном

обзоре этих исследований англичанин Макс Колтхарт, «информацион-

ная инерционность (или иконическая память) не может быть идентифи-

цирована с видимой инерцией, так как они имеют фундаментально раз-

личные свойства» (Coltheart, 1980, р. 183).

Можно добавить, что даже с помощью одного и того же методичес-

кого приема иногда измеряются различные процессы. Например, кри-

тический интервал суммации, который считали чуть ли не фотохимичес-

кой постоянной, меняется от 30 мс в задаче обнаружения зрительного

сигнала до примерно 300 мс в задачах идентификации букв и оценки

остроты зрения. Неожиданным свойством видимой инерции оказалось

то, что при уменьшении яркости стимула она возрастает. Та же тенден-

ция наблюдается и при уменьшении длительности экспозиции. В лите-

ратуре выдвигалось предположение об адаптивном характере этих эф-

фектов: чем сложнее условия восприятия, тем больше продлевается

время жизни иконы, чтобы облегчить работу вышестоящим инстанци-

ям. По-видимому, в этом случае значительно проще было бы говорить не

об инерции, а о времени восприятия характеристик объектов, которое

увеличивается при недостаточной энергии стимуляции.

Столь же сложен вопрос о характере информации, представленной в

иконической памяти. Исследования показали, что успешный частичный

отчет возможен на основании целого ряда «физических признаков»: по-

197


ложения, яркости, цвета, размера, общей ориентации символов и т.д.

Интересно, что в этот список входят также параметры движения объек-

тов, хотя от чисто инерционной, иконической системы отображения это

было бы трудно ожидать. С другой стороны, селекция на основании фо-

нологических или семантических признаков оказывается неэффектив-

ной. Так, Сперлинг установил, что если матрица состоит из букв и цифр, то послеинструкция воспроизводить символы одной из этих двух кате-

горий не дает никакого преимущества перед полным отчетом. Это соот-

ветствует представлению об иконической памяти как о прекатегориаль-

ном (то есть фиксирующем только физические признаки) хранилище.

Возможными, однако, остаются и другие объяснения: например, за от-

сутствие семантической информации могла быть принята ситуация, в

которой информация о категориальной принадлежности символов при-

сутствовала в ответах, но, в отличие от физических признаков, «не зату-

хала» (см. 4.1.3).

Общим аргументом против гипотезы иконической памяти служат

выявленные в течение 1970-х годов данные о том, что сохранение зри-

тельной информации вполне возможно в течение секунд, минут и ме-

сяцев (см. 5.2.1). Предположим, что попытка заменить исследования

восприятия изучением иконической памяти была ошибкой и за ста -

тическими иконами на самом деле кроются процессы актуального

развития, или микрогенеза восприятия17. Пусть далее эти процессы за-

висят не только от стимульной ситуации, но и от быстрого распределе-

ния внимания. Если в результате часть сцены будет обследована более

детально, то это совсем не означает, что сцена в целом получает столь

же полную обработку. Мы вернемся к альтернативному объяснению

данных, на которых основана гипотеза иконической памяти, в конце

этого раздела (см. 3.2.3). Отметим только, что, согласно современным

данным, зрительная память, удерживающая полученную за время од-

ной фиксации информации, часто работает всего лишь с одним

объектом (обычно он является целью следующего саккадического

скачка — см. 4.2.3). Кроме того, спецификация этого объекта имеет

довольно абстрактный характер (см. 3.3.3 и 4.4.1), что, конечно, не

позволяет говорить о какой-либо полной картинке видимой сцены —

«иконической репрезентации».

" Термин «микрогенез» был введен в 1930-е годы эмигрировавшим в США немец ким

психологом Хайнцем Вернером (впоследствии — одним из ведущих специалистов по

когнитивному развитию), чтобы отличать актуальное развитие восприятия, мышле ния и эмоций

от процессов их онто- и филогенеза. В предвоенной Германии исследованием микроненеза (или

«актуалгенеза») занимались представители так называемой «второй лейпцигской школы»

Феликс Крюгер и его ученики. Основные принципы микрогенетического подхода были

сформулированы в конце 19-го века русским учеником 198 Вундта H.H. Ланге (см. 3.2.3).


3.2.2 Эхоическая память

В силу ряда причин нельзя одновременно предъявить большое число

звуковых сигналов так, чтобы они были в достаточной степени разли-

чимы. Это обстоятельство несколько задержало изучение слухового сен-

сорного регистра, хотя, например, Найссер (Neisser, 1967) был настоль-

ко уверен в его существовании, что даже предложил вошедший в

литературу термин «эхоическая память». Предполагалось, что эхоичес-

кая память — это точная реплика акустических событий, которая про-

должает «звучать в нас» после их окончания, позволяя воспроизводить

последнюю из только что сказанных нашим собеседником фраз в ответ

на вполне справедливый упрек: «Да ты меня совершенно не слушаешь!»

Наиболее полной имитацией методики частичного отчета в слухо вой

модальности является работа Дарвина, Турвея и Краудера (Darwin, Turvey & Crowder, 1972). За одну секунду испытуемым последовательно

предъявлялись три тройки букв и цифр. В каждой тройке один стимул

предъявлялся на левое ухо, другой — на правое, а третий — на оба сразу.

Послеинструкция указывала, с «какого места» воспроизводить инфор-

мацию. Естественно, в эксперимент вводилось и контрольное условие

полного воспроизведения. Результаты, на первый взгляд, также оказа-

лись знакомыми: при увеличении задержки послеинструкции наблюда-

лась типичная «функция затухания», затянувшаяся, правда, в случае

эхоической памяти на целых четыре секунды (!). Вместе с тем перепад

результатов на этом временном отрезке едва достигал половины едини-

цы материала при абсолютном уровне пять единиц, что, конечно, едва

ли достаточно для доказательства существования независимого блока

хранения с «почти неограниченным объемом сенсорной информации».

Не прояснили вопроса и другие исследования, проводившиеся, в ча-

стности, с помощью предъявления акустически сжатых последователь-

ностей цифр. Эта методика широко использовалась в работах Холдинга

и его сотрудников (Holding, 1979). Вопреки большинству других сообще-

ний они вообще не нашли преимущества частичного отчета перед пол-

ным, установив дополнительно ряд неожиданных с точки'зрения гипо-

тезы эхоической памяти фактов, таких как наличие выраженного

эффекта первичности (хотя «эхо» первых элементов должно было бы

«затухать» в первую очередь), а также появление слабого преимущества

частичного отчета при увеличении интервалов между стимулами. Пос-

леднее изменение условий, очевидно, увеличивает время, в течение ко-

торого должен сохраняться эхоический след, тем не менее результаты

улучшались. По-видимому, и в этом случае речь идет не столько о накоп-

лении информации, сколько о процессах восприятия и перекодирова-

ния акустических событий. Обращает внимание тот факт, что во всех

этих работах число символов, якобы хранящихся в эхоической памяти, с трудом достигало нижней границы «магического числа» Дж. Миллера.

199


Множество исследований было посвящено анализу элементарных

временных характеристик слуха, аналогичных инерции зрения. Идеалом

здесь также была количественная конвергенция результатов. Однако

если при детекции повторяющихся участков последовательностей зву-

ков время удержания эхоического следа оценивалось величиной по-

рядка двух и более секунд, то согласно результатам другой методики, основанной на синхронизации начала и конца звукового стимула со

вспышкой света, продолжительность эхоической памяти составила

около 130 мс. Необъяснимым для гипотезы эхоической памяти образом

инерция слуха определялась в последнем случае началом, а не концом

предъявления, так что звуковой сигнал длительностью 10 мс имел «инер-

цию» 110 мс, а длительностью 100 мс — только 20 мс. Этот результат до-

вольно трудно интерпретировать как эффект памяти, скорее как эффект

микрогенеза восприятия, начинающегося в момент акустического собы-

тия и требующего для своего завершения порядка 100 мс.

Серию известных исследований переработки слуховой информа-

ции человеком провел Доменик Массаро (Massaro, 1975). Он установил, в частности, что при обратной маскировке опознание звуковых тонов

нарушается, если асинхронность предъявления маски становится мень-

ше 250 мс. Этой величиной Массаро и оценивает продолжительность

«преперцептивного слухового образа», который представляет собой лишь

другое название для эхоической памяти. Он же показал, что кроме «мас-

кировки опознания» существуют другие виды маскировки, например,

«маскировка обнаружения», определяемая интервалом, при котором ис-

пытуемый затрудняется сказать, был ли вообще предъявлен тестовый

стимул. Этот интервал оказывается на порядок меньше. Возможно, приводимая Массаро оценка 250 мс — это время, которое уходит на

восприятие и опознание акустического события. Собственно сохране-

ние слуховой перцептивной информации могло бы продолжаться в те-

чение более длительного времени. В самом деле, Ф. Крэйк и М. Кирс-

нер (Craik & Kirsner, 1974) показали, что информация о специфических

особенностях интонации голоса доступна испытуемым через 8 секунд

после предъявления речевого сообщения, а при некоторых условиях ее

влияние обнаруживается и через несколько минут.

Несколько иная линия исследований была начата Робертом Крау- дером

(Crowder, 1978). Он предпочитает говорить не об эхоической памяти, а о

«прекатегориальном акустическом хранилище». Согласно этому автору, о

существовании такого хранилища свидетельствуют три эффекта: 1) эффект

недавности в позиционных кривых полного воспроизведения (то есть лучшее

воспроизведение последних элементов ряда), 2) эффект модальности — более

выраженный эффект недавности после слухового предъявления по сравнению

со зрительным, 3) эффект аудиторного суффикса. Поскольку эффект

недавности в целом чаще связывают с кратковременной памятью, остановимся

несколько подробнее на 2QQ последнем из этих эффектов.


В типичном эксперименте испытуемому предъявляются 6—10 акусти-

ческих стимулов (обычно буквы, цифры или слоги, но иногда также ес-

тественные шумы или музыкальные звуки). За этими стимулами послед-

ним в ряду следует заранее известный «суффикс» (скажем, слово

«нуль»), который нужно просто игнорировать. В контрольном условии

вместо суффикса в начале ряда предъявляется префикс (например, тот

же «нуль»). Данные говорят о снижении успешности воспроизведения

элементов, непосредственно предшествующих суффиксу. Считается, что

суффикс интерферирует с информацией, хранящейся в «прекатегори-

альном хранилище». Эффект суффикса может быть далее уменьшен при

введении явных физических различий между суффиксом и последними

элементами ряда, такими как изменение тембра голоса и положения в

пространстве. Эти факты выглядят весьма убедительно, но были обна-

ружены и некоторые осложняющие обстоятельства. Дарвин и Бэддели

показали в конце 1970-х годов, что эффект суффикса «не работает», если

ряд стимулов состоит из слогов, отличающихся согласными (например,

«ба», «га», «да»...), и восстанавливается, когда они отличаются гласны-

ми («ги», «га», «ге»...). Этот результат говорит о присутствии фонологи-

ческого анализа, причем основанного на выделении согласных звуков.

Имеются также сообщения, ставящие под сомнение тезис о «прекатего-

риальности» эффекта суффикса. Так, например, оказалось, что данный

эффект уменьшается почти на 20%, если в качестве суффикса использу-

ется синоним последнего слова ряда (Salter & Colley, 1977).

Оценивая накопленные в 1970-е годы экспериментальные данные, Роберт Краудер писал, что «в целом они соответствуют модели эхоичес-

кой памяти, но не достаточны для того, чтобы заставить принять эту мо-

дель» (Crowder, 1978, р. 367). С этим выводом трудно согласиться. Одно

то, что оценки продолжительности эхоического хранения иногда разли-

чаются между собой на два порядка, доказывает, что эта частная попыт-

ка гомогенизации психологических феноменов в рамках компьютерной

метафоры окончилась неудачей. Не случайно, что к началу 21-го века

понятие «эхоическая память» практически перестало упоминаться в ру-

ководствах по когнитивной психологии. Сами феномены, разумеется, ос-

тались. Их изучение продолжается в рамках двух основных направлений.

Первое направление развивает представления, близкие идеям геш-

тальтпсихологии. Хотя законы перцептивной организации были перво-

начально описаны главным образом на зрительном материале, исследования

восприятия звуковых тонов выявили аналогичные зависимости. Их автор —

А. Бригман (Bregman, 1990) описывает полученные результаты в терминах

классических законов сходства, близости, простоты, хорошего продолжения, вхождения без остатка и общей судьбы (см. 1.3.1). Один из ведущих

специалистов в области внимания Даниел Канеман считает, что суффикс

меняет перцептивную организацию акустического ряда, ухудшая условия

восприятия релевантных элементов. Причина такого ухудшения заключается

в том, что включенный в общую группу иррелевантный элемент отвлекает на

себя часть внимания и обработка 201


остальных элементов оказывается менее эффективной. В доказательство

своей точки зрения Канеман продемонстрировал существование эффек-

та суффикса в зрительной модальности (см. 4.2.2).

Второе направление связано с анализом собственно феноменов па-

мяти. Центральным при этом становится анализ кратковременной, или, в современной терминологии, рабочей памяти. Рабочая память со-

держит целый ряд служебных компонентов, в том числе относительно

пассивное фонологическое хранилище (см. подробно 5.2.3). Это послед-

нее фиксирует продукты перцептивного анализа речи и оказывается

более продолжительным (до нескольких секунд), чем гипотетический

слуховой сенсорный регистр, или эхоическая память. По-видимому, су-

ществование подобного фонологического хранилища, специализиро-

ванного на поддержке процессов речевой обработки, и позволяет нам в

ответ на справедливый упрек «Да ты меня просто не слушаешь!» прак-

тически всегда достаточно успешно воспроизвести последнее из того, что сказал наш собеседник.

3.2.3 Микрогенез как альтернатива

Чтобы подойти к объяснению фактов, на которых основано предполо-

жение о существовании иконической памяти, полезно обратиться к ра-

ботам ученика Вундта и одного из основателей экспериментальной пси-

хологии в России, профессора Одесского университета Николая

Николаевича Ланге (1858—1921). В 1892 году им была опубликована ра-

бота «Закон перцепции». Исходя из своих наблюдений с тахистоскопи-

ческим показом изображений предметов, он описывает восприятие как

процесс микрогенетического развития: «Процесс всякого восприятия

состоит в чрезвычайно быстрой смене целого ряда моментов или ступе-

ней, причем каждая предыдущая ступень представляет психическое со-

стояние менее конкретного, более общего характера, а каждая следую-

щая — более частного и дифференцированного» (Ланге, 1893, с. 3).

Восприятие трактуется здесь как развернутый во времени процесс, а не

моментальный, постепенно растворяющийся в воздухе снимок.

Можно ли операционализировать эту интерпретацию, сделав ее экс-

периментально проверяемой? Один из таких подходов состоит в анализе

зависимости «сенсорной инерции» от времени, прошедшего с момента

предъявления стимула (stimulus onset asynchrony, SOA — асинхронность

включения стимулов, ABC) и с момента его выключения (interstimulus interval, /

57 — интерстимульный интервал, ИСИ). Микрогенез начинается в момент

предъявления информации и поэтому должен быть связан с параметром

асинхронности включения. Напротив, в случае эффектов сенсорной памяти

решающее значение должен иметь интерстимульный интервал, так как инерция

зрения (или слуха) просто увеличивает эффективную 202 продолжительность

стимула после его физического окончания.


Имеющиеся данные дают однозначный ответ — как слуховые (см.

выше 3.2.2), так и зрительные сенсорные эффекты определяются време-

нем, прошедшим с момента включения стимула. В частности, канадским

психологом Винцентом Ди Лолло (Di Lollo & Wilson, 1978) было показа-

но, что возможность перцептивной интеграции зрительных конфигура -

ций зависит от параметра ABC, a не от интерстимульного интервала. Он

последовательно предъявлял своим испытуемым две матрицы 5x5, кото-

рые при физическом наложении образовывали полную матрицу с одной

пустой ячейкой (рис. 3.10). Задача заключалась в обнаружении этой

ячейки при различных комбинациях длительности предъявления и ве-

личины интерстимульного интервала. Когда время экспозиции первого

изображения превышало 100—120 мс, то даже при интервале 10 мс не

происходила суммация изображений — испытуемые не могли указать

пустую ячейку. Если бы «иконическая память» на самом деле была па-

мятью, то есть в известном смысле «следом стимуляции», ее продолжи-

тельности с избытком должно было бы хватить для заполнения столь

короткого интервала. Напротив, естественно предположить, что в пер-

вые 100 мс после предъявления объект просто еще не воспринят как не-

которое устойчивое и оформленное целое и всякая поступающая ин-

формация легко интегрируется с ним.

первая матрица


вторая матрица

комбинация

отсутствующая

ячейка

Рис. 3.10. Псевдослучайные матрицы, используемые для изучения зрительной интеграции: при

наложении они образуют заполненную матрицу с одной пропущенной ячейкой. 203


Рассмотрим второй тезис Ланге, согласно которому актуальное раз-

витие восприятия обнаруживает несколько «моментов или ступеней» в

направлении от общих к более дифференцированным «психическим со-

стояниям». К началу когнитивной революции взгляды Ланге и последу-

ющие работы лейпцигской школы гештальтпсихологии были успешно

забыты. Но в 1970-е годы было выдвинуто несколько похожих предпо-

ложений. В частности, нами была обоснована теория микрогенеза, со-

гласно которой восприятие предмета начинается с его динамической

локализации в трехмерном окружении, после чего происходит специ-

фикация его общих очертаний и, наконец, инвариантное восприятие

тонких внутренних деталей (Величковский, 1973; 1982а; Velichkovsky, 1982). Базовый цикл микрогенеза восприятия может занимать до 300 мс

и требует, особенно в отношении анализа индивидуальных характерис-

тик и деталей предметов, участия внимания (то есть осуществляется в

режиме так называемого «фокального зрения» — см. 3.3.2 и 3.4.2).

С этой точки зрения, через треть секунды после предъявления зри-

тельный образ предмета обычно лишь впервые формируется, а отнюдь

не прекращает свое существование. Отмечавшиеся многими авторами

систематические расхождения в различных оценках длительности ико-

ны (см. 3.1.2) могли бы тогда объясняться тем, что методики изучения

видимой инерции основаны на относительно простых задачах обнаруже-

ния и локализации, требующих для своего завершения около 100 мс, тогда как выявляемая с помощью методики частичного отчета информа-

ционная инерция предполагает возможность идентификации формы

объектов, то есть занимает в общем случае порядка 300 мс18. Так называ-

емое «сканирование информации из иконы» осуществляется по ходу

формирования зрительного образа и принципиально приурочено к тому

или иному его этапу (например, 100 или 300 мс) в зависимости от харак-

тера требуемого от испытуемого ответа.

Столь же естественно объясняется в рамках микрогенетических

представлений и маскировка. Она возникает из-за ошибочной специ-

фикации маскирующего стимула вслед за правильной локализацией те-

стового. Иными словами, речь идет о подмене объекта: предъявление

тестового объекта быстро (в течение примерно 100 мс) локализуется как

некоторое требующее нашего внимания событие, но когда мы перехо-

дим затем к детальной спецификации его индивидуальных характерис-

тик, таких как цвет и форма, то находим в соответствующей области ок-

ружения уже другой объект, который и воспринимается нами вместо

первого (Enns & Di Lollo, 2000). Это объяснение, предполагающее по-

вторное обращение к объекту на более высоком уровне обработки, по-

18 Известные исключения лишь подтверждают это правило: в случае идентификации формы

видимая инерционность, определяемая по величине критического интервала сум-мации или с

помощью упоминавшейся выше методики «как верблюду пройти через иголь-204 ное ушко», возрастает до 300 мс (например, Kahneman & Norman, 1964).


зволяет понять целый ряд особенностей маскировки, например, почему

даже в условиях жесткой маскировки, когда испытуемые утверждают, что совершенно не видят тестовый объект, они, тем не менее, способны

различать (в ситуации вынужденного выбора) те пробы, в которых он

был предъявлен, от тех, где он не предъявлялся (Pollack, 1972)19.

В рамках этих представлений удается объяснить результаты экспе-

риментов по частичному отчету, не прибегая к понятию «иконическая

память» (Величковский, 1977). Дело в том, что в когнитивной психоло-

гии не рассматривалось скрытое допущение о равенстве времени вос-

приятия материала матрицы и восприятия послеинструкции в методике

частичного отчета. В большинстве таких экспериментов необходимо

было воспринимать и воспроизводить довольно сложную фигуративную

информацию, тогда как инструкция содержала простую пространствен-

ную информацию. Восприятие послеинструкции, следовательно, могло

значительно опережать восприятие релевантных для решения задачи

аспектов матрицы. Учитывая хронометрические данные по быстрым

оценкам местоположения и формы объектов (см. 3.1.3), можно ожидать, что такое опережение будет достигать 200 мс. За это время испытуемый

может сконцентрировать свое внимание, эффективно настроившись на

восприятие формы объектов в указанной части матрицы, но не в других

ее частях. Последнее делает процедуру умножения результатов в мето-

дике частичного отчета неправомерной.

Можно предположить, что если кодировать положение критических

элементов матрицы с помощью фигуративных послеинструкции (то есть

стимулов, отличающихся формой, а не пространственным положением), то всякие указания на иконическую память должны исчезнуть, точнее,

«функция затухания иконы» должна сдвинуться в область положитель-

ных задержек «послеинструкции». Это подтвердили эксперименты, про-

веденные нами некоторое время назад совместно с М.С. Капицей (см.

Величковский, 19826)20. Как видно из результатов этих экспериментов, 19 Первоначально маскировку объясняли как своеобразные гонки между двумя сти

мулами, причем восприниматься должен тот стимул, который первым достигает блока

«сознательной репрезентации». С этой точки зрения, однако, совершенно непонятно, почему обратная маскировка обычно выражена более сильно, чем прямая, иными сло

вами, почему «в гонках» побеждает стимул, предъявляемый последним. Предложенная

двухуровневая модель объясняет это задержкой в подключении внимательного анализа, направленного на спецификацию индивидуальных характеристик объектов. Данная мо

дель является частным случаем уровневых объяснений восприятия, более подробно рас

смотренных нами ниже (см. 3.4.2 и 8.4.3).

20 В экспериментах применялась методика частичного опознания со зрительной пос-

леинструкцией, похожая на методику экспериментов Авербаха и Корайлла (см. 3.2.1).

Кстати, практически полное совпадение результатов этих авторов и Сперлинга (исполь

зовавшего не зрительную, а акустическую послеинструкцию) представляет собой про

блему для гипотезы иконической памяти, так как объединение информации из икони-

ческой и эхоической памяти допускается в блочных моделях лишь на уровне кратковре

менного хранилища. Напротив, с нашей точки зрения, процессы быстрой пространствен

ной локализации принципиально имеют интермодальный характер.

205


-500

-300

-100 0 100

300

500

Асинхронность предъявления послеинструкции, мс

О пространственная инструкция

Δ фигуративная инструкция

Рис. 3.11. Результаты экспериментов по частичному опознанию зрительных форм в за-

висимости от характера инструкции, асинхронности ее предъявления и состояния тем-

новой адаптации зрения (по: Величковский, 19826).

206

представленных на рис. 3.11, использование в качестве кода признака

формы, а не пространственного положения приводит к тому, что для

улучшения восприятия элементов предъявлять инструкцию действи-

тельно приходится до показа самой матрицы.

Из представленных на этом рисунке графиков также видно, каким

образом на успешность опознания влияет предварительная темновая

адаптация зрения, способствующая появлению выраженных последова-

тельных образов стимульных объектов. Темновая адаптация улучшает

результаты, давая возможность «считывать» информацию с послеобраза, но она никак не меняет вид выявляемых зависимостей, в частности, тот

факт, что кривые для пространственных и фигуративных инструкций

сдвинуты относительно друг друга примерно на 200 мс. Это говорит об

относительной независимости микрогенеза и механизмов возникнове-

ния последовательных образов, а также о том, что сперлинговский эф-

фект частичного отчета зависит прежде всего от параметров микрогенеза

восприятия, а не от последействия сенсорной стимуляции, резко

возрастающего в условиях темновой адаптации.


О

бсужда

я

общен

аучные

основа

ния

исслед

ования

процес

сов

акту-

альног

о

развит

ия

воспри

ятия,

нельзя

не

отмети

ть их

несомн

енную

ро-

манти

ческу

ю

основу

: микрог

енетич

еские

предст

авлени

я

естест

венно


соотносятся с данными о развитии восприятия в фило- и онтогенезе, а

также с результатами неиропсихологических и нейрофизиологических

исследований (см. 1.4.1 и 3.4.2). Этот факт в полной мере подчеркивал

еще H.H. Ланге: «Подобно тому как эмбриологическое развитие челове-

ка повторяет в несколько месяцев те ступени, которые некогда проходи-

ло общее развитие рода, так и индивидуальное восприятие повторяет в

несколько десятых секунды те ступени, какие в течение миллионов лет

развивались в общей эволюции животных» (Ланге, 1893, с. 3).

Гетерохронность (разновременность) различных аспектов микроге-

неза зрительного восприятия подтверждается нейрофизиологическими

данными, свидетельствующими о существовании быстрых и медленных

каналов сенсорной переработки. Они отличаются рядом анатомических

особенностей (отсюда одно из их названий: магноцеллюлярные, M —

крупноклеточные и парвоцвллюлярныв, Ρ —- мелкоклеточные). В функ-

циональном отношении эти механизмы также весьма различны. Кана-

лы первого типа быстро отвечают на «размытую» информацию, наличие

больших пятен, движение и появление объектов в широком поле зре-

ния. Механизмы второго типа работают сравнительно медленно, реаги-

руя на локальные перепады яркости, тонкие линии, другие мелкие дета-

ли (Tovée, 1996).

На вопрос о том, достаточно ли этого разделения для описания

микрогенеза, следует ответить отрицательно. Во-первых, не совсем

ясны взаимоотношения между этими группами каналов. Обычно пред-

полагается, что фазические каналы тормозят активность тонических21. В

одном из обзоров процессов маскировки Бруно Брейтмейер (Breitmeyer, 1980), однако, приходит к выводу, что такое торможение является вза -

имным. Иконические репрезентации этот автор идентифицирует с по-

ложительными последовательными образами, причем, по его мнению, в

процессах восприятия (в частности, при чтении) такие «иконы» могут

лишь мешать восприятию деталей, а следовательно, должны активно

21 Взаимодействие фазических и тонических каналов служит основой распространен

ного объяснения обратной маскировки и метаконтраста. Предполагается, что фазичес-

кий ответ на маскировочный стимул тормозит более поздний тонический ответ на предъяв

ление тестового стимула (коррелятом этого ответа может быть описание деталей). Для

данного объяснения существенно, чтобы маскировочный стимул предъявлялся с соот

ветствующей задержкой. В последнее время обнаружены условия, при которых это объяс

нение не работает. Например, полная маскировка (метаконтраст) возникает и в том слу

чае, когда маскировочный стимул предъявляется одновременно с тестовым и просто про

должает оставаться в поле зрения после того, как тест-объект примерно через 100 мс ис

чезает (Enns & Di Lollo, 2000). Этот вариант маскировки легко предсказывается описан

ной выше (см. 3.1.3) двухуровневой моделью восприятия: 1) вначале происходит регист

рация и локализация тестового и маскирующего стимулов как некоторого недифферен

цированного события; 2) с задержкой порядка 100 мс начинаются процессы детальной

спецификации этого события, которые ведут к восприятию индивидуальных характерис

тик одного лишь маскировочного стимула.

207


подавляться22. По-видимому, зрение действительно занимается «иконо-

борчеством» — вывод, который предвидел уже Вундт. К тому же, разде-

ление двух групп каналов связано, главным образом, с анализом сенсор-

ной переработки в сетчатке и в первичных, затылочных отделах коры.

Как мы увидим в дальнейшем (см. 3.4.2), восприятие вовлекает и другие

структуры мозга, включающие различные субкортикальные области, а

также ассоциативные зоны теменных и височных долей.

3.3 Распознавание конфигураций

3.3.1 Традиционные психологические подходы

Важнейшей функцией восприятия является распознавание зрительных и

акустических конфигураций, ведущее, в частности, к узнаванию предме-

тов и их категоризации, то есть отнесению к той или иной семантичес-

кой категории. Проблема механизмов распознавания, или «распознава-

ния образов», является одной из центральных для целого комплекса

когнитивных наук: психологии, нейрофизиологии, искусственного ин-

теллекта и нейроинформатики. В когнитивной психологии ей прямо

или косвенно посвящены десятки монографий и сотни статей. В даль-

нейшем мы будем многократно возвращаться к ее рассмотрению из пер-

спективы исследований памяти и организации семантической инфор-

мации (см., например, 5.1.1 и 6.1.2). Данный раздел посвящен

сенсорно-перцептивным механизмам распознавания.

Элементарной предпосылкой того, что некоторый объект вообще

будет опознан, является его выделение в качестве фигуры из окружаю-

щего фона. Кроме того, при распознавании акцент лежит на индиви-

дуальных признаках, таких как цвет поверхности и форма. Про-

странственно-ситуативные признаки (положение в пространстве, ориентация, движение, освещенность) выполняют при распознавании

скорее технические функции — чаще всего их параметры лишь учиты -

ваются нами для того, чтобы дать инвариантную (константную) оценку

индивидуальным признакам. Таким образом, можно сказать, что рас-

познавание связано с относительно поздними стадиями восприятия, как бы «надстраивающимися» над процессами динамической простран-

ственной локализации (см. 3.1.3).

22 Инерционность восприятия увеличивается при утомлении, когда ослаблены центральные

процессы контроля. Это проявляется в увеличении продолжительности последовательных

образов, усилении маскировки и снижении критической частоты слияния 208 мелькании

(Леонова, 1984)


В последние годы были проведены систематические исследования

законов перцептивной организации, направленные на выяснение при-

роды влияющих на выделение фигуры из фона факторов и их взаимоот-

ношений. При этом оказалось, что динамическая локализация в про -

странстве служит наиболее фундаментальной основой для такого

выделения. Если разные законы перцептивной организации (см. 1.3.1) конфликтуют между собой, «навязывая» разные варианты группировки

видимых компонентов сцены, то победителем обычно оказывается фак-

тор близости, причем близости в трехмерном пространстве, а не на сет-

чатке. Закономерное движение стимулов в трехмерном пространстве

также оказывается сильнейшим фактором перцептивной организации.

Если пространственно-динамические факторы нейтральны (например, когда в статичной конфигурации расстояния между элементами равны

между собой), то второй по силе группой факторов оказывается глобаль-

ное сходство, определяемое такими признаками, как окраска, общая

ориентация (для элементов, имеющих выраженную ориентацию) или

размеры (зернистость). Только тогда, когда все эти факторы нейтрали-

зованы, группировка начинает учитывать особенности и сходство соб-

ственно формы элементов.

Очевидное объяснение этих зависимостей состоит в том, что воспри-

ятие формы предполагает анализ уже выделенных из фона объектов, тог-

да как группировка основана на глобальной оценке сходства без предва-

рительного восприятия формы образующих текстуру элементов. Эти два

процесса не просто различны, но часто противоположны по чувстви -

тельности к отдельным признакам объектов. Так, хотя буквы «L» и «Т»

явно отличаются по форме, образованные из них текстуры лишь с тру-

дом отличаются друг от друга (см. рис. 3.12 справа). Напротив, неболь-

шие вариации в наклоне «Т» практически не замечаются нами при узна-

вании, однако они служат хорошей основой для дифференциации

соответствующих текстур (рис. 3.12 слева).

Рис. 3.12. Различение текстур (А) может быть противоположным по профилю простоты

и сложности различению формы (Б) образующих эти текстуры элементов.

209


Особенно важную роль в распознавании играют именно процессы

спецификации и распознавания формы. Как особая, требующая специ-

ального изучения проблема восприятие формы длительное время не

осознавалась представителями «импрессионистической» (Эрнст Мах) ассоциативной психологии. Гештальтпсихологи считали восприятие

формы первичным фактом восприятия, подчеркивая его «вещный», или предметный, характер. Если тезис о первичности восприятия фор-

мы вызывает сегодня — на основании представленных выше данных о

микрогенезе — обоснованные сомнения, то предметность действитель-

но представляется весьма важной характеристикой этого класса пер-

цептивных процессов, к обсуждению которой мы еше вернемся в кон-

це этого раздела (см. 3.3.3).

В психологических подходах последних десятилетий центральное

место занимают формальные теории описания структуры перцептив-

ных конфигураций. Речь идет о синтаксическом подходе: сначала вы-

деляются отдельные элементы (признаки), из которых по определен-

ным правилам (грамматикам) строится перцептивное описание

конфигурации. Фактически в основу этого подхода положена более

ранняя идея Дональда М. Маккая (МасКау, 1950), согласно которой

перцептивная сложность (информативность) конфигурации определя-

ется числом операций, осуществляемых перцептивной системой для ее

спецификации (см. 2.1.3). Но характер этих элементов и операций над

ними по-прежнему остается не вполне ясен23. Одна из наиболее инте-

ресных теорий такого рода развивается голландским психологом Э. Ле-

венбергом и его коллегами (Leeuwenberg, 1978). Модель постулирует

повторения, зеркальные отображения и другие избыточные операции с

разными элементами конфигураций, иногда осуществляемые в итера-

тивном (повторном) режиме, то есть в ходе нескольких последователь-

ных обращений к продуктам процесса кодирования.

Оценка сложности различных перцептивных интерпретаций ис-

пользуется для объяснения множества эффектов. Так, можно задать

вопрос, почему на рис. 3.1 ЗА мы всегда видим два пересекающихся

квадрата, хотя теоретически возможны и альтернативные варианты, ча-

стично указанные в нижнем ряду. Ответ связан с относительной про-

стотой процесса конструирования квадрата, для которого нужно по-

вторное использование лишь двух элементов — отрезка фиксированной

21 Джулиан Хохберг следующим образом характеризует эти исследования1 «На физиологическом и

психофизическом уровнях идет лихорадочный поиск элементов сенсорного анализа (которые

учитель Гельмгольца Иоханнес Мюллер назвал "специфическими энергиями органов чувств") и

есть упоминания ментальных структур, к которым эти элементы должны относиться... Но если

Титченер когда-то заявил, что небольшой (по сегодняшним масштабам) финансовой поддержки

и пары лет работы было бы достаточно, чтобы поставить все точки над / и черточки на t его

варианта ассоцианистской теории, ..мне что-то не приходилось слышать таких оптимистичных

заявлений в последнее вре-210 мя» (Hochberg, 1979, ρ 138).


Потенциальные интерпретации

Прозрачность

низкая

высокая

Рис. 3.13. Примеры влияния фигуративной сложности на восприятие: А. Однозначность

восприятия потенциально многозначной конфигурации; Б. Эффект глубины в плоском

изображении; В. Феноменальная прозрачность.

длины и угла 90°. При других интерпретациях число элементов и раз-

нообразие операций с ними возрастает. Точно так же на рис. 3.1 ЗБ нами

воспринимается, казалось бы, очень сложная трехмерная конструкция, а не

плоский, нанесенный на поверхность узор. В действительности, с учетом

высокой избыточности компонентов (они показаны справа), трехмерная

интерпретация оказывается более простой, чем двумерная, требующая

спецификации множества отличающихся по ряду параметров элементов.

Наконец, на рис. 3.13В слева мы видим плоский двумерный паттерн, тогда как

справа похожая с точки зрения физических при-


211


знаков конфигурация распадается на две, причем та из них, которая

лежит «сверху», к тому же оказывается феноменально прозрачной, позво-

ляющей видеть детали, лежащие «внизу». Мы предоставляем читателю

возможность объяснить этот феномен по аналогии с объяснениями, данными выше24. Несколько иной подход будет рассмотрен нами в конце

данной главы (см. 3.4.1).

В когнитивной психологии существует несколько групп моделей, или теорий распознавания. Только что рассмотренные формальные те-

ории восприятия формы служат хорошим введением в эту проблемати-

ку. Дело в том, что наиболее распространенными в настоящее время

являются теории признаков и структурные теории распознавания.

Фактически они дополняют друг друга: признаки понимаются как ис-

ходные элементы, а структурные теории — как правила их объединения.

Возникающие «описания» сравниваются с хранящимися в памяти реп-

резентациями (эталонами), и в случае совпадения происходит ассоциа-

тивная активация соответствующих узлов или областей семантической

памяти. Хотя мы часто ориентируемся на отдельные признаки, особен-

но при поиске хорошо знакомых объектов, узнавание может происхо-

дить и на основании их более целостных комбинаций, как это подчер-

кивали гештальтпсихологи.

В силу их чрезвычайной значимости детальной классификации были

подвергнуты речевые признаки, различающие отдельные буквы и, при

акустическом предъявлении, фонемы (см. подробнее 7.1.1). Один из ос-

новных признаков, различающих фонемы, называется местом артику-

ляции, то есть местом перекрытия гортани при произнесении звука: подъемом задней части языка к нёбу, прикосновением языка к губам или

соединением губ. Оказалось, что когда в психоакустических экспери-

ментах на одно ухо подается звонкая согласная с так называемым пе-

редним местом артикуляции [Ь] и одновременно на другое — глухая со-

гласная со средним положением артикуляции [t], то ошибки часто

комбинируют эти признаки — [р] и [d] слышатся чаще, чем [q] и [к], воз-

можно, потому, что глухость (ЗВОНКОСТЬ) сочетаются здесь с передним

(либо, наоборот, более задним) положением места артикуляции. Однако

такого рода аргументация наталкивается на трудности. Прежде всего, физические признаки фонем не остаются постоянными и меняются в

зависимости от контекста. Далее, восприятие речи вполне возможно в

24 Данный подход можно легко распространить на слуховое восприятия. Один из результатов

изучения избирательного восприятия речи («проблема вечеринки» — см. 2.2.1) состоит в том, что

понимание релевантного речевого сообщения на фоне шума определяется возможностью его

дифференциального описания в терминах локализации, громкости, тональности и тембра голоса

собеседника. Если при восприятии музыки предъявляются короткие и сильные сигналы, замещающие участки мелодии, то последняя воспринимается непрерывной с тем большей

вероятностью, чем меньше сходство ее ритмического рисунка с ритмом последовательности

шумов. Иными словами, различие перцептивных описаний шумовых сигналов и мелодии делает

шум акустически «прозрачным» 212 (Bregman, 1990).


условиях, исключающих использование традиционных фонематических

признаков (например, Remez, Rubin, Pisoni & Carrell, 1981).

Стивен Лупкер (Lupker, 1979) проверил гипотезу, согласно которой

восприятие букв при чтении основано на выделении признаков. Ни одна

из признаковых моделей при этом не подтвердилась. Напротив, данные

хорошо описывались моделью микрогенетического типа — восприятие

локальных особенностей букв начинало играть некоторую роль в их раз-

личении лишь после восприятия обобщенных очертаний. Эксперимен-

ты с маскировкой слов также показали, что она оказывается особенно

сильной, если в качестве маски используются буквы, а не их фрагмен -

ты. Это говорит о том, что репрезентация букв может быть наиболее

дробным слоем анализа. Существенную роль в распознавании букв иг-

рает контекст — распознавание резко улучшается, если этот контекст

представляет собой осмысленное слово или, по крайней мере, произ-

носимое псевдослово (см. ниже классический эффект превосходства

слова — 7.2.1). Эта закономерность играет особенно большую роль в рас-

познавании рукописного текста, когда один и тот же графический знак

уверенно воспринимается как разные буквы (например, «А» или «Н») в

зависимости от контекста.

Вторую группу теорий распознавания образуют так называемые

теории шаблонов. Они предполагают наличие в памяти целостных реп-

резентаций, с которыми сравниваются столь же целостные перцептив -

ные описания предметов и событий. Идея целостного сравнения под -

тверждается многочисленными результатами, свидетельствующими об

ускорении опознания в случае общего перцептивного сходства тестово -

го и эталонного объектов, а также данными Р. Шепарда и его коллег (на -

пример, Shepard & Podgorny, 1978) по мысленному вращению и другим

пространственным трансформациям зрительных образов объектов в

процессах узнавания (см. подробно 5.3.1 и 6.3.1).

Споры вызывает, впрочем, вопрос о степени абстрактности подобных

целостных репрезентаций. Первоначально преобладало мнение, что их

детальность, или конкретность, зависит от времени, прошедшего с мо-

мента восприятия. Считалось, что при очень коротких интервалах срав-

ниваются детальные репрезентации, удерживаемые в иконической и

эхоической памяти, так что распознавание зависит здесь от более или

менее точного пространственного (зрение) и временного (слух) наложе-

ния конфигураций. Рассмотренные нами выше данные (см. 3.2.1 и

3.2.2), а также эксперименты на так называемую транссаккадическую

память (Irwin, 1996) показывают, что уже через сотые доли секунды пос-

ле исчезновения изображения или смены точки фиксации в рабочей па-

мяти сохраняется лишь относительно абстрактное описание одного-двух

воспринятых объектов.

Несмотря на эту сравнительно обедненную постперцептивную ин-

формацию, наша память, несомненно, умудряется строить детальные и

разнообразные долговременные репрезентации осмысленных предметных сцен.

Эти репрезентации, например, оказываются достаточными для „. „


успешного узнавания тысяч видовых слайдов через недели после их од-

нократного показа (Standing, 1973). Важным условием при этом явля-

ются целостность и предметная правдоподобность — полностью абст-

рактные изображения и предметные сцены, поставленные «на голову»

или расчлененные на несколько переставленных кусков, не обнаружи-

вают и доли успешности узнавания экологически естественного мате-

риала. Интересно, что узнавание предметных сцен оказывается весьма

успешным при повороте изображений относительно вертикали, не на-

рушающем законы гравитации (Величковский, 19826). Это свидетель-

ствует о целостности процессов сравнения, которые явно не сводятся

к поэлементному совмещению тестовой сцены и репрезентаций памя-

ти (см. 5.2.1). В конце этого раздела мы рассмотрим новые работы, вы-

являющие особенности восприятия интактных предметных сцен, кото-

рые, по-видимому, объясняют также и их последующее успешное

узнавание (см. 3.3 3).

К группе теорий, допускающих возможность целостного сравне-

ния, примыкают теории прототипов, согласно которым при ознаком-

лении с элементами некоторого множества испытуемый постепенно

выделяет одну или более центральных тенденций — прототипов. По от-

ношению к ним и решается вопрос о принадлежности конкретного

объекта к данному множеству. С существованием границ между класса-

ми объектов, тяготеющим к разным прототипам, связываются обычно

эффекты категориального восприятия — два незначительно различаю-

щихся в отношении физических признаков объекта, которые попадают

в разные классы (категории), кажутся более разными, чем объективно

более различающиеся объекты, попадающие в одну и ту же категорию.

Соответственно, во втором случае можно ожидать более быстрое узна-

вание различных объектов как одинаковых. Такие эффекты обнаруже -

ны при восприятии фонем, назывании оттенков цвета, идентификации

сложных зрительных форм и т.д. (см. 7.1.1). Формирование прототипов

не сводится к абстрагированию признаков, так как можно подобрать

множество объектов, не обладающих признаками будущего прототипа —

в отношении различительных признаков прототип будет находиться

«между» конкретными образцами.

Относительно слабо изученными остаются механизмы узнавания

событий и сложных трансформаций биологических объектов. Более или менее

правдоподобные объяснения разработаны здесь лишь для частных случаев, например, упоминавшейся выше походки (см. 3.1.2). Особенно большое

внимание уделялось исследованию узнавания наиболее важного «стимула» в

нашем окружении — человеческого лица и его эмоциональных выражений. Эти

результаты выявляют асимметрическую зависимость: знакомость (например, в случае фотографий известных политических деятелей) улучшает узнавание

эмоционального выражения, но варьирование выражения не оказывает

какого-либо однознач-214 ного влияния на узнавание лиц.


Рис. 3.14. Иллюзия Тэтчер." можно сначала сравнить оба изображения при данной ори-

ентации, а затем в нормальном и снова в перевернутом положении

Изучение признаков, обеспечивающих узнавание лиц, привело и в

этой области к разделению целостных (конфигурационных, связанных

со взаимным положением) и локальных признаков, определяемых спе-

цификой деталей. В отличие от восприятия обычных предметов и объек-

тов в нашем окружении (и в отличие от процессов чтения в культурах с

алфавитной письменностью — см. 7.2.1), узнавание лица в большей сте-

пени определяется именно целостными характеристиками, так что даже

если в действительности речь идет об изменении некоторого локального

признака, испытуемые воспринимают его глобально. Например, изме-

нение диаметра зрачка обычно не воспринимается как таковое, а интер-

претируется глобально, скажем, как увеличение привлекательности. Це-

лостное узнавание возможно только при нормальной пространственной

ориентации, как это демонстрирует иллюзия Тэтчер (по имени главы

британского правительства, сократившей в свое время финансирование

научных исследований). Хотя мы легко можем установить, что изображе-

ния на рис. 3.14 не совпадают между собой в деталях, мы даже отдаленно

не можем себе представить, в какой степени на самом деле различаются

между собой выражения этих лиц.

Зависимость восприятия «внутренней геометрии» лица от его ориентации

в пространстве ведет к тому, что при необычной ориентации мы, в известном

смысле, становимся функционально слепыми к целостным фигуративным

признакам. Эта зависимость имеет общий характер, но в случае лиц она

выражена особенно сильно. Особый статус восприятия лиц доказывается

существованием прозопагнозии — нейропсихологичес-кого синдрома, который

связан с селективным выпадением узнавания преимущественно именно этого

класса объектов. Интересно, что воз- 215


можны варианты этого синдрома, когда пациенты не могут зрительно

узнавать даже своих близких родственников и знакомых, но, тем не ме-

нее, вполне успешно определяют «по выражению лица» эмоциональное

состояние. Как показывают данные клинических наблюдений и мозго-

вого картирования, эти формы восприятия, по-видимому, преимуще-

ственно связаны с нижневисочными отделами правого полушария.

В нижневисочных отделах коры тоже локализуются процессы, су-

щественные для узнавания, а также, что интересно, даже для простой

детекции (Grill-Spector, 2004) других категорий сложных зрительных

стимулов (см 3 3 3 и 3 4 2) Продолжительные споры относительно

того, до какой степени могут быть специализированы процессы вос-

приятия формы объектов и как это связано с межполушарными разли-

чиями, привели в последнее время к возникновению представления о

своеобразной полуспециализации полушарий. Правополушарные меха-

низмы вентрального потока переработки зритетьной информации

обеспечивают целостное восприятие лиц, а также участвуют в обработ-

ке формы и узнавании повседневных предметов Однако они не вовле-

чены сколько-нибудь существенно в процессы восприятия формы букв

(в культурах алфавитной письменности) Левополушарные механизмы, напротив, работают скорее с отдельными признаками объектов Они

обеспечивают процессы побуквенного чтения и частично участвуют в

узнавании повседневных предметов, но не в узнавании лиц Это пред-

варительное объяснение подтверждается, в частности, анализом основ-

ных синдромов дислексии — нарушения чтения при локальных пора-

жениях мозга (см 7 2 2)

3.3.2 Влияние нейронаук и информатики

Многие из числа известных современных теорий распознавания опира-

ются, как мы только что видели, на данные и модели, заимствованные

из становящейся все более обширной области нейронаук — нейрофизи-

ологии, нейропсихологии и нейроинформатики. Начало переориента-

ции психологических описаний восприятия на физиологическую тер-

минологию и нейросетевые объяснительные модели было положено

открытием нейронов-детекторов признаков стимуляции. Особую изве-

стность получила основанная на данных микроэлектродного отведения

активности отдельных нейронов модель Нобелевских лауреатов 1981

года Д. Хьюбела и Т. Визела. Согласно этой модели, на разных уровнях

зрительной системы последовательно выделяются пятна, линии, углы, а затем и более сложные комбинации элементов контура («вплоть до

детектора моей бабушки», как иронически заметила однажды амери-

канская исследовательница восприятия Науми Уайсстейн) Эти данные, полученные при изучении зрительной системы кура-

ризированных кошек, были использованы в дальнейшем для моделиро-

216 вания различных аспектов зрительного восприятия. Если нейроны вы-


деляют соединения контуров, то почему разные соединения, например

типов «Y», «X», «L» или «Т», выделяются с различной частотой? Мате-

матическое моделирование описаний трехмерных сцен показало, что

такие соединения могут выполнять разные функции, связанные с отне-

сением участков, ограниченных контурами, к одним и тем же или к раз-

ным предметам Так, особенно часто выделяемое соединение типа «Y» с

высокой степенью вероятности представляет собой вершину (впадину) единого объекта с тремя гранями. Напротив, соединение «Т» скорее

свидетельствует о перекрытии одного предмета другим, причем верхняя

«перекладина» принадлежит перекрывающему предмету, а центральная

«ось» разделяет две поверхности перекрываемого предмета. Как в таком

случае быть с участками объектов, не имеющими контуров, но, тем не

менее, явно демонстрирующими «телесность», подобно изображенному

на рис. 3.15А торсу? Возможно, что в этом случае используется некото-

рое сочетание детекции пространственных частот и ориентации Участ-

ки гладких поверхностей MOI ут моделироваться путем выделения оваль-

ных теней и бликов различной величины и ориентации в пространстве

(рис. 3.15Б).

На развитие формальных моделей распознавания в последние годы

оказывают особенно сильное влияние идеи, возникшие в рамках работ


Рис. 3.15. Гладкие изменения телесных поверхностей (А) можно аппроксимировать (Б) с

помощью множества овальных участков, разной ориентации (по Koendennk & van Doom, 2003) 217


по машинному зрению, компьютерной графике и нейроинформатике.

Пожалуй, наиболее известной в психологии и за ее пределами до сих пор

остается возникшая свыше двух десятилетий назад в этом контексте вы-

числительная модель зрительного восприятия Дэвида Марра (Магг, 1982). Эта модель постулирует три этапа переработки зрительной инфор-

мации. На первом этапе вычисляется грубое, но полное описание изме-

нений яркости в локальных участках изображения (в вариантах модели

используется также информация о движении и бинокулярной диспарат-

ности). Описание строится в терминах алфавита типов изменения ярко-

сти: КРАЙ, ТЕНИ-КРАЙ, ЛИНИЯ, ПЯТНО и т.д., дополненных пара -

метрами ПОЛОЖЕНИЕ, ОРИЕНТАЦИЯ, КОНТРАСТ, РАЗМЕР и

РАЗМЫТОСТЬ. Марр назвал такое описание первичным наброском, по-

скольку оно выделяет контур и подчеркивает слабые изменения яркости, подобно тому как это мог бы сделать художник, делая набросок карти -

ны. По отношению к первичному наброску последовательно применя-

ются операции группировки и различения, результатом чего является

выделение фигуры (объектов) из фона.

Описание формы выделенных из фона объектов осуществляется лишь

на более поздних этапах восприятия. Эти этапы были пояснены в рабо-

тах Марра значительно менее подробно, чем первичная сенсорная обра-

ботка. Первоначально строится так называемая «двух-с-половиной-мер-

ная» (2'/2D) репрезентация предметов. Речь идет о том, что предметы

отчасти приобретают телесность, третье измерение, но при этом воспри-

ятие остается ограниченным определенным углом зрения, под которым

мы их наблюдаем. Собственно трехмерная (3D) репрезентация предметов, не зависящая от специфической точки зрения, строится в последнюю

очередь и связана с эффективной «упаковкой» информации в памяти.

Характер такой упаковки позволяет понять предложенная Марром и Ни-

шихарой гипотеза обобщенных цилиндров. Согласно этой гипотезе, уни-

версальными элементами «ментального конструктора» служат обобщен-

ные цилиндры — цилиндрические элементы разных пропорций, размеров

и ориентации. Спецификация формы предметов примерно соответству-

ет микрогенетическому принципу перехода рт глобальных к локальным

системам отсчета. Примером служит репрезентация формы человеческо-

го тела, показанная на рис. 3.16. Незначительная модификация парамет-

ров составляющих тело цилиндров позволяет описать общие очертания

других похожих биологических существ и их движений (см. 3.1.2).

К этой же группе моделей примыкает теория американского психо-

лога Ирвина Бидермана (Biederman, 1987), предположившего, что зри-

тельная система располагает целым алфавитом таких базовых элементов, которые он называет геонами. Наряду с цилиндрами, этот алфавит вклю-

чает еще несколько других простых форм, таких как конусы и паралле-

лепипеды. Различные предметы могут составляться из разных элемен-

тов. Психофизиологическая реальность подобных элементов не вполне

очевидна. Эксперименты с использованием так называемого прайминга

(см. 5.1.3), при которых гипотетические элементы предмета предъявля-

лись в некотором иррелевантном контексте непосредственно перед опы-

тами на его прямое опознание, не выявили в общем случае ожидавшего-

ся ускорения опознания. Поэтому вопрос о возможности некоторой

218


человек

кисть

Рис. 3.16. Описание сложного объекта с помощью иерархии «обобщенных

цилиндров» (по: Магг, 1982).

универсальной, основанной на геометрии декомпозиции

предметов остается открытым. Скорее всего такая декомпозиция

может быть только результатом развернутого во времени

обучения, позволяющего постепенно выявить компоненты

предмета, которые обладают наибольшей автономной

вариабильностью и, таким образом, заслуживают статуса «частей».

С помощью компьютерной графики и других, например

акустических и тактильных, средств предъявления новой

информации и обратной связи о собственных движениях, у

наблюдателя можно создать живую иллюзию взаимодействия с

динамическим предметным окружением —

виртуальную

реальность {virtual reality, VR)25. Кроме таких полностью

искусственных моделей среды и объектов на практике (в частности, в

устройствах отображения информации) широко используется

промежуточная форма представления среды,

расширенная

реальность {augmented reality, AR). В этом случае восприятие

реального окружения совмещается с элементами искусственного

окружения, созданного средствами компьютерной графики, что дает

возможность воспринимать скрытые характеристики объектов, такие как внутреннее устройство автомобильного двигателя, положение анатомических структур во время эндоскопической

операции, детальный рельеф местности в тумане и т.д. (см. 9.2.3).

25 Значительный прогресс наблюдается сегодня в создании тактильных (гаптических) компонентов виртуальной реальности. С их помощью сапер может за сотни метров от

эпицентра событий почувствовать сопротивление проржавевшего металла обезврежива-

емой роботом мины, хирург — пластичность обрабатываемых на расстоянии тканей и т.д.

219


Последней разновидностью является так называемая расширенная вир-

туальность (augmented virtuality, AV), которая представляет собой искус-

ственное окружение для реальных объектов и, например, используется

для проведения VR-видеоконференций с обсуждением и проверкой реаль-

ных технических изделий (Величковский, 2003).

Все эти сенсорные технологии разрабатываются при участии пси-

хологов. Они начинают оказывать заметное влияние и на сами психо-

логические исследования, прежде всего психологию восприятия. В ча-

стности, системы виртуальной реальности используются для создания

условий экспериментов, которые, с одной стороны, экологически ва-

лидны, а с другой, позволяют контролировать независимые перемен-

ные (как, например, в исследованиях восприятия опасных ситуаций и

реагирования на них при поездках по виртуальному городу — см. 3.4.2).

Наряду с этим вкладом в методологию эксперимента, компьютерная

графика может служить источником аналогий для теоретических пред-

ставлений о восприятии. При создании виртуального окружения снача-

ла строится схематическая (или «проволочная») модель среды, которая

затем «облачается» участками различных текстур. Можно предполо-

жить, что восприятие решает обратную задачу, а именно задачу перехо-

да от информационно богатого внешнего окружения к обедненной схе-

матической модели среды. Понятно, что на ранних этапах микрогенеза

важную рель должны играть не только контуры, но и в особенности

текстуры.

Именно при обработке текстур, выделении границ объектов и кон-

туров обнаруживается особая компетентность разрабатываемых в ней-

роинформатике коннекционистских моделей (см. 2.3.3). На рис. 3.17

показаны примеры того, как самоорганизующаяся нейронная сеть

справляется с соответствующими тестовыми заданиями. В первом случае

(А) сеть различает участки достаточно похожих текстур. Во втором (Б) —

выделяет и подчеркивает контурные компоненты сложного изображения.

Методы параллельной обработки используются также при распознавании

пластических трансформаций биологических объектов, таких как движе-

ния губ при речи и мимика эмоций. Значительный практический интерес

представляет собой и обратная задача — продуцирование правдоподоб-

ной мимики и эмоционального выражения лица виртуальных персона-

жей (аватаров). Соответствующие технологии необходимы для создания

антропоморфных интерфейсов, например, систем «видимой речи», по-

зволяющих глухим людям пользоваться для общения обычным телефо-

ном с соответствующей компьютерной приставкой (см. 7.4.3 и 9.4.2).

Методы нейроинформатики могут использоваться и в значительно более

глобальном плане — для так называемого эволюционного моделирования

механизмов восприятия. Для этого первоначально совершенно гомогенная

нейронная сеть (то есть сеть с одинаковыми весовыми коэффициентами

синаптических связей) начинает подвергаться много-220 кратному

(десятки тысяч раз) воздействию разнообразных, возникаю-


Рис. 3.17. Примеры сенсорно-перцептивных задач, успешно решаемых

нейронными сетями А. Дифференциация текстур; Б. Выделение контуров в

составе сложного изображения

щих в различных участках «поля зрения» сети объектов. Успешность ра-

боты сети определяется ее способностью распознавать эти объекты. Та-

кого рода идеализированные компьютерные эксперименты обычно де-

монстрируют любопытный эффект постепенной «модуляризации сети»: нейронная сеть начинает распадаться на две автономные подсистемы, одна из которых занимается преимущественно выделением параметров

местоположения объектов, а другая — анализом их фигуративных ха-

рактеристик, критических для собственно распознавания (Calabretta & Parisi, 2005).

Вырисовывающееся различение соответствует изложенным выше

фактам об уровневой организации восприятия и прямо напоминает два

гипотетических механизма построения движений, а именно уровни

пространственного поля С и предметного действия D, описанные в

1947 году H.A. Бернштейном (см. 1.4.2). В современной нейропсихоло-

гии предположение о существовании в восприятии приматов и челове-

ка двух, филогенетически различных зрительных систем одним из пер-

221


вых высказал, в 1968 году, шотландский исследователь Колуин Тривар-

зен (Trevarthen, 1968). Специализацией более древней системы, или так

называемого «амбьентного зрения» (от фр. ambiance = окружение), по

его мнению, является динамическая пространственная локализация.

Вторая система, или «фокальное зрение», занимается идентификацией

объектов. На основании экспериментов с перерезкой мозолистого тела

(корпус коллозум), связывающего между собой полушария большого

мозга, Триварзен и Сперри пришли к выводу, что первая система рас -

положена преимущественно в субкортикальных структурах, тогда как

вторая система находится в коре и поэтому зависит от сохранности

межполушарных связей (Trevarthen & Sperry, 1973).

В последующем нейропсихологический поиск субстрата этих двух

форм зрительной обработки надолго сместился в кору (отчасти потому, что процессы в коре проще наблюдать, чем в субкортикальных структу-

рах). В этом контексте различают дорзальный (ведущий в заднетеменные

зоны коры) и вентральный (нижние височные зоны) «потоки» зритель-

ной информации, хотя постепенно накапливается все больше данных, подтверждающих мнение Бернштейна и Триварзена, что филогенети-

чески более древний дорзальный поток {амбьентное зрение, или уро -

вень С) включает и субкортикальные компоненты. Различие механиз-

мов локализации и идентификации было установлено в последнее

время также в слуховом восприятии (см. 4.1.2). Аналогичные взаимо-

действия выявляются и при выполнении мануальных движений: при

схватывании предмета сначала задается общее направление и расстоя-

ние (локализация), и лишь затем осуществляется приспособление паль-

цев к его форме и размерам (идентификация). Мы более подробно оста-

новимся на дискуссиях об уровневой организации восприятия в

последнем разделе этой главы (см. 3.4.2) после рассмотрения взаимоот-

ношений восприятия и семантики.

3.3.3 Роль предметности и семантический контекст

Недостаток большинства нейрофизиологических моделей распознава-

ния состоит в том, что они односторонне подчеркивают геометрические

признаки конфигурации, игнорируя предметный контекст. Предмет-

ность восприятия представляет собой не просто абстрактный философ-

ский или, например, идеологический принцип26, а фактор, оказываю-

26 По известному замечанию Курта Коффки, мы воспринимаем «предметы, а не промежутки

между ними». Согласно Брентано и последующим феноменологическим направлениям философии

и психологии, предметность и интенциональность (в смысле «интенцио-нальной направленности

психических актов на предметы») лежат в основе феноменов сознания. В марксистской философии

предметность восприятия («чувственного отражения») 222 выводилась из предметного

характера внешней практической деятельности (см. 9.3.1).


щий влияние на результаты конкретных исследований. Эксперименты

с классификаций и идентификацией различных сенсорно-перцептив-

ных признаков показывают, что нам значительно проще определять раз-

ные признаки одного и того же предмета (цвет, размер и форму), чем

один и тот же признак (например цвет) такого же числа разных пред -

метов (см. 4.1.3). Особенно поучительным является эффект превосход-

ства объекта, обнаруженный Науми Уайсстейн и Чарльзом Харрисом

(Weisstein & Harris, 1974).

Эти авторы провели эксперименты, в которых испытуемые снача-

ла должны были в тахистоскопических пробах с последующей маски-

ровкой различать один из четырех возможных отрезков, типа показан-

ных на рис. 3.18А, при их изолированном предъявлении. После того как

в первой части эксперимента индивидуально определялось время экс-

позиции, позволяющее правильно узнавать отрезки в 75% случаев, эк-

сперимент несколько усложнялся. Вместе с каждым отрезком и на то же

самое время предъявлялся фигуративный контекст, представлявший со-

бой два квадрата, которые были смещены таким образом, что каждый

из тестовых отрезков связывал между собой их различные вершины

(рис. 3.18Б). Во всех пробах второй части эксперимента этот контекст

был идентичным — подобное избыточное дополнение, казалось бы, не

должно было улучшать различение предъявляемых линий. Более того, присутствие дополнительной информации в условиях тахистоскопичес-

кого эксперимента означает дополнительную нагрузку, поэтому во вто-

рой части эксперимента можно было ожидать некоторого снижения

Рис. 3.18. Эксперименты Уайсстейн и Харриса (Weisstein & Harris, 1974): А. Изолированное

предъявление одной из четырех альтернатив; Б. Предъявление тех же отрезков в контексте, создающем впечатление различных трехмерных объектов; В. Контрольный эксперимент с


непредметным контекстом.


223


уровня успешности узнаваний тестовых отрезков по сравнению с усло -

виями его первой части.

Результаты показали, однако, что успешность ответов во второй

части эксперимента возрастает, достигая 90%. Иными словами, отрез-

ки линий воспринимаются быстрее и точнее внутри конфигураций, вы-

зывающих впечатление предметности — присутствия различных объем-

ных («телесных») объектов, чем при изолированном предъявлении.

Если бы восприятие следовало порядку активации гипотетических де-

текторов признаков — от линий к углам и лишь затем к более сложным, образующим предметы конфигурациям, результаты должны были бы

получиться обратными. Возможное возражение состоит в том, что квад-

раты могут выполнять роль удобных ориентиров, присутствие которых

облегчает определение положения и ориентации тестовых линий. По-

этому в одном из контрольных экспериментов тестовые линии показы-

вались на фоне фрагментов координатной сетки (рис. 3.18В). В этом

случае вероятность правильного узнавания снижалась до 70%.

Эффекты контекста не менее выражены и в слуховом восприятии.

Хорошо известно, прежде всего, что признаки фонем — наименьших

смыслоразличительных единиц потока речи — меняются в зависимости

от акустического контекста (см. 7.1.1). Интерес представляет влияние

семантики речи на восприятие фонем. Так, в классических эксперимен-

тах Р. Уоррена (Warren, 1970) фонема /s/ в составе некоторого слова

иногда просто заменялась шумовым сигналом. В нормальном речевом

сообщении испытуемые этого не замечали, продолжая отчетливо слы-

шать /s/. Более того, такие отсутствующие физически, но субъективно

слышимые фонемы могут при их «повторении» даже приводить к адап-

тационным психофизиологическим эффектам, сдвигая пороги воспри-

ятия звуков со сходными признаками27. Вместе с тем, не следует пере-

оценивать эффекты ожидания в восприятии. В частности, нужно

принять во внимание, что белый шум, использовавшийся в эксперимен-

тах Уоррена, по своим характеристикам особенно похож на фонему /s/.

Если шумовыми сигналами той же средней громкости заменяются дру-

гие фонемы, то это относительно легко замечается испытуемыми.

Что можно сказать о взаимоотношении восприятия фигуративных и

семантических характеристик объектов? Анализируя влияние семантики

на наше восприятие, Фодор и Пылишин (Fodor & Pylyshin, 1988) связыва-

ют его с переходом от «восприятия» к «восприятию как» («perception US»),

" Соответствующий зрительный эффект состоит в следующем. Адаптация к пространственной

частоте синусоидальных решеток (известно, что в детекции такого рода стимулов участвуют

специализированные нейроны — см. 3.1.1) зависит не только от физической стимуляции

определенной части поля зрения, но и от перцептивной организации в целом. Если часть

заполненного адаптационной решеткой поля зрения перекрывается, то адаптация в этой

локальной части окружения определяется тем, воспринимаем ли мы перекрытие как фигуру (то

есть как предмет, выступающий перед непрерывным, образо-224 ванным решеткой фоном) или же как отверстие в решетке.


иллюстрируя это теоретическое различение следующим примером. По-

терпевший караблекрушение моряк может смотреть на некоторую звезду

и, безусловно, видеть ее очень отчетливо, наряду с другими звездами, но

может видеть ее и совсем иначе, например, «как Полярную звезду», по-

зволяющую ему найти направление к берегу. Аналогично, по проница-

тельному замечанию А.Н. Леонтьева, после высадки астронавтов на по-

верхность Луны изменилось само наше восприятие этого небесного тела.

Экспериментально семантику восприятия впервые исследовал М.П.

Никитин, работавший в лаборатории В.М. Бехтерева. В статье «К

вопросу об образовании зрительных ощущений», опубликованной в

1905 году, он описал эксперименты по узнаванию изображений предме-

тов, предъявлявшихся с индивидуально подобранной околопороговой

длительностью экспозиции (она составила от 0,8 до 3 мс). После каж -

дого предъявления испытуемый зарисовывал то, что видел, и давал сло-

весный отчет. В целом результаты подтвердили закон перцепции Лан-

ге, но с одним существенным добавлением. Оно состояло в том, что

всякая новая идея о предмете «запускает» микрогенез восприятия сна-

чала. «Некоторые лица, — пишет М.П. Никитин, — так описывают этот

момент: "Помню, что некоторое время ясно осознавал общие очерта-

ния некоторых линий, но, как только блеснула идея о предмете, сразу

забыл их"» (1905, с. 118). Та же закономерность проявилась и в дина-

мике зарисовок: сразу после возникновения идеи, даже если она была

правильной, увеличивалось количество ошибочно изображенных дета-

лей! Испытуемый говорил «птица» и рисовал птицу другого вида, чем

та, которая была на карточке. Насколько нам известно, подобные эф-

фекты никогда не перепроверялись в последующие десятилетия и лишь

совсем недавно — через 100 лет — стали предметом анализа в контексте

исследований так называемого послевнимания (см. 4.2.3).

В когнитивной психологии долго доминировало представление, что

осмысленность восприятия носит постперцептивный характер. «Прека-

тегориальными» считаются иконическая и эхоическая память. Уже в

первых экспериментах Дж. Сперлинга испытуемым предъявлялись мат-

рицы, включавшие буквы и цифры. Инструкция отбирать символы од-

ной из этих двух категорий не приводила к преимуществу частичного

отчета. Позднее Дж. Сперлинг и сотрудники (Sperling et al., 1971) прове-

ли эксперименты по определению максимальной скорости распознава-

ния. Испытуемым показывались матрицы из букв, в которых нужно

было найти и идентифицировать спрятанную цифру. Задача решалась

при фантастических условиях предъявления, когда в каждой матрице

было от 9 до 16 букв и матрицы сменялись каждые 40—50 мс. Поскольку

категоризация, по мнению авторов, может иметь место лишь после стро-

го последовательного сканирования информации из иконической памя-

ти в «буфер опознания» (подструктуру кратковременной памяти), ими

был сделан вывод о том, что распознавание одного символа может осу -

ществляться за время порядка 10 мс (80—120 символов в секунду).

225


С точки зрения сегодняшних представлений о временных характери-

стиках восприятия, к этому выводу следует отнестись с некоторым скеп-

тицизмом. Среди прочего, он не учитывает возможность очень эффек-

тивной семантической категоризации хорошо знакомой перцептивной

информации. Так, например, в работах по зрительному поиску было

неоднократно показано что искать букву (цифру) среди цифр (букв), оказывается легче, чем искать букву (цифру) в контексте других букв

(цифр). Любопытно, что эти эффекты, по-видимому, не сводятся к вы -

делению одних только сенсорных различительных признаков материа-

ла: в литературе сообщается о результатах, согласно которым искать

«букву "О"» среди цифр проще, чем искать «цифру "О"» (то есть бук-

вально тот же самый объект с точки зрения сенсорных признаков!) сре-

ди цифр (Jonides & Gleitman, 1972). Многочисленные перепроверки, проведенные за прошедшие со времени первой публикации 30 с лишним

лет, в большинстве случаев подтверждали этот поразительный результат.

Данные говорят не о вторичных, а о непосредственных эффектах

значения в восприятии. Например, когда на очень короткое время (ска-

жем, 30 мс) нам предъявляются знакомые или незнакомые символы, то

длительность предъявления первых кажется больше. Этот результат со-

храняется даже тогда, когда вводится обратная маскировка и испытуе -

мый не может сказать, что было показано в каждом конкретном случае.

Перцептивное распознавание оказывается до определенной степени

процессом уточнения не только фигуративных, но и семантических

характеристик объектов. Если начальным этапом в первом случае яв-

ляется динамическая локализация в окружающем пространстве, то во

втором — появление абстрактного представления о существовании

объекта. Нами совместно с М.С. Капицей и У. Кемпфом (Величков-

ский, 1982а; Velichkovsky, 1982) проведены эксперименты по зрительной

маскировке, показавшие, что на промежуточных этапах микрогенеза

(100—200 мс) особую роль играют общие очертания объектов28. На ос-

нове выделения общих очертаний, в частности, могут строиться быст-

рые положительные ответы в задачах сравнения конфигураций. По-ви-

димому, этим промежуточным этапам микрогенеза соответствуют и

критические моменты уточнения принадлежности объекта к той или

иной общей семантической категории.

Некоторые другие данные также говорят о том, что перцептивные

процессы могут быть, по крайней мере, столь же тесно связаны с абст-

рактной семантической информацией, как и речевые. Согласно ре-

28 Недавно (март 2004) нами совместно с Т.Г. Визель и Е.Г. Гришиной было проведено

обследование пациентки О.Б. Ядерная магнитнорезонансная томо1рафия выявила у нее

двустороннее поражение затылочно-височных областей коры (вентральный поток — см. 3.4.2), что

объясняло прозопагнозию и дислексию. Одновременно О.Б. была способна узнавать (отчасти

угадывать) отдельные предметы и буквы по их форме, но только на основе общих очертаний.

Восприятие внутренней геометрии предметов было нарушено (см. 226 также Botez, 1975).


зультатам M. Поттер (например, Potter & Faulconer, 1975), при показе

изображения молотка испытуемый гораздо быстрее называет более об-

щую семантическую категорию «инструмент», чем при показе слова

«молоток». Об этом же свидетельствуют результаты работы И. Хофф-

манна (1987). Испытуемым давалось либо возможное название катего-

рии, либо возможное название объекта, изображение которого предъяв-

лялось с переменной задержкой вслед за этим для скоростной бинарной

классификации. При этом оказалось, что в положительных пробах ответ

давался быстрее, если испытуемому вначале указывалась семантическая

категория некоторой средней степени общности (о таких категориях

промежуточного, или «базового», уровня абстрактности и их роли в ког-

нитивном развитии — см. 6.2.2). Например, если на картинке была

изображена роза, то ответ «да» давался быстрее при преднастройке «цве-

ток», чем при преднастройке «роза». Преднастройка на «растение» не

вела к такому относительному ускорению ответов.

В связи с этими данными возникают два принципиальных вопроса.

Первый состоит в том, каким образом осуществляется выделение се-

мантических признаков в восприятии. Суть второго вопроса в том, ка-

кие следствия такое выделение имеет для процессов обработки соб-

ственно фигуративных признаков.

В связи с первым вопросом мы уже отмечали, что речь идет о мик-

рогенетическом процессе, причем опирающемся скорее на глобальные, чем на локальные характеристики объектов и сцен. Если учесть, что де-

тальное предметное восприятие представляет собой относительно мед-

ленный процесс, требующий (как правило, после первоначальной про-

странственной локализации) участия фокального внимания, то «общий

смысл», очевидно, может выделяться одновременно или даже раньше, чем большинство геометрических признаков. Имеется целый ряд работ, показывающих это с помощью методики, в которой испытуемым в вы-

соком темпе последовательно предъявлялось значительное число ос-

мысленных изображений (Potter, Staub & O'Connor, 2004)29, Выявляемое

при этом время обработки (80—200 мс) соответствует промежуточным

фазам микрогенеза восприятия. Иными словами, эти промежуточные

фазы микрогенеза как бы отвечают на вопрос «На что это похоже?».

В последнее время появились самые первые модели обработки слож-

ных реалистических изображений, показывающие, как, в принципе, мо-

жет происходить столь быстрое выделение их общего семантического

содержания (Oliva & Torralba, 2001). Оказывается, для этого достаточно

использования нескольких относительно простых фильтров, работаю-

г9 В современной психологической литературе для обозначения подобного методи

ческого приема применяется буквосочетание RSVP (от англ. rapid serial visual presentation, то есть «быстрое последовательное зрительное предъявление»). Эту английскую аббре

виатуру легко запомнить, если учесть, что она идентична стандартному международному

сокращению, означающему просьбу ответить — responde s'il vous plait.

227


щих без обратной связи. Отсутствием обратных связей может объяснять-

ся высокая скорость обработки, а также то, что она оказывается возмож-

ной даже в условиях отвлечения внимания (см. 4.1.3). Работая с частот-

ным спектром изображений, не зависящим от точной пространственной

локализации и идентичности отдельных объектов, эти фильтры позволя-

ют оценивать зрительные сцены сразу по нескольким глобальным из-

мерениям «протосемантики сцен»: «естественный—искусственный»,

«угловатый—гладкий», «открытый—закрытый» и т.д. Конкретные изоб-

ражения успешно кластеризуются в координатах подобного семантичес-

кого пространства как примеры «морского берега», «городской сцены»,

«горного пейзажа» или, скажем, «интерьера дома»30.

Здесь важно еще раз подчеркнуть, что общее значение сцены может

быть выделено до детального восприятия отдельных наполняющих ее

предметов. Такая возможность быстрой семантической классификации

осмысленных сцен, по-видимому, и обуславливает особую успешность

их восприятия и запоминания (см. 5.2.1 ). Дело в том, что быстрые и пол-

ностью однонаправленные, то есть осуществляемые в режиме bottom-up, процессы глобальной семантической классификации позволяют в рам-

ках известной семантической категории (схемы, или фрейма — см. 6.3.1) осуществлять направленную проверку идентичности вероятного пред-

метного заполнения сцены. Они оптимизируют движения внимания при

зрительном поиске, обеспечивают нужное шкалирование гранулярнос-

ти внимания, позволяют предвосхитить вероятные особенности очерта-

ний предметов и их пространственной локализации. Вместе с другими

эффектами контекста, в частности, наряду с так называемыми прай-

минг-эффектами (см. 5.1.3), семантическая категоризация позволяет си-

туативно модифицировать параметры априорной «заметности» тех или

иных фрагментов сцены, существенно дополняя таким образом в пред-

метной осмысленной среде действие классических факторов перцептив-

ной организации (Torralba, 2005).

Второй поставленный нами выше вопрос имеет, прежде всего, фи-

лософскую подоплеку: если конечный «перцепт» — это продукт наших

знаний, ожиданий, умозаключений, то что же в нем от объективной

действительности? По мнению некоторых авторов, тяготеющих к фило-

софии диалектического материализма и/или к прямому реализму (его

придерживаются последователи Гибсона — см. 9.3.1), семантика присут-

ствует в объективном мире как один из его фундаментальных аспектов.

По терминологии А.Н. Леонтьева, это его «пятое измерение», наряду с

тремя пространственными и одним временным. При такой постановке

вопроса семантика не должна с необходимостью рассматриваться как

искажающий восприятие фактор. Кроме того, в когнитивных исследо-

30 Более традиционные работы по невербальной семантике (основанные на процедурах

классификации и сравнения) выявляют в зависимости от исходного набора картинок несколько

иные базовые измерения, в особенности измерение «активности», являющееся одним из трех

измерений осгудовского семантического дифференциала (см 2.2 1 и 228 61.2).


ваниях последних лет стало общепризнанным представление о суще-

ствовании не только статического, связанного со структурой семанти-

ческих категорий декларативного знания, но и процедурного знания, ко-

торое имеет действенный характер и, включаясь в процессы

познавательной активности, делает сенсорно-перцептивную обработку

и проверку гипотез более эффективной (см. 5.3.2 и 7.2.2).

Наиболее известной попыткой интеграции схематического знания

и процессов восприятия является теория перцептивного цикла Улрика

Найссера (1981), по его собственному признанию, навеянная общением

с Гибсоном. Эта теория, по сути дела, сводится к изображенному на рис.

3.19 круговому взаимодействию окружения, знания («схем») и перцеп-

тивной активности. В новейшей истории психологии роль этой теории

состояла в объединении конструктивистских представлений о восприя-

тии, как когнитивной интерпретации стимула, со взглядами сторонни-

ков Гибсона, согласно которым стимульная ситуация достаточна для

того, чтобы полностью определять восприятие. Но сегодня эта теория

представляется слишком общей (ср., например, попытку ее дальнейше-

го развития учеником Найссера Барсалу в 6.4.2). Она не дает объясне -

ния ни специфическим уровневым механизмам, вовлеченным во взаи-

модействие со средой, ни характеру обратного влияния схем и других

когнитивных факторов на наше восприятие.

ν

Направляет

Рис. 3.19. Теория перцептивного цикла Найссера.

229


Рис. 3.20. «Жена или теща?»: А. Однозначно «жена»; Б. Однозначно «теша»; В. Неодно-

значное изображение.

230

В какой степени наше ожидание увидеть что-либо влияет на содер-

жание восприятия? Вообще говоря, такое влияние неоспоримо и зафик-

сировано в авторитетных источниках: «In the night, imagining some fear, how easy is a bush supposed a bear» («А в темноте, страшилищами бредя, мы куст принять готовы за медведя» — У. Шекспир, «Сон в летнюю

ночь», перевод Лозинского). Тем не менее эксперименты выявляют бо-

лее сложную картину. Эпстейн и Рок (Epstein & Rock, 1960) попытались

однажды продемонстрировать роль ожиданий, используя варианты

классического (введенного в психологический оборот Борингом) изоб-

ражения «Жена или теща?» (рис. 3.20). Они изготовили два похожих

изображения, одно из которых всегда воспринималось как изображение

молодой женщины (Ж), а второе — старой (Т). Вначале испытуемым

предъявлялись для распознавания однозначные изображения, причем в

фиксированном порядке Ж-Т-Ж-Т и т.д. После примерно 15 таких по-

вторений за изображением «Т» неожиданно следовал показ классичес-

кой фигуры. Поскольку испытуемые ожидали теперь увидеть молодую

женщину, можно было бы предположить, что это ожидание сдвинет ба-


ланс

воспри

ятия в

сторон

у

«жены

».

Резуль

таты

показа

ли, что

первой

ре-

акцией

, как

правил

о, был

ответ

«Теща!

».

Следов

ательн

о, даже

в очень

специа

льной

ситуац

ии

амбива

лентно

го

воспри

ятия

сущест

вуют

факто-


Рис. 3.21. Осмысленный зрительный контекст сокращает количество сенсорной

информации, необходимой для узнавания объекта. Глаз при изолированном

предъявлении (А), в контексте частей лица (Б), в контексте лица (В) и в контексте

человеческого тела (Г).

ры, легко преодолевающие возможное влияние таких переменных, как ожидание31.

Обратимся еще раз к приведенной только что цитате

Шекспира. Не случайно речь идет о восприятии в ночных

условиях, когда нарушено фокальное зрение, ответственное за

восприятие деталей и идентификацию предметов (об этом говорит

и характерный для сумерек или тумана амбьентный режим

движений глаз, при котором возрастает амплитуда саккад, а

длительность фиксаций уменьшается, причем несмотря на резкое

увеличение перцептивной нагрузки — см. 3.4.2). Устранение

возможности для фокального анализа увеличивает влияние

внутренней, «эндогенной» составляющей — но, главным образом, в

отношении дополнения отсутствующей физически детальной

информации. Следующий пример иллюстрирует этот принцип

дополнительности сенсорной информации и семантического

знания. На рис. 3.21А обилие деталей позволяет легко узнать глаз.

По мере добавления осмысленного контекста (рис. 3.21 Б и В) для

этого оказывается необходимым все меньше деталей, пока всякое

графическое «упоминание» глаза вообще не становится излишним

(рис. 3.21Г). Количество сенсорных данных,

31 Таким фактором в данном случае может быть последействие (прайминг — см. 5.1.3) непосредственно предшествующей обработки, связанной с восприятием «теши» (или

«жены»), причем последействие не только восприятия идентичности фигуры, но, напри-

мер, восприятия ее размеров или ориентации, которые также различают обе интерпрета -

ции (Величковский, 1986а). Этот вопрос, безусловно, заслуживает дальнейшего экспери-

ментального анализа.

231


необходимое для узнавания какого-либо объекта, уменьшается при уве-

личении семантических сведений32.

«Общий смысл» ситуации влияет на решение многих других пер-

цептивных задач, если они имеют выраженную «эндогенную» (причем

не только когнитивную, но и эмоциональную — см. 9.4.3) составляю-

щую, как это происходит в случае целенаправленного зрительного по-

иска и обнаружения. Так, Ирвин Бидерман и его сотрудники

(Biederman, Glass & Stacy, 1973) показали в начале 1970-х годов, что на-

хождение целевого предмета в сложной предметной сцене резко затруд-

няется при нарушении ее общей простанственно-смысловой организа-

ции, даже если локальное окружение, положение и ориентация самого

предмета при этом остаются неизменными (см. также 5.1.1 и 7.2.1).

Особенно выраженным влияние семантики оказывается в случае

исследований так называемой «слепоты к изменению» {change blindness).

Эти исследования (они будут подробнее рассмотрены в следующей гла-

ве — см. 4.4.1) выявили нашу нечувствительность к изменениям пред-

метов и других визуальных особенностей наблюдаемой сцены, когда

эти изменения совпадают по времени с глобальными прерываниями

восприятия — как искусственными (отключение изображения на 50—

200 мс), так и естественными (саккады и моргания). В результате мы

можем долго внимательно смотреть на предъявляющуюся вновь и вновь

фотографию, допустим, набережной Сены, не замечая, что с каждым

показом Собор Парижской Богоматери оказывается то в левой, то в

правой части изображения.

Подобные данные, однако, большей частью получены в условиях, когда критические изменения были иррелевантны с точки зрения опыта

деятельности наблюдателей. Кроме того, разные варианты изображений

(и даже реальных событий — см. 4.4.1) не меняли общего смысла ситуа-

ции. В самое последнее время выполнено несколько работ, в которых

анализировалась способность испытуемых видеть семантически реле-

вантные изменения и подмены предметов в ситуациях игры в шахматы, наблюдения за футбольным матчем и поездкой на автомобиле по горо-

ду. Хотя эти изменения, как и раньше, вводились в моменты глобально-

го прерывания восприятия, успешность их обнаружения увеличивалась

в 3—4 раза, приближаясь к 100% (Velichkovsky et al., 2002a).

Интерпретация этих данных возможна прежде всего в рамках тео-

ретических представлений, которые подчеркивают межуровневые взаи-

32 В истории живописи всегда использовалась эта особенность восприятия, позволяющая

обходиться без точной прорисовки деталей. Начиная с работ импрессионистов, передача общего

впечатления (фр. impression), основанная на игнорировании деталей, стала одним из основных

художественных приемов. Аналогично, в современных фильмах, когда надо показать, скажем, множество охваченных паникой людей на палубе тонущего океанского лайнера, вместо актеров-

статистов используются виртуальные персонажи, в об-232 лике которых отсутствуют многие

важные при других обстоятельствах части лица и тела.


модействия процессов актуального восприятия физических характерис-

тик объектов и структур схематического, концептуального знания о

мире (см. 6.3.1 и 6.4.2). Подобные взаимодействия, очевидно, имеют

двусторонний характер — в отношении порядка вовлечения уровневых

механизмов они могут протекать как по направлению «снизу вверх», так

и по направлению «сверху вниз», причем зачастую это может происхо-

дить в одно и то же время, так что перцептивная интерпретация оказы-

вается результатом параллельно-последовательной конвергенции, осно-

ванной на учете ограничений и возможностей нескольких различных

уровней организации. Исследования последних лет свидетельствуют о

том, что одним из важнейших признаков, позволяющих дифференциро-

вать уровневые механизмы восприятия, является их избирательное вза-

имодействие с сенсомоторными процессами.

3.4. Восприятие и действие

3.4.1 Сенсомоторные основы восприятия (и наоборот)

Хотя уже в исходном варианте компьютерной метафоры познаватель-

ные процессы трактовались как активное преобразование информации, сенсорным системам оставлялась роль пассивного интерфейса — своего

рода проекционного экрана, сохраняющего в течение долей секунды

картинку физического воздействия. Благодаря теоретическим работам

Гибсона и Найссера, а также первым масштабным исследованиям целе-

направленной глазодвигательной активности, проведенным в 1960-е

годы советским биофизиком А.Л. Ярбусом (см. 2.4.2), фокус действен-

ной трактовки сдвинулся в область восприятия. Этот сдвиг был вызван

и техническими проблемами, возникшими в когнитивной роботике. До-

минирующим направлением здесь постепенно стало создание систем ак-

тивного зрения, связанных с постоянным выбором фрагментов окружения

для более углубленной обработки. Как оказалось, обработка по принци-

пу «широко и глубоко» требует слишком большого количества вычисли-

тельных ресурсов и протекает недопустимо медленно (см. 9.2.3).

Обследование окружения и выбор объектов для детальной обработки

осуществляется с помощью движений головы и тела, на которые на-

кладывается тонкий узор движений глаз. Классификация видов движений глаз

дана в таблице 3.2. Наиболее известной их разновидностью являются

неоднократно упоминавшиеся выше саккады — чрезвычайно быстрые скачки

баллистического типа, меняющие положение глаз в орбите и позволяющие

выделять фрагменты сцены для последующей фиксации. Если фиксируемый

объект движется, то глаза начинают отслеживать его в режиме динамической

фиксации с помощью гладких, следящих движений. Если при этом меняется еще

и расстояние между объектом и 233


Таблица 3.2. Разновидности движений глаз человека и приматов (по: Joos, Rutting & Veiichkovsky, 2003)

234

Название

Стимул

Результат

Скорость

Поисковые (частично произвольные) движения

Саккады

Изменения в

Обследование

Скорость до

периферии

окружения, ориенти- 800°/с, сред,

поля зрения

ровка на новые пели, частота 3—4 Гц,

или намерение

зрительный поиск

амплитуда до 60°

Вергентные

Бинокулярная

Бинокулярная

Скорость

движения

диспаратность

фиксация объектов

до 10°/с

или намерение

переменной удален-

ности от наблюдателя

Стабилизирующие (непроизвольные) движения


Следящие

движения

(smooth pursuit)

Вестибулярный

нистагм

Оптокинети

ческий нистагм

Микродвижения (непроизвольные движения во время фиксации) Дрейф

M и кросаккады

Тремор


наблюдателем, то в небольшом диапазоне удаленностей (примерно до

3 м) к отслеживанию подключаются так называемые вергентные движе-

ния, более известные как конвергенция и дивергенция. Когда наблюдатель

сам перемещается в пространстве, относительная неподвижность про-

екции окружения на сетчатку поддерживается с помощью нистагма: пилообразных движений, медленная фаза которых компенсирует соб-

ственное движение, а быстрая — возвращает глаза в исходное положе-

ние. Для полноты картины отметим, что наши глаза во время фиксации

не остаются неподвижными, а совершают мельчайшие микродвижения

нистагмоидного типа, параметры которых также описаны в таблице.

Как движения глаз «встроены» в другие виды активности? Рассмот-

рим это на примере неожиданного сильного события, скажем, падения

предмета со стола или априорно достаточно невероятного попадания

самолета в одно из соседних высотных зданий. Сначала такие внезап-

ные события затормаживают текущую активность (об этих ранних ком-

понентах ориентировочной реакции — см. 4.4.1 и 9.4.3) и запускают пере-

распределение тонуса мышц, которое приводит к движению корпуса и

головы — синергии поворота в сторону события. В ходе этого движения

генерируется одна или несколько длинных саккад, направленных в кри-

тическую область, и только потом разворачивается фокальная обработ-

ка, ведущая к идентификации события. Фокальная обработка характе-

ризуется сравнительно продолжительными фиксациями и саккадами

небольшой амплитуды. Если связанные с событием объекты продолжа-

ют перемещаться в пространстве, фокальная обработка поддерживается

следящими и вергентными (для близких расстояний) движениями глаз.

Если случившееся событие носит локальный характер, типа упавшей со

стола книги, то здесь окуломоторика тесно кооперирует с движениями

рук, как это происходит при большинстве трудовых действий и опера -

ций. Коррелятом высокоамплитудных саккад является глобальное пере-

мещение руки в пространстве. Зрительной фокальной обработке соот-

ветствуют движения кисти и пальцев, приспособленные к особенностям

формы предметов.

В этих фазах развертывания ориентировочно-исследовательской

активности легко узнать проявление работы уровней построения движе

ний H.A. Бернштейна, хотя сам он не занимался ни движениями глаз, ни

восприятием (см. 1.4.2). Речь идет о четырех описанных им уровнях —

• от А (простейшие защитные и ориентировочные реакции) до D (пред

метное действие). Не случайно нейрофизиологические механизмы уп

равления движениями глаз обнаруживают выраженную иерархическую

организацию, включающую как субкортикальные (основание мозга, средний мозг, базальные ганглии), так и кортикальные (теменные и

фронтальные) структуры. В самое последнее время был достигнут изве

стный прогресс в диагностике уровня текущей глазодвигательной ак

тивности. Эти работы демонстрируют связь движений глаз с характером

перцептивной и когнитивной обработки (см. 3.4.2 и 7.4.3).

235


О 140 230 420 S6Û 700 840 960 1,120

Длительность фиксации, мс


0 140 280 420 560 700 840 980

Длительность фиксации, мс


1,120

Рис. 3.22. Типичное распределение длительности фиксаций (А) и соответствующих ам-

плитуд саккадических движений глаз (Б).

236

Для иллюстрации возможного подхода рассмотрим отношение дли-

тельности зрительных фиксаций и амплитуды саккадических движений

глаз (Velichkovsky, 2002). Рис. 3.22А показывает типичное распределение

длительностей фиксаций водителей, проезжающих путь средней слож-

ности в городской среде. Эти фиксации включают в подобном динами-

ческом окружении также элементы отслеживания движущихся целей, поэтому они обычно более продолжительны (распределение как бы «ра-

стянуто» вправо), чем при рассматривании статичных картин или чте-

нии. На рис. 3.22Б показано отношение между длительностью фиксаций

и амплитудами саккад. Легко видеть существование трех различных сег-

ментов длительности фиксаций. Первый из них (< 90 мс) относительно

неинтересен: здесь несколько больших саккад просто не долетают до

цели, поэтому глаза останавливаются на мгновение и потом совершают

незначительное коррекционное движение.

Фиксации из второго сегмента (от 100 до примерно 300 мс) связаны

с саккадами, которые довольно велики (> 4°) — больше, чем размеры

радиуса парафовеальной области. Это означает, что такие саккады не

могут направляться сколь-нибудь детальной, или «фокальной», репре-

зентацией объектов. Поэтому эти фиксации можно рассматривать как

проявление низкоуровневого пространственного, или «амбьентного», модуса зрительного восприятия (аналогичного уровню С, или уровню

«пространственного поля» Бернштейна). Напротив, продолжительные

фиксации (более 300 мс) обычно предваряются и завершаются сравни-

тельно небольшими саккадами. Эти саккады перемещают глаза внутри

парафовеальной области, что облегчает детальное восприятие и поддер-

жание непрерывного внимания. Этот модус обследования сцены может

поэтому интерпретироваться как связанный с фокальной обработкой, по

крайней мере, того типа, которая нужна для идентификации предметов

и событий (уровень предметного восприятия D). Аналогичные сегменты

выделяются и при рассматривании сложных статичных изображений,


Рис. 3.23. Варианты фигур, восприятие которых, возможно, определяется характером

реально или потенциально осуществляемых по отношению к ним движений.

но при этом (из-за отсутствия «растягивающих» интервалы между сак-

кадами следящих движений) границы сегментов сдвинуты в область

меньших длительностей фиксаций.

Один из традиционных вопросов в исследованиях восприятия со-

стоит в том, в какой степени оно включает сенсомоторные компоненты

и, возможно, определяется ими. Накопленные на этот счет данные до-

вольно противоречивы. С одной стороны, имеется множество косвен-

ных свидетельств влияния движения глаз и локомоции на восприятие.

Об этом говорит, например, регистрация движений глаз при восприятии

многозначных изображений (см. рис. 3.7,6.3и9.3). Обычно различным

вариантам перцептивных интерпретаций в этом случае соответствуют

несколько иначе расположенные узоры фиксаций, причем изменение

характера движений глаз предшествует смене восприятия (Pomplun, Ritter & Velichkovsky, 1996). Хотя речь идет всего лишь о корреляцион-

ных зависимостях, можно предположить, что с помощью частично на-

ходящихся под произвольным контролем движений глаз мы научаемся

управлять восприятием таких изображений.

Вероятным фактором здесь является внутренняя, идеомоторная

активность, позволяющая нам предвосхищать реальные действия и

движения. Хорошим примером служат так называемые «фигуры Коп-

ферманн», показанные на рис. 3.23. В последовательности этих фигур

возрастает вероятность восприятия объемной призмы, а не плоского

изображения. Возможная причина состоит в том, что реальная призма

может быть увидена как «А» только из определенной позиции полнос-

тью обездвиженным наблюдателем. Поэтому предпочтение отдается

двумерной интерпретации. В случае варианта «Б» становится возмож-

ным двигаться относительно вертикали, и только вариант «В» снимает

всякие ограничения на движения наблюдателя33.

Последний пример возможного влияния идеомоторики на воспри-

ятие связан с восприятием походки в варианте исследования биологи-

ческого движения (см. 3.1.2). Как показывают некоторые исследования, в подобных динамических конфигурациях мы почему-то легче узнаем

себя, чем наших близких знакомых (Beardsworth & Buckner, 1978). Этот

33 Это объяснение, очевидно, применимо и к другим аналогичным объектам, рассмот

ренным нами выше (см. 3.3.1 и 9.3.2).

237


Рис. 3.24. Схематическое изображение, иллюстрирующее условия экспериментов с сим-

метричными и параллельными движениями ладоней (по: Mechner, 2003).

результат трудно понять, если исходить из предположения о сугубо сен-

сорной (афферентной) основе узнавания, ведь мы практически никогда

не видим себя со стороны. Он, однако, становится ожидаемым, если до-

пустить, что узнавание включает скрытое «проигрывание» наблюдаемых

движений.

Нельзя сказать однако, что движения односторонне определяют

характер восприятия. Имеются данные, демонстрирующие прямо об-

ратную зависимость. Франц Мехнер из Института психологических ис-

следований общества Макса Планка (Mechner, 2003) проанализировал

недавно феномен более простого выполнения движений, симметрич-

ных относительно оси тела. Так, если синхронно выполнять параллель-

ные движения пальцами или ладонью со все большей скоростью (рис.

3.24А), то довольно скоро движения сбиваются и превращаются в сим-

метричные (рис. 3.24Б). Если начать с симметричного движения, то

спонтанного перехода к параллельному движению не происходит.

Можно объяснить это симметричностью моторного оснащения тела —

иннервация гомологичных мышечных групп проще, чем иннервация

мышц, расположенных на противоположных сторонах ладони. Чтобы

проверить это традиционное моторное объяснение, автор просил своих

испытуемых повернуть одну из ладоней кверху и выполнять то же зада-

ние (3.24В). В этом случае одновременная активация гомологичных

мышц ведет к параллельному движению и можно было бы ожидать, что

именно оно будет теперь лучше выполняться при высоких скоростях.

Но предпочтительным по-прежнему оставалось визуально симметричное

движение, хотя оно и было связано теперь с совершенно другой и, ка-

залось бы, более сложной иннервацией34.

Интересны нейропсихологические данные о возможности поддержки

и частичной реабилитации нарушенных моторных функций с помощью

замены афферентации. Так, существенной компонентой локомоций яв-

ляется их ритмическая организация во времени. Соответствующие «во-

34 Можно предположить поэтому, что такие мануальные движения на самом деле пла-

нируются не в координатах тела (уровень В), а в координатах внешнего, эгоцентрически

238 воспринимаемого пространства (уровень С, по Бернштейну).

L


дители ритма», возможно, локализованы или зависят от структур базаль-

ных ганглиев. Бернштейн (1947) пытался помочь пациентам с сухоткой

спинного мозга (tabes dorsalis), подменяя ритмическую временную орга-

низацию недоступной им в полном объеме проприоцептивной инфор-

мации ритмической организацией видимого окружения в пространстве.

Согласно его сообщениям, некоторые их этих пациентов могут испыты-

вать серьезные трудности при движении по ровной, оптически гомоген-

ной поверхности, но относительно легко поднимаются по лестнице (!) —

именно потому, как полагает Бернштейн, что в последнем случае опти-

ческая информация, структурированная видом ступенек, становится

эффективным источником «зрительной кинестезии» (см. 3.1.2). Ритми-

ческая структура видимого окружения, по-видимому, как-то «перено-

сится» на последовательность двигательных актов.

Эти идеи не получили в свое время должного развития, но очень по-

хожие феномены были описаны недавно для пациентов с болезнью Пар-

кинсона. В связи с этим для улучшения ходьбы пациентов предлагается

использовать монтирующиеся на очковой оправе устройства расширен-

ной реальности (augmented reality — см. 3.3.2), позволяющие оптически

совмещать образ окружения с координатной сеткой или соответствую -

щими пространственно организованными стимулами (Riess, 1998).

В последнее время появились работы, направленные на компенса-

цию нарушений локомоций за счет привлечения механизмов социаль-

ной имитации. Японский исследователь Кори Мияке (Miyaké, личное

сообщение, октябрь 2003) в поведенческих опытах установил, что два иду-

щих рядом человека обычно начинают постепенно согласовывать ритм

своих движений (см. также более раннюю публикацию этой группы ис-

следователей — Miyaké, Miyagawa & Tamura, 2001). Чтобы использовать

этот эффект для коррекции нарушений, Мияке разработал программную

систему (виртуального робота — см. 9.2.3) под названием «Walkmate» —

«идущий приятель». Система анализирует ритм и другие особенности по-

ходки пациента и вычисляет оптимальную стратегию ее трансформации

в относительно стабильную и симметричную (в смысле движений левой

и правой ноги) динамическую структуру. Эти промежуточные ритмичес-

кие «решения» предъявляются затем пациенту в форме акустических

сигналов через наушники. Первые сообщения говорят о выраженном

стабилизирующем походку эффекте использования подобного элект-

ронного спарринг-партнера, в частности, у пациентов с болезнью Пар-

кинсона. Конечно, и эти результаты еще должны получить независимую

оценку с точки зрения надежности наблюдаемых эффектов.

Возвращаясь к общему вопросу о связи восприятия и моторики, мы

хотели бы теперь рассмотреть некоторые новые данные, свидетельству-

ющие о возможности совершенно неожиданного ответа на этот вопрос.

Речь идет о группе экспериментов, в которых впервые была предприня-

та попытка сравнить параметры восприятия объектов, как они отража-

ются в нашем сознании, с тем, как они реконструируются по косвенным

поведенческим признакам выполняемых нами двигательных актов

(Milner & Goodale, 1995). Так, в целом ряде исследований последних лет

239


изучались особенности движений схватывания элементов конфигура-

ций типа упоминавшейся выше фигуры Мюллера-Лайера (см. 2.3.2).

При рассматривании этой фигуры (и других конфигураций, вызываю-

щих так называемые оптико-геометрические иллюзии) возникает отчет-

ливое восприятие различия физически равных элементов. Можно было

бы ожидать, что это иллюзорное восприятие будет определять и особен-

ности сенсомоторной активности. Видеорегистрация схватывания цен-

тральных отрезков фигуры Мюллера-Лайера показала, однако, что рас-

стояние между пальцами приближающейся к фигуре кисти не зависит

от иллюзорной оценки и оказывается одинаковым. В одно и то же вре-

мя наше зрительное восприятие информирует сознание о различии от-

резков, а моторику — об их идентичности!

Аналогичная диссоциация была обнаружена в работах американ-

ского психолога Дэниса Проффитта и его коллег (например, Creem & Proffitt, 1999). Проффитт исследовал субъективные оценки крутизны

склона холмов (в изобилии встречающихся на юге штата Вирджиния, где он работает). Обычно, пытаясь «на глаз» определить угол наклона

поверхности холма, мы переоцениваем его как минимум в 1,5—2 раза.

Эта тенденция дополнительно усиливается, когда оценки делаются в

состоянии выраженного утомления, например, сразу после многокило-

метрового забега. Проффитт показал, что можно получить значительно

более адекватные оценки, причем совершенно не зависящие от субъек-

тивного состояния, если попросить испытуемых «на глаз» (но без зри-

тельного контроля самих движений) установить рукой или ногой под-

вижную платформу в положение, примерно равное по наклону

поверхности холма.

Наиболее неожиданный результат этих замечательных своей про-

стотой экспериментов состоял в том, что адекватность и стабильность

сенсомоторных оценок сохранялась лишь до тех пор, пока испытуемые

непосредственно смотрели на холм. Достаточно было попросить их-по-

вернуться к холму спиной или на 5—10 секунд закрыть глаза, как и эти

оценки начинали приобретать привычные утрированные формы. Таким

образом, «восприятие для действия», по-видимому, не имеет собствен-

ной памяти и в случае прерываний вынуждено опираться на данные

имеющего доступ к памяти «восприятия для познания». Параметры

восприятия, выявляемые при выполнении действий, тем самым, ско-

рее соответствуют представлениям Гибсона и его последователей о

прямом, не опосредованном знаниями и мышлением характере пер-

цептивного отражения, тогда как более созерцательное «восприятие

для познания» — с его зависимостью от фокального внимания, памя-

ти и субъективных состояний сознания — лучше интерпретируется в

рамках представлений о перцептивном образе как внутреннем когни-

тивном конструкте (см. 9.3.3).

240


3.4.2 Уровни восприятия

В этой главе нами уже упоминалось множество разновидностей сен-

сорно-перцептивных процессов, начиная с различных модальностей и

субмодальностей. Некоторые из использовавшихся различений имели

характер частично коррелирующих между собой дихотомических клас-

сификаций большей или меньшей степени общности. По сегодняш-

ний день в этих данных остается много неясных деталей, причем даже в

знаниях об анатомической организации, казалось бы, вдоль и поперек

изученной зрительной системы человека. Одним из наиболее удачных, на наш взгляд, является различение амбьентной и фокальной обработки

(см. 3.4.1). Это различение близко другим попыткам выделения двух

уровней восприятия, таким как этапы локализации и идентификации, и несколько более специфично, чем классическое описание предвнима-

тельной и внимательной фаз обработки, например, в «Когнитивной

психологии» Найссера (см. 2.2.2). Оно может быть использовано для

описания не только зрительного, но и как минимум слухового восприя-

тия (Scott, 2005).

Остановимся на этих понятиях и стоящих за ними процессах под-

робнее. Под «амбьентной обработкой» понимаются процессы глобаль-

ной ориентации в пространстве и локализации объектов. По-видимому, такой характер имеет вся субкортикальная зрительная обработка, так как

ограниченное количество нейронов не позволяет решать более сложную

задачу идентификации объектов. Эти данные подтверждают предполо-

жение Бернштейна о том, что примитивные формы восприятия про-

странственного окружения связаны с субкортикальными структурами, в

частности, базааьными ганглиями (стриатумом). Но перцептивная пере-

работка пространственной информации существенна и для коры, где в

этом отношении главным «специалистом» являются заднетеменные

структуры (или так называемый «дорзальный поток» — см. 3.4.1 ). Эти же

структуры вместе с премоторными отделами коры участвуют в реализа-

ции того, что было названо выше восприятием для действия35.

Как мы только что видели, у восприятия, непосредственно вклю-

ченного в действие, возможно, нет памяти в привычном смысле слова —

оно функционирует в режиме «здесь и теперь»36. Иными словами, хотя

35 Кроме того, накапливаются данные, что именно эти теменные структуры преиму

щественно являются целью так называемых магноцеллулярных (см. 3.2.3) каналов, по

зволяющих сравнительно быстро передавать зрительную сенсорную информацию о круп

ных движущихся объектах (Le et al., 2002)

36 Упоминание памяти «в традиционном смысле слова» обусловлено тем, что в послед

ние годы обнаружено значительное число эффектов так называемой имплицитной памя

ти, проявляющейся косвенно, по изменению параметров перцептивных и сенсомотор-

ных процессов. Отличие традиционной, эксплицитной памяти и имплицитного запоми

нания будет подробно рассмотрено нами в одной из следующих глав (см. 5.1.3). Процес

сы имплицитного запоминания лежат в основе многих форм перцептивного научения, в „ . .

частности, связанного с адаптацией к сенсорным искажениям (см. 3.4.3). Имплицитное


эти перцептивные процессы требуют определенного времени для их ре-

ализации и точного тайминга, функционально они осуществляются как

бы в «постоянном настоящем». Восприятие стабильного простран-

ственного окружения также не связано с существованием сколько-ни-

будь детального, удерживаемого в памяти образа объектов (см. 3.1.1).

Вместо этого есть очень быстрый, требующий менее 100 мс процесс ло-

кализации самих объектов. Такое отсутствие опоры на память можно

объяснить двояко. С функциональной точки зрения «внешний мир —

лучшая модель самого себя» (см. 9.3.2). С точки зрения нейроанатоми-

ческих связей, перцептивная обработка в дорзальном потоке осуществ-

ляется в структурах, удаленных от механизмов, обеспечивающих эксп-

лицитное запоминание, то есть от височных долей и расположенного

непосредственно под ними гиппокампа (см. 5.3.2).

Иначе обстоит дело с процессами фокальной, внимательной обра-

ботки, ведущими к детальному восприятию и идентификации предме-

тов. Эти процессы вовлекают в основном регионы височных долей, рас-

положенные ниже и несколько спереди от теменных долей коры. Этот

«вентральный поток» переработки информации, с одной стороны, контактирует с гиппокампом и его окружением, а с другой — со струк-

турами, обеспечивающими восприятие и порождение речи (см. 7.1.1).

Перцептивная обработка опирается здесь не только на сенсорную ин-

формацию, но и на семантическую память и одновременно сама служит

основой для формирования фиксируемых в памяти репрезентаций от-

дельных ситуаций и эпизодов. Таким образом, вентральный поток ока-

зывается идеальным субстратом для того, что было названо выше «вос-

приятие для познания». Основные признаки двух зрительных систем

приведены в табл. 3.3. Аналогичное разделение, как отмечалось, может

быть проведено сегодня также по отношению к подсистемам слухового

восприятия.

О связях височных долей с когнитивными механизмами говорят

нарушения, возникающие при их поражениях, среди которых, наряду с

апперцептивной агнозией (агнозия на форму или объектная агнозия — на-

рушение узнавания предметов), встречаются также ассоциативная агнозия

(неспособность семантически категоризовать предмет, форма которого, судя по зарисовкам, воспринимается), оптическая афазия (неспособность

назвать предмет при сохранности практического знания о его примене-

нии) и категориально-специфическая агнозия. В последнем случае речь

запоминание характерно также для аффективной информации (см. 5.3.2). Исследования

восприятия боли свидетельствуют о том, что и в этом случае оценки интенсивности ощущений не

опираются на процессы суммирования во времени. Хирургическая операция, продолжавшаяся

лишь 6 минут, может, быть оценена как более болезненная, чем операция, занявшая 66 минут, если некоторое одиночное пиковое состояние боли в первом случае оказалось выше, чем

каждый из нескольких пиковых состояний и в целом более 242 высокий болевой фон во

втором (Kahneman et al., 1993).


Таблица 3.3. Две зрительные системы — перечень контрастирующих признаков (по:

\felichkovskyetal., 2005)

Зрительная система

Фокальная

Амбьентная

Структуры коры

Вентральный поток Дорзальный поток

Функция

Что

Где/Как

Включенность в движение

Меньше

Больше

Осознание/Память

Больше

Меньше или

отсутствует

Временные свойства

Медленая

Быстрая

Чувствительность к освещению

Высокая

Низкая

Пространственное разрешение

Высокое

Низкое

идет о нарушениях узнавания объектов, входящих в определенную се-

мантическую категорию — инструментов, животных или хорошо знако-

мых лиц. Подобные нарушения возникают при повреждении разных

участков нижневисочных отделов коры.

Следует отметить, что некоторые из этих, связанных с поражениями

височных долей, нарушений предметного восприятия частично

компенсируются в ходе осуществляемых с ними действий. Наблюдения

за пациентами с агнозией на форму показывают, что иногда они могут

демонстрировать рудиментарное восприятие формы в ходе практических

манипуляций с предметами. Так, при инструкции взять предмет, форму

которого пациентка не в состоянии определить, она, тем не менее, может

иногда правильно адаптировать пальцы подводимой к предмету руки

(Milner & Goodale, 1995). Такое различение формы (или, скорее, общих

очертаний), однако, оказывается ограниченным, не позволяющим

учитывать внутреннюю геометрию предмета (Dijkerman, Milner & Carey, 1998). Этот вопрос продолжает в настоящее время дискутироваться, так

как теменные области, безусловно, в основном специализированы на

обследовании пространственного окружения и локализации объектов. В

особенности структуры, расположенные в их верхних медианных зонах

(близких к продольной борозде, разделяющей левое и правое полушарие), демонстрируют поданным функционального картирования мозга

повышенную активацию при широком, «амбьентном» обследовании

окружения. Селективное — фокальное — внимание к дета-. лям, цвету и

форме предметов вызывает подавление такой активации (Raichle, 1998).

243


Анализ случаев агнозии на форму показывает, что нарушения выс-

ших форм восприятия оставляют относительно сохранными более эле-

ментарные процессы пространственного восприятия. Интересно, что

обратное скорее неверно — поражения затылочных долей часто ведут к

массивным нарушениям восприятия формы и узнавания. Эти наруше-

ния известны в нейропсихологической литературе как симулътаноагно- '

зия и синдром Балинта11. В всех этих случаях пациенты не могут интег-

рировать отдельные детали в целостный образ и неспособны увидеть

более одного объекта в относительно простой их комбинации (по прин-

ципу «либо серп, либо молот» при восприятии старого советского герба, включавшего изображения серпа и молота). Типичны, впрочем, как раз

попытки угадать по отдельным деталям целое — пациент видит

круглые дуги рукояток ножниц и заявляет, что видит очки. Видимый

мир как бы распадается на отдельные детали. А.Р. Лурия оставил клас-

сическое описание этих нарушений в эссе о «человеке с раздробленным

миром», а один из наиболее ярких его последователей, американский

нейропсихолог Оливер Закс описал в своих работах «человека, спутав-

шего свою жену со шляпой» (проблемы этого пациента, правда, ослож-

нялись также выраженной прозопагнозией, то есть нарушенным узнава-

нием лиц — см. 3.3.1) .

Приведенные данные говорят об уровневых взаимоотношениях меж-

ду механизмами восприятия пространственного положения (уровень С) и восприятия предметов (уровень D). Подобные взаимоотношения на-

блюдаются при восприятии событий, когда развертывание познаватель-

ной активности осуществляется в режиме «снизу вверх». В этих случаях

говорят также об использовании непроизвольного внимания (см. 4.4.1). Но

вовлечение механизмов восприятия в работу часто происходит в проти-

воположном направлении, так сказать «сверху вниз» (или в порядке «об-

ратной иерархии», reverse hierarchy — Hochstein & Ahissar, 2002). Это ти-

пично для задач активного поиска, связанных, как принято говорить в

психологии, с использованием произвольного внимания (см. 4.4.2). В чис-

то временном аспекте работа с информацией об индивидуальном пред-

мете (скажем, «будильник?») может предшествовать тогда процессам

пространственной локализации («на ночном столике»). Пространствен-

ный поиск может легко управляться и абстрактной семантической ин-

формацией более высокого уровня Ε (например, при поиске «посуды»), а даже иметь ситуативно-творческий характер, включающий элементы

мышления (уровень F — см. 8.4.3). Так, пытаясь найти «то, что можно по-

ложить под проектор», можно значительно облегчить себе задачу, если

37 У полностью здоровых людей резкое сужение размеров функционального поля зрения, или

феномен туннельного зрения, наблюдается при высокой степени эмоционального стресса.

Возможно, туннельное зрение объясняется связью дорзальной системы коры (и, следовательно, амбьентного восприятия) с базальными ганглиями, участвующими в 244 регуляции эмоций

и стресса и крайне чувствительными к ним (см. 9.4.3).


догадаться, что любая достаточно толстая и раскрытая соответствующим

образом книга легко послужит такой подставкой.

Различение уровней восприятия имеет большое практическое зна-

чение и за пределами нейропсихологии. Поскольку в условиях слабой

освещенности избирательно затрудняется идентификация предметов и

событий, тогда как широкое амбьентное восприятие, связанное с ори-

ентацией в пространстве и управлением собственными движениями, может оставаться относительно сохранным, у водителей возникает

опасная иллюзия отсутствия каких-либо существенных изменений спо-

собности управлять автомобилем в сумерках и скорость движения обыч-

но не снижается. Если при этом внезапно возникает задана идентифика-

ции — тени, припаркованной машины или пешехода, водитель может не

справиться с ее решением. Число аварий со смертельным исходом в су-

мерках примерно в 4 раза больше, чем при дневном освещении. Харак-

терно, что в этих условиях примерно 25% водителей, только что сбив-

ших пешехода, утверждают, что вообще никого на дороге не видели38.

Разделение двух уровней (или модусов) зрительной переработки инфор-

мации справедливо рассматривается в прикладной психологии как

«скрытый фактор-убийца», ответственный за высокий процент серьез-

ных аварий в ночное время (Leibowitz, 1996).

В самое последнее время появились новые возможности лаборатор-

ного исследования восприятия и поведенческих ответов на внезапную

опасность. Этот вопрос имеет давнюю историю. На заре научной психо-

логии Уильям Джеймс иллюстрировал восприятие опасности случаем

внезапной встречи с медведем в лесу. Примерно в том же плане, но уже

экспериментально один из основателей современной когнитивной ней-

ропсихологии Дональд Хэбб исследовал реагирование высших приматов

на змею. Конечно, в современном урбанизированном мире эти приме-

ры носят скорее воображаемый характер. Большинство угрожающих нам

опасностей имеют техногенное происхождение, и среди них выделяют-

ся те, которые возникают при автомобильном движении. Достаточно

сказать, что только на дорогах России ежегодно гибнет население сред-

него по величине города, а США потеряли в автодорожных катастрофах

больше людей, чем во всех войнах своей истории.

Для того чтобы экспериментально изучать поведение человека в си-

туации опасности, нужно найти некоторый компромисс между вообра-

жением и реальностью. Таким компромиссом является упоминавшаяся

выше технология виртуальной реальности. В одном из экспериментов мы

38 Надо сказать, что имеются два других фактора, вносящих вклад в эту статистику.

Прежде всего это утомление и сонливость, максимальные в предутренние часы (время, называемое в голландском языке «собачей вахтой»). Еще одна причина связана с мета-

когнитивными процессами (см. 8.1.1). Пешеход на ночной дороге обычно лучше адаптиро

ван к темноте, чем водитель, полноценной зрительной адаптации которого препятствует

подсветка приборов и яркая зона освещенности перед машиной. Тем не менее пешеходы, по-видимому, полагают, что если они отчетливо видят движущийся автомобиль, то, по

крайней мере, столь же отчетливо их должен видеть и водитель.

245


246


Рис. 3.25. Две потенциально опасные ситуации в экспериментах с поездками по вирту альному

городу А Перекресток со светофором, Б Пешеход на краю дороги (по" Velichkovsky et al, 2002b).

создали в нашей лаборатории условия, при которых можно было дли тельное

время «ездить» при дневном освещении по довольно реалистическому

виртуальному городу, время от времени попадая в различные непростые

ситуации. Рис. 3.25 показывает два потенциально опасных эпизода —

приближение к перекрестку со светофором (А) и пешехода, стоящего на краю

дороги (Б). Каждая из подобных потенциальных опасностей могла внезапно

превратиться в непосредственную угрозу, когда у самого перекрестка зеленый

свет менялся на красный или же пешеход начинал быстро переходить дорогу.

Кроме таких опасных событий, зрительное окружение испытуемых постоянно

изменялось: в зависимости от скорости (то есть от нажатия ногой на

соответствующую педаль) усиливалось или замедлялось оптическое «разбегание»

видимой панорамы, по дорогам ездили другие автомобили (иногда по той же

полосе," но на приличном расстоянии), а другие пешеходы двигались по

пешеходным дорожкам независимо от дорожной ситуации.

Вся эта «жизнь» находилась под контролем нескольких связанных между

собой компьютеров. Более того, миниатюрные телекамеры с высокой скоростью

и точностью непрерывно регистрировали движения головы и глаз водителя. Нас

интересовало, как водитель и его глаза реагируют на оба класса опасных

событий. Следующий вопрос состоял в том, насколько стабильными эти реакции

остаются во времени. В самом деле, после классических работ психофизиолога

E.H. Соколова (подробно изучившего ориентировочный рефлекс, возникающий в

ответ на неожиданное изменение ситуации — см. 4.4.1) хорошо известно, что

многие реакции организма, связанные с ориентировкой в окружении, могут

постепенно ослабевать и даже практически полностью угасать.

Чтобы ответить на эти вопросы, мы попросили 12 опытных водителей в

течение 5 последовательных недель «ездить» по одному и тому же виртуальному

маршруту. «Статические» компоненты окружения при этом оставались

неизменными, все динамические события были более или менее случайными.

Каждая такая поездка продолжалась примерно


- 4 - 3 - 2 - 1 0


2 3 4 5


- 4 - 3 - 2 - 1 0 1 2 3 4 5

Рис. 3.26. Изменение продолжительности зрительных фиксаций до, в момент и после

возникновения опасного события в случаях успешного реагирования А. Красный свет

светофора, Б Переходящий улицу пешеход (по. Velichkovsky et al., 2002b).

40 мин. Рис. 3.26 показывает динамику продолжительности зрительных

фиксаций непосредственно до (4 фиксации), в момент (эта фиксация

обозначена «0») и сразу после критического события во всех тех случа-

ях, когда водители успешно тормозили или объезжали (эпизоды с пе-

шеходом) опасность. Три горизонтальные линии соответствуют рефе-

рентным (baseline) порогам 5, 50 и 95% средних продолжительностей

фиксаций на различных участках поездок, не содержавших опасные

эпизоды. Легко видеть, что оба класса критических событий вызывают

мощную и единообразную реакцию удлинения фиксации, причем эта

реакция совершенно не угасает со временем. Относительно продол-

жительные фиксации после события (от +1 до +3) коррелируют с произ-

вольными движениями, в данном случае нажатием на педаль торможения.

Особенно интересны те чрезвычайно редкие случаи (< 1%), когда во -

дители не успевают отреагировать на острую опасность, пересекая пере-

кресток на красный свет (N = 12; рис. 3.27А) или проезжая сквозь иду-

щего пешехода (N = 9; рис. 3.27Б). Эти ошибки не могут быть объяснены

недостатком времени на принятие решения, так как скорость обычно

была даже несколько ниже нормативных (и достаточных) 50 км/час.

Нельзя их объяснить и различиями оптических условий — на самом

деле, совершая ошибки, водители часто прямо смотрели на светофор

или на пешехода. Поскольку число таких наблюдений было столь незна-

чительным, традиционный статистический анализ был невозможен. Од-

нако его вполне заменяет прямое сравнение с референтными пороговы -

ми значениями: продолжительность фиксаций в момент опасности явно

превышает порог 95%, особенно для более драматического эпизода с

пешеходом. Единственное реальное отличие по сравнению с данными, когда водители правильно реагировали на опасность, состоит в том, что

при ошибочных ответах критическому событию предшествуют две-три

короткие фиксации, продолжительность которых оказывается на уровне

или ниже порога 5%.

247


- 4 - 3 - 2 - 1 0 1 2 3 4 5


- 4 - 3 - 2 - 1 0 1 2 3 4 5

248

Рис. 3.27. Продолжительность фиксаций до, в момент и после возникновения опасного

события в случаях совершения ошибки:'А. Проезд перекрестка на красный свет; Б. На-

езд на пешехода (по: Velichkovsky et al., 2002b).


П

оциируются с ошибками? Для ответа на этот вопрос нужно

о

вернуться к рассмотренным выше данным о возможной связи между

ч

длительностью фиксации и уровнем обработки (см. 3.4.1).

е

Фиксации, непосредственно предшествующие ошибкам, имеют дли-

м

тельность порядка 200 мс и, следовательно, принадлежат сегменту ам-

у

бьентного восприятия. В случае адекватных реакций фиксации перед

э

критическим событием с их средней длительностью около 400 мс сви-

т

детельствуют о фокальном, или внимательном, анализе ситуации. При-

и

чина ошибок состоит, видимо, именно в переключении с фокальной на

н

преимущественно амбьентную обработку. Такие переключения, могут

е

кратковременно наблюдаться и при рассматривании картин Рембран-

п

дта, но в условиях дорожного движения они дополнительно провоци-

о

руются постоянными изменениями видимого окружения — появлением

с

новых объектов, изменением их взаимного положения и т.д. Водители не

р

успевают своевременно идентифицировать опасность, поскольку крити-

е

ческие события случаются во время перцептивной обработки, задачей

д

которой является нечто другое, прежде всего общая пространственная

с

ориентация. Эти новые данные позволяют надеяться на возможность

т

ранней диагностики эпизодов с высокой вероятностью ошибки и на

в

ее использование для адаптивной технической поддержки водителя

е

(см. 7.4.3).

н

н

о

п

р

е

д

ш

е

с

т

в

у

ю

щ

и

е

о

п

а

с

н

о

м

у

с

о

б

ы

т

и

ю

ф

и

к

с

а

ц

и

и

а

с

с


3.4.3 Развитие и специализация восприятия

Исследования раннего онтогенеза восприятия относятся к числу наи-

более увлекательных глав экспериментальной психологии, нейрофи-

зиологии и философии. Длительное время именно философские пози-

ции определяли характер ведущихся по этой проблеме дискуссий.

Эмпирицисты, прежде всего Джордж Беркли, выдвинули тезис о пол-

ной неорганизованности ранних сенсорных впечатлений младенца, которые упорядочиваются только в ходе их ассоциации с моторными

ощущениями. Эта точка зрения особенно сильно повлияла на психо-

логию. В 19-м веке ее разделяли Гельмгольц и Джеймс, который писал, что окружающий мир представляет собой для новорожденного «blooming boozing confusion» (читатели, знающие английский язык, могут попы-

таться перевести это замечательное определение сами). Жан Пиаже —

крупнейший специалист прошедшего столетия в области психологии

развития — также по сути дела солидаризировался с данной точкой зре-

ния. Он, в частности, высказал предположение, что до опыта двигатель-

ных манипуляций с предметами у младенца нет их восприятия как не -

которых объективных, независимых от него сущностей.

Во всех этих пунктах противоположной (и первоначально столь же

малодоказательной) точки зрения придерживались представители на-

правлений, тяготеющих к кантианскому рационализму (гештальтпсихо-

логия) и к прямому реализму (экологический подход Гибсона). Фило-

софским основанием для отрицания роли эмпирического, в частности

двигательного, опыта в процессах восприятия были взгляды Канта на

априорный, то есть существующий до всякого опыта характер наиболее

общих категорий нашего рассудка, таких как пространство и время (см.

1.1.3). Когнитивные исследования восприятия впервые позволили про-

верить справедливость этих взглядов на природу ранних перцептивных

достижений.

При проведении подобных исследований приходится целиком

опираться на косвенные, поведенческие и физиологические индикато-

ры восприятия. Большое значение имеют также сравнительные, в том

числе и нейрофизиологические эксперименты на животных. Все эти

источники говорят о том, что сенсорные возможности новорожденного

сильно редуцированы — очень низка острота слуха и зрения, нет вос-

приятия цвета, нет и достаточной бинокулярной координации, которая

развивается в течение первых 6 недель жизни39. Наконец, предельно ог-

раниченными длительное время остаются сенсомоторные возможности, 39 Тем не менее, по-видимому, возможна очень ранняя, в первые недели после рожде

ния, имитация сенсомоторного поведения другого типа высовывания языка в ответ на

многочисленные показы языка взрослым. Считается, что в основе этой имитации может

лежать активность зеркальных нейронов, расположенных в нижних отделах премоторной

коры (см. 2.4.3). Эти результаты, как и вообще все результаты, полученные в исследова

ниях с младенцами, требуют тщательной перепроверки.

249


так что, например, устойчивое схватывание предмета наблюдается на-

чиная примерно с 4 месяцев. Вместе с тем, экспериментальные данные

отнюдь не подтверждают тезис о полной неорганизованности самых

первых восприятий. Напротив, вырисовывающаяся картина свидетель-

ствует о поразительной перцептивной компетентности младенца уже в

первые дни и недели жизни, особенно в отношении интермодального

восприятия пространственного положения объектов.

В одном из экспериментов Джером Брунер и Барбара Козловска по-

казывали младенцам в возрасте 3 недель на различном расстоянии яркие

цветные предметы, которые отличались размером. Хотя в этом возрасте

устойчивое схватывание объекта еще невозможно, исследователи обна-

ружили повышенную моторную активность в плечевом поясе при

предъявлении именно тех предметов, размеры и удаленность которых

позволяли бы их схватить тремя месяцами позже. В другой известной

работе был проведен анализ того, как младенцы этого же возраста реа-

гируют на совпадающую и на противоречивую интермодальную инфор-

мацию о пространственном положении. Если при приближении лица

матери младенец слышал ее голос в совершенно другом направлении, это приводило к изменению обычно положительной эмоциональной ре-

акции, о чем можно было судить по учащению ритма сердцебиений.

Ученик Гибсона Томас Бауэр (1981) провел эксперименты, в которых

попытался прямо проверить предположение Пиаже о первоначальном

солипсизме восприятия младенца. В этой работе ребенку в возрасте до 4

месяцев показывалась яркая игрушка. После того как становилось ясно, что игрушка замечена и вызвала интерес, она на глазах у малыша поме-

щалась за стоящий перед ним непрозрачный экран. Исходный феномен, описанный Пиаже, состоит в том, что при этом младенец теряет инте-

рес к игрушке и не предпринимает попыток ее достать. Это наблюдение, конечно, может говорить о том, что предмет, исчезающий из поля зре-

ния младенца, перестает для него существовать. Возможными остаются, однако, и другие объяснения, например, что поведение ребенка обуслов-

лено слабостью его сенсомоторных возможностей, а не отсутствием зна-

ния о постоянстве существования предмета. Поэтому Бауэр продолжил

эксперимент. Через короткий интервал после исчезновения игрушки

(интервал был коротким, чтобы не тестировать память вместо восприя-

тия) экран поднимался и ребенок мог видеть либо игрушку, либо пустое

место. Если бы ребенок не знал о продолжении существования предме-

та вне его восприятия, появление игрушки должно было бы вызвать у

него реакцию удивления. Если же предметы субъективно существуют

независимо от актуального восприятия, то удивление должно было бы

вызвать отсутствие игрушки за экраном. Именно этот последний резуль-

тат и был получен в эксперименте40.

40 В качестве показателей удивления в этих и аналогичных экспериментах использовались

психофизиологические признаки ориентировочной реакции, которая будет рассмот-250 рена в

следующей главе (см. 4.4.1).


финиш

старт

старт

Рис. 3.28. Траектории движений глаз младенца при рассматривании лица: А. Первые 2—3

недели жизни; Б. От 4 недель и старше.

Таким образом, многое в восприятии представляется врожденным, причем в плане самых общих категорий, таких как интермодальное про-

странство и постоянство существования предметов. Чувствительность к

нюансам в пространственной области сочетается со слабостью в вос-

приятии формы. В самом деле, регистрация движений глаз показывает, что в первые недели жизни младенец фиксирует лишь наиболее замет-

ные элементы внешних очертаний предметов и лиц (рис. 3.28). Поэтому

предмет, положенный на другой предмет, несколько больших размеров

перестает им восприниматься41. Даже когда к концу первого месяца

жизни младенец начинает фиксировать внутренние детали обращенно-

го к нему лица, его интерес привлекают прежде всего глаза — независи-

мо от того, сколько глаз находится на лице и как они распределены по

его поверхности. Это заставляет сделать вывод, что описанная в преды-

дущих разделах этой главы дорзальная система восприятия (уровень С, без его моторных компонентов) в большей степени готова к функцио-

41 Близкие наблюдения многократно описаны в нейропсихологической литературе и в

исследованиях поведения приматов с удаленной зрительной корой. Поэтому не исклю-

чено, что речь идет о субкортикальных эффектах. Интересно, что фактически они реали-

зуют правило, согласно которому «в одном месте пространства в данный момент времени

может находиться только один предмет». Дальнейшее уточнение этого правила к концу

первого — началу второго года жизни связано в разных культурах с использованием игру-

шек «матрешечного типа», когда из одного предмета внезапно появляется другой (Бауэр, 1981).

251


нированию к моменту рождения, чем вентральная система (уровень D), которая дозревает и, возможно, отчасти формируется в течение первого

полугодия жизни (см. 9.4.2).

Еще один аргумент против моторных теорий развития восприятия

связан с наблюдениями за развитием детей с серьезными врожденны-

ми аномалиями опорно-двигательного аппарата. При условии полно-

ценной социальной поддержки, их перцептивное и интеллектуальное

развитие не обнаруживает никаких выраженных отклонений от нор,мы.

По-видимому, невозможность осуществлять собственные движения мо-

жет быть компенсирована выполнением совместных действий с други-

ми людьми. При такой широкой трактовке можно сохранить пред -

ставление о том, что перцептивное развитие происходит в русле

осуществляемой активности, которая «проявляет» и усиливает су-

ществующие задатки, но, правда, тем самым иногда ограничивает их

спектр. В главе, посвященной речи (см. 7.1.1), будут рассмотрены дан-

ные о восприятии и произнесении фонем. Эти данные свидетельствуют

о том, что специфическое языковое окружение ведет к исчезновению

первоначально присутствовавшего различения некоторых речевых зву-

ков. Так, столь важные для европейцев различия фонем /р/ и /л/ не яв-

ляются смыслоразличительными в японском языке. Поэтому взрослые

носители этого языка не способны к их дифференциации ни при про-

изнесении, ни при узнавании.

Первые недели и месяцы жизни являются критическим периодом в

развитии восприятия, когда формируются его основные нейрофизиоло-

гические механизмы. Однако пластичность восприятия сохраняется на

годы и десятилетия, о чем свидетельствуют эксперименты на адаптацию

к сенсорным искажениям. Обычно в этих экспериментах, начало кото-

рым положил в конце 19-го века один из американских учеников Вунд-

та Джордж Стрэттон, испытуемые должны были в течение более или

менее длительного времени носить специальные очки, или призмы, ме-

няющие отображение видимого окружения на сетчатку. Даже наиболее

радикальные из таких искажений, переворачивающие ретинальное

изображение на 180°, как правило, сопровождаются восстановлением

двигательных координации и практически нормального восприятия че-

рез несколько недель после начала ношения призм.

Адаптация к сенсорным искажениям, по-видимому, осуществляется

прежде всего в рамках той заднетеменно-премоторной подсистемы вос-

приятия, которая была названа выше «восприятием для действия». Раз-

нообразные исследования этого рода, в том числе с животными, демон-

стрируют важную роль сенсомоторной активности в возникновении

наблюдаемых адаптивных изменений (Held & Hein, 1963). Однако в от-

личие от опытов с животными, где собственная моторная активность в

сочетании с вызывающими ее сенсорными изменениями оказывается

необходимым условием адаптации, эксперименты с людьми выявили

252


еще один возможный подход, ведущий к коррекции сенсорных искаже-

ний даже при собственной моторной пассивности испытуемого. Для

этого испытуемый, похоже, может использовать речь, управляя своими

перемещениями в пространстве при помощи другого человека. В соот-

ветствии с данными о раннем онтогенезе мы можем предположить, что

не только моторные акты сами по себе, но и в особенности жтенцио-

нальные, в том числе речевые действия (см. 7.1.2), выполнение которых

может быть поддержано другими лицами, существенны для становления

и перестройки перцептивных механизмов42.

Интерес представляют и другие результаты, полученные в исследова-

ниях адаптации к оптическим искажениям. К ним относится, в частно-

сти, определенная последовательность наблюдаемых коррекций. Эти

«стадии» особенно заметны при значительных искажениях типа инвер-

сии ретинального изображения. Как правило, самые первые признаки

положительных изменений возникают при локомоциях и выполнении

действий с предметами. Затем постепенно «подтягиваются» особеннос-

ти феноменального восприятия. При этом учитывается и семантическая

информация — свечка, видимая сначала в перевернутом положении, вдруг воспринимается правильно, если ее поджигают и пламя начинает

указывать направление «вверх»; точно так же «переворачивается«· чаш-

ка, в которую начинают наливать воду, и т.п. (O'Reagan & Noë, 2001). В

течение длительного времени после, казалось бы, наступившей адапта-

ции внимательный интроспективный анализ ведет к выводу об инверти-

рованное™ восприятия. Внезапные рецидивы искажений также вполне

возможны на этих поздних стадиях адаптации, причем часто они связа-

ны с восприятием фрагментов символьной информации, таких как назва-

ния газет, вывески и номера автомобилей. Когда в конце концов иска-

жающие восприятие оптические устройства снимаются, видимое

окружение снова начинает казаться дезориентированным, но реадапта-

ция происходит значительно быстрее.

Эти наблюдения привели к ряду работ, направленных на выявление

особенностей памяти и научения, лежащих в основе адаптации к сен -

сорным искажениям. В этих экспериментах испытуемые должны были

время от времени снимать искажающие линзы. Продолжительность ин-

тервалов с линзами и без оных варьировалась, а прогресс адаптации из-

мерялся с помощью объективных тестов. Основной результат состоял в

демонстрации относительной иррелевантности общего времени экспе-

римента и практического отсутствия забывания — адаптация происходи-

ла только при непосредственном сенсомоторном и перцептивном взаи-

модействии с окружением и при наличии линз, причем каждое новое их

надевание продолжало ход адаптации примерно в прерванной ранее точ-

ке. Периодически заменяя пару линз, можно было даже добиться двух

разнонаправленных адаптации при сохранении третьего, нормального

42. Понятие речевых действий (речевых актов — англ. speech acts) является одним из

центральных для современных философских исследований в области лингвистики и праг

матики Оно будет рассмотрено нами подробнее в главе, посвященной речи и ее механиз

мам (см 7.1.2). В следующей главе мы также остановимся на возможной роли речевых

действий в процессах оперативного контроля выполняемых действий (см. 4.4.2).

253


модуса восприятия в одно и то же (макро)время (Welch et al., 1993). Эти

данные напоминают результаты, полученные при изучении формирова-

ния навыков чтения инвертированного текста (см. 5.1.3) и при анализе

узнавания больших массивов сложных зрительных сцен (см. 5.2.1). Они

подтверждают предположение о том, что в основе адаптационных эф-

фектов лежат механизмы, отличающиеся от тех, которые известны из

традиционных исследований памяти и обучения. Эти различия будут

подробно рассмотрены в следующих главах.

Как ни любопытны в целом данные об адаптации к сенсорным ис-

кажениям, не менее драматические изменения происходят в процессах

нормального развития. Речь идет о формировании и шлифовке, иногда

в течение десятилетий, перцептивных компонентов наших знаний и

умений. Так, все мы обычно являемся экспертами в области восприятия

и узнавания лиц, причем особое умение целостного схватывания выра-

жения лица (его индикатором служит иллюзия Тэтчер — см. 3.3.1) ока-

зывается сравнительно поздним достижением, проявляющимся лишь к

началу подросткового возраста. Точно так же значительные изменения

претерпевают процессы, включенные в чтение. На поздних этапах раз-

вития этого навыка зрительная обработка и обслуживающие ее движе-

ния глаз могут обеспечить узнавание слов и даже выделение общего

смыслового содержания фразы без детального анализа отдельных букв и

их последовательности (см. 7.2.1).

Еще одним ярким примером перцептивного обучения являются

скорость и удивительная надежность идентификации опасных ситуа-

ций автомобилистами. Даже в намеренно усложненных условиях одно-

го из описанных выше исследований (см. 3.4.2) опытные водители во-

время замечали свыше 99% опасных событий. Эти и другие, более

специальные примеры (распознавание шахматных позиций гроссмей-

стерами или фотографий тундры геологами) говорят о том, что перцеп-

тивное обучение приводит к чрезвычайно быстрому автоматическому

выделение осмысленных, целостных признаков и их изменений (см.

4.3.2 и 8.3.3).

Начав с анализа восприятия новорожденных, естественно кончить

упоминанием изменений восприятия в старческом возрасте. Исследова-

ния показали, что на этом возрастном сегменте наблюдается неожидан-

ный рост корреляции интеллекта, памяти и внимания с простейшими

показателями работы сенсорных систем, такими как острота зрения и

слуховая чувствительность (Baltes & Lindenberger, 1997). Поскольку эта

зависимость является корреляционной, ее объяснение пока остается за-

гадкой. Возможно, она объясняется уменьшением количества ресурсов

внимания — этот общий фактор начинает лимитировать успешность ре-

шения как перцептивных, так и когнитивных задач (см. 4.2.1). Другое

объяснение состоит в том, что ослабленные зрение и слух превращают

простейший акт восприятия в сложную когнитивную задачу. Возможно

254


также, что внешний мир должен во все большей степени использовать-

ся как источник поддержки ослабленным когнитивным механизмам. В

частности, ухудшение произвольной памяти может вести ко все более

выраженной опоре на воспринимаемое предметное и социальное окру-

жение, выполняющее функцию своеобразной «внешней памяти» (см.

5.4.1 и 9.3.3).

255


τ

4

СОЗНАНИЕ

И КОНТРОЛЬ

ДЕЙСТВИЯ


Структура главы:

4.1

Селективность восприятия и структурные модели

4.1.1 Определение понятий и ранние модели

4.1.2 Где расположен фильтр?

4.1.3 Зрительное селективное внимание

4.2

«Творческий синтез» как альтернатива

4.2.1 Позитивная трактовка внимания

4.2.2 Внимание как умственное усилие

и ресурсные модели

4.2.3 Проблема интеграции признаков

4.3

Автоматические и контролируемые процессы

4.3.1 Внимание как внутренний контроль

4.3.2 Критерии выделения автоматизмов

4.3.3 Двухуровневые модели, их критика

и альтернативы

4.4. Сознание и внимание в структуре деятельности

4.4.1 Непроизвольное (экзогенное) внимание

4.4.2 Произвольное внимание и контроль действия

4.4.3 Нейрофилософия и нейропсихология сознания


Трудно найти понятия, сыгравшие в истории психологии столь важную, но одновременно и столь противоречивую роль, как сознание и внима-

ние. Они находились в центре интересов ранней экспериментальной

психологии. «Каждый знает, что такое внимание», — писал У. Джеймс в

главе «Внимание» своих «Научных основ психологии». «Характерной

особенностью нашей душевной жизни, — продолжает он, — является

тот факт, что... только часть полного итога наших впечатлений входит в

наш так называемый сознательный опыт, который можно уподобить

"ручейку", протекающему по широкому лугу цветов...» (Джеймс, 1902, с. 180). На рубеже 19—20-го веков были выполнены исследования, сви-

детельствовавшие, в частности, о роли внимания в усилении сенсорных

впечатлений. Один из инициаторов этих работ Э.Б. Титченер называл

концепцию внимания «жизненным нервом всей системы психологичес-

ких понятий», добавляя, что по отношению к вниманию нас и будет су-

дить «высший трибунал психологической науки».

Антименталистская волна начала 20-го века резко изменила это

отношение. Гештальтпсихологи (вслед за Эдгаром Рубином) подчеркну-

ли, что восприятие предметов и событий определяется прежде всего

объективной структурой поля, а не ментальной активностью субъекта.

Бихевиористы отвергли сознание и внимание как главные понятия ста-

рой, ориентированной на интроспекцию психологии. Итоги подвел в

1962 году Джордж Миллер: «Мы отказались от этих слов несколько де-

сятилетий назад, поскольку ошибочно надеялись, что сможем разрабо-

тать несколько более точных понятий, которые бы позволили строго

количественно и объективно описывать соответствующие психологи-

ческие процессы» (Miller, 1962, р. 25). Он также делает вывод, что «се-

лективность сознания и ограниченность объема внимания — это раз-

ные способы обсуждения одного и того же» (там же, р. 49). С тех пор

оба термина стали играть в психологии почти такую же центральную

роль, как во времена Вундта и Джеймса. Проблематичным по-прежне-

му остается тот факт, что, не получив однозначных определений, они

используются в десятках ситуаций как объяснительные понятия. Про-

гресс экспериментальных исследований и все более полный учет ней-

рофизиологических данных позволили в последние годы демистифици-

ровать сознание и внимание, продемонстрировав разнообразие их

форм и многоуровневость лежащих в их основе процессов.

258


4.1 Селективность восприятия и структурные модели

4.1.1 Определение понятий и ранние модели

За прошедшие с начала когнитивной переориентации исследований де-

сятилетия в психологии и в неиронауках было предложено удивительно

большое число различных описаний внимания. В разных контекстах оно

описывалось как фильтр, воронка, ворота, процессы выбора, умствен-

ное усилие, ресурсы, ориентировка, процессы контроля в кратковре-

менной памяти, конъюнктивное связывание признаков объекта, луч

света (луч прожектора), объектив с переменным фокусным расстояни-

ем, состояние «бдительности», процессы подготовки движения, усиле-

ние или подавление нейронной активности, ретуширование образа и

т.д. Как если бы картина не была уже достаточно размытой и противо-

речивой, внимание по сегодняшний день часто приравнивается созна-

нию (ср. приведенную выше цитату из Джорджа Миллера).

Хотя наша задача состоит прежде всего в аналитическом обзоре со-

временных исследований, любое обсуждение быстро становится затруд-

нительным, если центральное понятие, в данном случае «внимание», имеет свыше 15 разных интерпретаций. Удивительная неизбирательность

характерна, в частности, для многочисленных учебных руководств по

психологии внимания. Это заставляет с самого начала ввести рабочие оп-

ределения, которые, с одной стороны, не противоречат общепринятому

использованию термина в языке («каждый знает, что такое внимание»), а

с другой — опираются на достигнутые научные результаты. Последние

свидетельствуют о существовании, наряду с относительно модулярными

(парачлельными, или горизонтальными) способностями, вертикального

измерения познавательных процессов, а именно целого ряда иерархичес-

ки организованных эволюционных механизмов, связанных с различными

областями мозга (см. 3.4.2, 5.3.4 и 8.4.3).

С этой точки зрения, до сих пор нет альтернативы предложению H.A.

Бернштейна (1947) считать сознание содержанием работы ведущего в данный

момент уровня (см. 4.4.3 и 8.4.3). В категориях сознания, в частности, формулируются цели наших произвольных действий и оцениваются их

результаты. Только в контексте оперативного достижения целей, то есть в

контексте выполнения действий, имеет смысл говорить о внимании. Но

внимание связано со всем набором контрольных операций, включающим в

общем случае и несколько «этажей» фоновых, или подсобных, уровней с их

специализированными механизмами. Именно поэтому для феноменов

внимания столь типичны межуровне-вые взаимодействия. Когда сознательная

цель одна, а делать мы начинаем нечто совсем другое, то виним в этом

рассеянность, то есть недостаток внимания (хотя «виновата» может быть и

мотивация). Таким образом, внимание — это координационная структура

процессов оперативного достижения цели (Величковский, 19826). Если

искать среди 259


понятий научной психологии родственные термины, то ближайшим

аналогом внимания является не сознание, а мотивация, выполняющая

по отношению к деятельности (то есть стратегически, а не оперативно) ту же стимулирующую и контролирующую роль, которую внимание вы-

полняет по отношению к действию1.

При таком понимании различие сознания и внимания становится

очевидным. Возникнув в контексте прикладных работ по «человеческо-

му фактору», когнитивная психология до сих пор явно преувеличивает

вездесущность задач. В повседневной жизни сознание может отражать

различные состояния человека, совсем не обязательно постоянно «оза-

даченного» достижением каких-либо целей2. Далее, категории цели и

задачи шире понятия произвольных (принятых или самостоятельно

поставленных) целей/задач. Поэтому предполагаемая связь внимания с

сознанием явным образом нарушается в ситуациях непроизвольного вни-

мания, когда развертывание активности начинает контролироваться

внешними факторами. Примером такого внешнего контроля могут

быть действия, выполняемые под внешним социальным контролем или

же возникающие в результате неожиданных событий. Так, мы с задерж-

кой осознаем, что успели вполне целенаправленно взобраться на дере-

во, под которым бегает медведь (один из любимых примеров Уильяма

Джеймса), или как раз резко затормозили в ответ на внезапное появле-

ние собаки на проезжей части дороги (см. 7.4.1).

Внимание не синонимично сознанию, и при контроле произвольных

действий, в частности, оно может значительно опережать осознание си-

туации в случае хорошо отлаженных, координированных форм актив-

ности. Так, например, при чтении зрительное внимание, как это видно

из регистрации движений глаз, значительно забегает вперед по отноше-

нию к субъективно читаемому месту (см. 7.2.3).

На наш взгляд, существенное значение имеет еще один, социаль-

но-психологический или даже «социобиокультурный» аргумент. Созна-

ние неделимо, но внимание вполне может быть распределено между

1 Для обозначения функциональной структуры, обеспечивающей мотивацию ситуа

тивного действия, Куртом Левином был предложен термин «квазипотребность». Этот тер

мин и есть лучшая характеристика внимания, которой, с точки зрения современных тре

бований к теориям в когнитивной науке, не хватало бы только детального перечня ней

рофизиологических механизмов, с помощью которых соответствующая квазипотребность

может быть «реализована».

2 Всякое осознание и вообще бодрствование связаны хотя бы с минимальным мони

торингом внешней и внутренней среды (см. 4.4.1). Как мы отмечали, исследования по

мозговому картированию предполагают регистрацию нейрофизиологической активнос

ти в условиях выполнения задачи и при покое. Чтобы определить структуры, ответствен

ные за решение задачи, из первой картины вычитается вторая (см. 2.4.2). В последнее

время возникли обоснованные сомнения в том, что при внешней неподвижности и фор

мальном отсутствии задачи можно говорить о нейропсихологическом покое. Интроспек

тивная активность в форме потока привычных мыслей особенно интерферирует с рабо-

260 тои фронтополярных структур мозга.


несколькими людьми. Развитие речи, произвольного контроля и реф-

лексивного мышления зависит, как впервые проницательно отметил

Л.С. Выготский, от социализации внимания и возникновения в процес-

сах коммуникации особых состояний, которые в современной психо-

логической литературе называются совместным вниманием — joint attention (Tomasello, 2000; Velichkovsky, 1995). На самом деле, это озна-

чает, что другой человек с его специфическими умениями, знаниями

и прочими «ресурсами» включается в координационные структуры

действий ребенка (или взрослого, участвующего в выполнении совме-

стной активности).

Эти общие соображения подтверждаются последними нейрофизи-

ологическими исследованиями. Дело в том, что высшие мозговые меха-

низмы внимания локализованы, согласно современным представлени-

ям, в передних отделах поясной извилины, в непосредственной близости

от медианных структур префронтальной коры (см. 4.3.3). Как и полага-

ется контрольно-координационной инстанции, передние отделы пояс-

ной извилины оказались очень чувствительны к отклонениям в проте-

кании действия, особенно к допускаемым испытуемым ошибкам3.

Замечательным является то обстоятельство, что таким же образом эти

структуры реагируют и на ошибки... другого человека, выполнявшего то

же самое действие вместе или просто рядом с испытуемым (van Schie et al., 2004). Идея совместного внимания, возникшая в контексте психоло-

гии развития, оказывается, таким образом, чрезвычайно полезной для

понимания принципов работы социального мозга. Кроме того, приме-

чательна сама локализация этих механизмов. Передняя поясная изви-

лина, как отмечалось, примыкает к орбитофронтальным и вентроме-

дианным отделам префронтальной коры, участвующим в процессах

саморегуляции и мотивационного обеспечения деятельности (см. 4.4.2

и 9.4.3). Эта близость подтверждает наше предположение о филогенети-

ческом родстве внимания и мотивации.

Обратимся, однако, к последовательному рассмотрению новой и

новейшей истории вопроса. Первым признаком возвращения проблемы

внимания, а затем и сознания в экспериментальную психологию стала

работа английского психолога Дональда Бродбента «Восприятие и

коммуникация» (Broadbent, 1958). В этой книге он сравнивает функ-

ционирование внимания с работой электромеханического устройства —

фильтра, осуществляющего отбор информации и предохраняющего, таким образом, канал передачи информации с ограниченной пропускной

способностью от перегрузки (см. 2.1.3). Используя результаты сво- · их

экспериментов по группировке материала при воспроизведении на

3 Впервые предположение о существовании специальных мозговых механизмов де

текции ошибок было экспериментально обосновано в исследованиях известного русско

го нейрофизиолога Н.П. Бехтеревой, которая ввела понятие «детектор ошибки».

261


фильтр

семантический

анализ

Рис. 4.1. Структурные модели внимания: А — модель ранней селекции: Б — модель пе-

ременной селекции Трисман; В — модель поздней селекции.

основе сенсорных характеристик, а также данные К. Черри, показавше-

го, что избирательная настройка на восприятие одного из нескольких

одновременно присутствующих речевых сообщений облегчается, если

между ними есть физические различия, Бродбент выдвинул идею ран-

ней селекции. В предложенной им модели информация для когнитивной

обработки и подготовки ответа отбирается на основе простых сенсор-

ных признаков фильтром, работающим по принципу «все или ничего»

(см. рис. 4.1А). Вопрос о том, где расположен фильтр, надолго стал цен-

тральной темой исследований внимания в когнитивной психологии.

Альтернативные взгляды были связаны с подчеркиванием роли се-

мантики в управлении процессами отбора информации. Основания для

такого развития были связаны с результатами ряда работ. Англо-канад-

ский автор Невилл Морей в условиях дихотического эксперимента про-

сил своих испытуемых отслеживать и тут же повторять вслух те слова, которые предъявлялись по релевантному каналу (например, на правое

ухо)4. Хотя испытуемый мог не замечать, что некоторое слово повторя-

ется по иррелевантному (игнорируемому) каналу до 35 раз, он обычно

сразу же замечал, если произносится его имя. В дальнейшем Морей

противопоставил теории ранней селекции — селекции стимула — пред-

ставление о более поздней, основанной на учете семантики селекции

ответа (см. 4.1.2).

262

4 Ранние исследования внимания были преимущественно посвящены анализу слухо-

вого внимания, что было связано с практической задачей улучшения радиокоммуника-

ции. В типичной для этих исследований методике дихотического предъявления инфор-

мация независимо подавалась через наушники на левое и на правое ухо. Подобная «двух-

канальность» слуха повлияла на выбор технической терминологии при описании внима-

ния (Kahneman, 1973). При переходе к изучению зрительного внимания использование

представления о каналах и фильтрах стало более затруднительным.


Для теоретических дискуссий 1960—70-х годов особое значение

имели, несомненно, эксперименты ученицы Бродбента Энн Трисман, в

которых она также установила, что селекция может осуществляться не

только на основе сенсорных признаков, но и по семантическим харак-

теристикам. Если, например, испытуемому в задаче селективного слу-

шания предъявляется для повторения некоторый известный и семанти-

чески связанный текст, то переключение продолжения текста на другой

канал может в первый момент не замечаться испытуемым, продолжаю-

щим «вторить» текст уже по иррелевантному каналу. Поскольку выделе-

ние значения возможно лишь на относительно поздних этапах обработ-

ки, эти результаты открывали возможность ревизии модели Бродбента в

двух отношениях. Во-первых, можно было предположить, что степень

фильтрации подвержена градуальному контролю (рис. 4.1 Б). Во-вто-

рых, можно было радикально изменить эту модель, предположив, что

вся поступающая информация параллельно обрабатывается и опознает-

ся, после чего выделенная информация сохраняется в памяти, а ирреле-

вантная очень быстро забывается (рис. 4.1В).

Первая, компромиссная модификация модели ранней селекции

была предложена Трисман. В ней сохранялась мысль о различиях в обра-

ботке выделяемых вниманием и игнорируемых стимулов уже на самых

ранних этапах, предшествующих сознательной идентификации. В тер-

минах теории обнаружения сигнала (см. 2.1.2) это должно было бы вести к

уменьшению чувствительности (d') по отношению к игнорируемой ин-

формации и увеличению по отношению к сообщениям по релевантному

каналу. Кроме того, изменение направления внимания должно было со-

провождаться сдвигом положения критерия выбора ответа (β). Пред-

полагалось, что семантические факторы меняют состояние активации

гипотетических центральных «словарных единиц» памяти, которое ока-

зывает обратное влияние на селективные свойства фильтра, ужесточая

или ослабляя критерии пропуска сигналов по отдельным каналам. В этой

модели, следовательно, фильтр никогда не блокирует полностью сенсор-

ную информацию, а лишь ослабляет или усиливает ее.

В своей последующей книге «Принятие решения и стресс» Д. Брод-

бент (Broadbent, 1971) полностью согласился с данной коррекцией мо-

дели фильтра. В новом варианте его теории ограничение потока пере-

рабатываемой информации может происходить на двух различных

уровнях. Периферический фильтр осуществляет градуальную — в боль-

шей или меньшей степени — селекцию по стимульным характеристи-

кам. Кроме того, вводится представление о центральном фильтре, кото-

рый производит выбор между различными активированными участками

памяти. Работа этого центрального фильтра приводит к эффектам отбо-

ра по категориальным, семантическим признакам, которые и играют

ведущую роль в организации ответных реакций.

263


Двум описанным вариантам модели фильтра противопоставляют

модели поздней селекции. Одна из первых моделей такого рода была

предложена в конце 1960-х годов Дональдом Норманом, который в

свою очередь использовал и развил более ранние идеи своих калифор-

нийских коллег Энтони и Дианы Дойч. Как и Трисман, все эти авторы

исходят из существования центральных структур памяти, активация ко-

торых служит механизмом опознания. Селекция, приводящая к перехо-

ду от параллельной к последовательной обработке, считается поздним

процессом, осуществляемым после того, как все знакомые стимулы

были опознаны, то есть успели в той или иной степени проконтактиро-

вать со структурами памяти. Суммарная активация этих единиц памяти

определяется, по мнению Нормана, также одним, центральным пото-

ком информации. Этот генерируемый центрально поток связан с анти-

ципируемыми характеристиками значимости и актуальности данного

сообщения. Именно он приводит к специфическим проявлениям вни-

мания, которые в данной модели сдвигают критерии (β) активации

структур памяти, но не меняют показатели их чувствительности (сГ). В

каждый момент времени единица памяти с максимальным уровнем ак-

тивации доминирует над восприятием, сознанием и памятью.

На первый взгляд, гипотеза о возможности семантической обра-

ботки и опознания всей поступающей информации кажется, по мень-

шей мере, странной. Однако близкие представления защищаются се-

годня целым рядом авторов. Более того, представления о параллельной

активации структур семантической памяти стали особенно популярны

в последнее десятилетие — большинство современных коннекционист-

ских моделей восприятия и опознания постулирует нечто подобное (см.

2.3.3). При этом иногда крайне трудно провести классификацию моде-

лей на два или три рассматриваемых класса теорий фильтрации. Так, по

мнению видного голландского психолога Александра ван дер Хайдена

(например, van der Heijden, 2004), селекция в целом имеет поздний, по-

сткатегориальный характер, но в силу существования обратных связей, ведущих к ранним нейрофизиологическим этапам восприятия, приво-

дит, кроме всего прочего, и к усилению сенсорных впечатлений. При

таком разнообразии мнений полезнее всего обратиться к углубленному

анализу существующих экспериментальных данных.

4.1.2 Где расположен фильтр?

В пользу ранней селекции говорят факты относительной легкости отбора

информации по физическим, сенсорным признакам. С помощью моделей

поздней селекции, в лучшем случае, можно было бы предсказать равную

эффективность селекции по физическим и семантическим признакам.

Примером конкретных эмпирических результатов могут 264

ι ι


служить данные, полученные с помощью методики частичного отчета

Сперлинга. Эта методика подробно обсуждалась нами выше в связи с

анализом представлений о существовании очень короткой сенсорной

(иконической и эхоической) памяти (см. 3.2.1 и 3.2.2). Особое место

среди сенсорно-перцептивных признаков, используемых для успешной

селекции, занимает пространственное положение, хотя эффективными

могут быть и другие признаки, например тембр голоса или, в зритель-

ной модальности, цвет (причем, в первую очередь, не столько собствен-

но хроматические, сколько светлотные особенности цвета — см. 3.1.3).

Точно так же, как представление о «сенсорных регистрах» в целом, споры вызывает тезис о предкатегориальности отбора информации в

методике частичного отчета. Один из контраргументов (он был выдви-

нут канадским психологом П. Мериклом) состоит в следующем. Когда

послеинструкция в методике частичного отчета упоминает простран-

ственное положение, то стимулы для воспроизведения сразу оказыва-

ются компактно сгруппированными. Если упоминается семантическая

категория, то стимулы для воспроизведения нужно еще найти и сгруп -

пировать, так как они пространственно перемешаны с иррелевантной

информацией. Если подобные соображения учитываются при плани-

ровании эксперимента, то действительно удается показать, что эффек-

тивный отбор фрагментов предъявленной на короткое время информа-

ции возможен и на основании семантических критериев, например

категории букв. Такой отбор, однако, обычно не достигает эффектив-

ности селекции по сенсорным признакам и поэтому вполне совместим

с компромиссной моделью градуальной сенсорной селекции (рис.

4.1 Б). Фактором, способствующим селективному восприятию и вос-

произведению на основе пространственной послеинструкции, являет-

ся более быстрая обработка информации о локализации, чем об иден-

тичности символов (см. 3.2.3). С учетом всех этих обстоятельств, данные экспериментов по методике частичного отчета не позволяют

однозначно отвергнуть модель поздней селекции.

Самым сильным аргументом в пользу гипотезы раннего положения

фильтра являются некоторые нейрофизиологические данные, сви-

детельствующие о том, что селективное внимание усиливает слуховые

вызванные потенциалы мозга уже через 40—60 мс после предъявления

сенсорной информации (см. рис. 4.2). Аналогичные факты получены и при

исследовании зрения, где модулирующее обработку влияние про-

странственного внимания начинает сказываться через 80—90 мс (Hillyard & Anllo-Vento, 1998). Столь ранние проявления внимания могли бы говорить о

том, что кортикальная обработка сенсорной информации с самого начала

модулируется вниманием. Этот результат, однако, релятивизируется в

последних работах, где самые быстрые эффекты внимания зафиксированы

лишь на уровне областей V3 и V4, причем установлена особая роль

пространственной селекции, примерно на 100 мс опережающей эффекты

отбора по другим сенсорно-перцептивным 265


-------- в фокусе

внимания вне фокуса внимания

ERP's

О 100 200 300

мсек.

Рис. 4.2. Типичная картина изменений слуховых вызванных потенциалов мозга (ERP's

-event related potentials) при настройке на пространственное положение стимула.

266

признакам (Hillyard, Russo & Martines, 2004). Без учета фактора латент-

ного времени, эффекты селективного внимания действительно обнару-

жены сегодня в самых разных структурах мозга, практически на всех

уровнях нейрофизиологической обработки, включая VI и субкорти-

кальные структуры латерального коленчатого тела (Kastner, 2004). Та-

ким образом, нейрофизиологические данные оставляют открытым воп-

рос о возможности переменной селекции и допускают селекцию на

нескольких уровнях переработки информации.

В пользу раннего положения фильтра приводятся результаты ряда

психологических исследований селективного внимания с одновремен-

ным отслеживанием критических событий по иррелевантному каналу.

Н. Морей и Т. О'Брайен (например, Moray, 1970) дихотически предъяв-

ляли испытуемым буквы и цифры. Испытуемые должны были стараться

синхронно повторять то, что поступало, например, по правому «каналу».

Одновременно они должны были также нажимать на ключ всякий раз, когда справа или слева звучала буква. Анализ данных с помощью теории


обнару селекции. Дело в том, что если в дихотичес-ких условиях испытуемые

жения должны просто отмечать (без синхронного повторения и навязываемой

сигнал им настройки на определенный сенсорный канал) появление одного из

а

критических сигналов, то эта задача решается вполне успешно — до

показа тех пор пока два критических сигнала не возникают одновременно слева

л, что и справа. В этом случае испытуемые заме-

селект

ивное

внима

ние

меняет

не

только

критер

ий (β),

но и

чувств

ительн

ость

(<Г)

обнару

жения.

Этот

ре-

зультат

соответ

ствует

предск

азания

м

модиф

ициров

анной

модели

ранней

селекц

ии,

предло

женно

й

Трисма

н.

О

днако

впосле

дствии

Морей

измени

л свою

точку

зрения,

превр

а-

тивши

сь в

критик

а

ранней


чают только один из них. Этот эффект нельзя объяснить усилием, зат-

рачиваемым на идентификацию, поскольку точно такое же влияние

имеют и ошибки «ложных тревог». Поэтому Морей объясняет его ин-

терференцией, связанной с выбором ответа. Важным следствием такого

объяснения является новая интерпретация результатов классических

экспериментов по дихотическому слушанию, проводившихся с исполь-

зованием синхронного повторения. Это повторение (или «вторение») означает, что испытуемый должен постоянно принимать решения, свя-

занные с выбором ответа, что и приводит к подавлению восприятия ин-

формации по другому, иррелевантному каналу. Пикантность ситуации

состоит в том, что эффект выбора ответа — это пример поздней селек-

ции, но он может объяснить результаты, послужившие основой для мо-

делей ранней селекции.

Интересно, что в зрительном восприятии есть довольно полный

аналог эффекта выбора ответа, обнаруженного Мореем. Этот феномен, называемый эффектом «моргания внимания», возникает при быстром

последовательном предъявлении зрительной информации (обычно

буквенно-цифровой, но иногда и изображений объектов) на одном и

том же месте дисплея. Испытуемые должны регистрировать появление

любого из двух целевых стимулов, включенных в последовательность

дистракторов. Если вслед за первым целевым стимулом (Т1), который

обычно легко идентифицируется, внутри временного интервала асин-

хронностей включения порядка 200—600 мс следует второй (Т2), то ве-

роятность его идентификации резко снижается. Данный интервал яв-

ляется слишком большим, чтобы можно было объяснить этот эффект

сенсорно-перцептивной интерференцией типа периферической зри-

тельной маскировки (см. 3.1.3). Кроме того, Т2 вполне может быть

идентифицирован, если испытуемому просто предлагается игнориро-

вать Т1. Регистрация вызванных потенциалов мозга показывает далее, что Т2 инициирует практически нормальный электрофизиологический

ответ, включая поздние компоненты вызванного потенциала в области

свыше 250 мс (компонент РЗ может быть, впрочем, несколько отсро-

чен). Все это заставляет считать «моргание внимания» проявлением

процессов поздней, постперцептивной селекции, связанной с выбором

ответа по отношению к Т15.

Против ранней селекции часто приводятся данные о возможности

полного распределения внимания. Так, согласно результатам наблюде-

ний, пианисты высшей квалификации могут, не делая ошибок, играть с

5 Надо сказать, что ситуация быстрого последовательного предъявления символов на

одном и том же месте (RSVP — rapid serial visual presentation) не очень типична для функ

ционирования зрения в нормальных условиях и сопровождается разнообразными маски

ровочными эффектами. Некоторые из них (например маскировка, вызываемая стимула

ми с выраженным аффективным содержанием — свастика, череп и т.д.) имеют преиму

щественно постперцептивный характер.

267


листа незнакомое им произведение и одновременно повторять вслух за-

читываемый им текст. Распределение внимания объясняется в моделях

ранней селекции предположением о быстром переключении фильтра с

одного канала на другой и о сохранении слабой «струи» информации по

иррелевантному каналу (модель переменной селекции). Скорость пере-

ключения оценивается в дихотических условиях с помощью предъявле-

ния фрагментов сообщения попеременно на левое и правое ухо. РеЗкое

ухудшение понимания наступает, когда размеры таких фрагментов ста-

новятся меньше 300 мс. Этот результат, правда, можно объяснить не ди-

хотическим режимом предъявления, а нарушением целостности сооб-

щения и маскировкой. Следует отметить также, что факты успешного

распределения внимания относятся к разделению между модальностя-

ми, тогда как понятие фильтра обычно используется по отношению к

процессам внутри одной слуховой модальности6.

Еще одна группа фактов, используемая как аргумент против модели

ранней селекции, связана с возможностью семантической обработки

информации, поступающей по игнорированному каналу. Некоторые эк-

сперименты с дихотическим слушанием показали, что наличие ассоци-

ативной связи между словами, предъявляемыми по иррелевантному ка-

налу и повторяемыми в тот же момент по релевантному, влияет на

скорость повторения. В ряде исследований (например, в работе финских

авторов, И.ф. Вригта с сотрудниками — von Wright, Anderson & Stenman, 1975) было установлено, что слова, которые сочетались ранее с ударами

электрического тока, а также слова одной с ними семантической кате-

гории вызывают повышенную кожно-гальваническую реакцию, когда

они предъявляются по иррелевантному каналу и, судя по всему, не осоз-

наются испытуемыми. Надежность этих данных, однако, была сразу же

поставлена под сомнение по методическим соображениям, но перепро-

верка, похоже, подтвердила правомерность основных выводов.

Складывается впечатление, что эффекты глубокой обработки при

наличии внимания и в его отсутствие качественно не равнозначны. На -

пример, Д.Дж. Маккай (MacKay, 1973) предъявлял испытуемым в дихо-

тических условиях по релевантному каналу предложения, неопределен-

ные либо в отношении отдельных лексических единиц (типа русских

слов «коса» и «ключ»), либо в отношении глубинной синтаксической

структуры (типа предложения «Мужу изменять нельзя»). Оказалось, что

6 При возникновении конфликтов между модальностями они обычно решаются в пользу

зрения. Доминирование зрения видно из исследований, в которых использова лась способность

некоторых людей к чревовещанию. При этом видимая, хотя и иллюзорная локализация источника

звука оказывала существенное влияние на характер его обработки. Как можно судить по

вызванным потенциалам и по времени реакции, слуховая обработка примерно на 40 мс быстрее

зрительной. Это означает, что при разговоре на дистанции 1,5—2 м мы, с точки зрения

сенсорной обработки, несколько раньше «слышим» речь нашего собеседника, чем «видим»

движения его губ. Тем не менее и здесь на-268 блюдаются мошные зрительные эффекты, влияющие на восприятие фонем (см. 7.1.1).


слова, предъявлявшиеся на другое ухо, влияют на понимание много-

значных слов, но не снимают синтаксическую неопределенность. В

ряде других работ латентность повторения слов по релевантному кана-

лу уменьшалась под влиянием семантического контекста независимо от

того, предъявлялся ли он по тому же или по иррелевантному каналу.

Однако увеличение объема контекста при переходе от отдельных суще-

ствительных к целым предложениям не имело никакого дополнительно-

го эффекта в случае иррелевантного канала, хотя и вело к дальнейшему

ускорению повторения при предъявлении по релевантному каналу. Эти

различия лексико-семантических и синтаксических эффектов обычно

неосознаваемой иррелевантной информации никак не следуют из тра-

диционных структурных моделей фильтрации, требуя их дополнения.

Вопрос о возможности семантической обработки иррелевантной

информации был проанализирован с использованием нейрофизиологи-

ческих показателей (Bentin, Kutas & Hillyard, 1995). Испытуемым дихо-

тически предъявлялись две последовательности слов, одну из которых

они должны были вслух повторять. Между некоторыми словами суще-

ствовала выраженная семантическая связь. Авторы попытались выяс-

нить, насколько эти связи влияют, во-первых, на поздние, чувствитель-

ные к семантике компоненты вызванных потенциалов (а именно пик

N4) и, во-вторых, на узнавание слов в тесте на память. Оказалось, что

семантические ассоциации влияют на вызванные потенциалы и узнава-

ние только тогда, когда слово подвергалось внимательной обработке.

Можно было бы сделать вывод, что без обращения внимания семанти-

ческая обработка невозможна, и, тем самым, вернуться к модели ранней

селекции. Но этот вывод был бы преждевременным. Наряду с прямым

(или эксплицитным) тестом памяти, авторы использовали также непря-

мой (имплицитный — см. 5.1.3), в качестве которого была взята задача

лексического решения1. Скорость лексического решения («слово» — «не-

слово») увеличивалась, если тестовое слово предъявлялось ранее в дихо-

тических условиях. Такое ускорение имело место даже тогда, когда сло-

во предъявлялось по иррелевантному каналу и не воспринималось

испытуемым.

Методика синхронного повторения ведет, в силу постоянной селек-

ции ответа (как, в частности, показал Невилл Морей), к серьезной цент-

ральной интерференции с обработкой иррелевантной информации. Тем

значимее являются полученные данные о существовании имплицитных

эффектов семантической активации. Эти эффекты примерно соответ-

ствуют тому, что можно было бы ожидать от процессов переменной селек-

ции. Таким образом, в сочетании с физиологическими данными прове-

7 В этой задаче испытуемый должен быстро ответить, является ли показанный набор

букв словом или нет. Задача рассматривается как простейший тест на семантическую па

мять и широко используется при анализе неосознаваемых, автоматических влияний на

восприятие и понимание (см. 4.3.2).

269


денный анализ скорее подтверждает компромиссную модель Трисман.

Если, конечно, вообще придерживаться представления о фильтре.

Дело в том, что иногда модели фильтра оказываются явно неадек-

ватными. Так, целый ряд парадоксальных с точки зрения представле-

ния о фильтрации феноменов обнаружила в условиях дихотического

предъявления информации Диана Дойч (Deutsch & Roll, 1976; Deutsch, 2004). Простейший из них состоит в том, что при дихотическом

предъявлении со сдвигом на один звук чередующихся высоких и низ-

ких тонов испытуемые (правши) обычно слышат слева низкие звуки, а

справа — высокие (рис. 4.3). Иными словами, воспринимаются изме-

нения высоты тона и локализации. Это наблюдение противоречит пред-

ставлению о фильтре, переключающем слуховое восприятие с одного

уха на другое или остающемся настроенным лишь на один из этих ка-

налов. В самом деле, фильтр, переключающийся в такт со стимулами, должен был бы менять только воспринимаемую локализацию звуков.

Если бы фильтр был жестко настроен на один из каналов, менялась бы

высота, но не локализация!

Как объяснить этот неожиданный эффект? Объяснение состоит в

хорошо известном, подтверждаемом также нейрофизиологическими ис-

следованиями слуха разделении перцептивной обработки на две, час-

тично автономные группы механизмов — процессы пространственной

локализации и идентификации (они были отнесены нами выше к разным

уровням когнитивной организации и контроля поведения, С и D — см.

3.4.2). Эти две группы механизмов опираются на различные сенсорные

признаки акустических событий: локализация в пространстве (вопрос

«где?») определяется местоположением более высокочастотного сигна-

левое правое


левое правое

270

Рис. 4.3. Иллюзорные эффекты, возникающие при дихотическом предъявлении звуко-

вых тонов (по: Deutsch, 2004): А. Последовательность физических стимулов, Гц; Б. Фе-

номенальное восприятие.

L


ла, тогда как восприятие идентичности (вопрос «что?») — характером

сигнала, который первым достигает доминантного, левого полушария

(и, следовательно, предъявляется на правое ухо). Нам представляется, что этот пример чрезвычайно полезен в качестве иллюстрации того, на-

сколько осторожно нужно обращаться с вниманием как с объяснитель-

ным понятием, если не рисковать вновь превратить его в своего рода

психологический «флогистон». Внимание не заменяет сформировавши-

еся в ходе эволюции и индивидуального развития нейрофизиологичес-

кие механизмы, а лишь координирует их работу.

4.1.3 Зрительное селективное внимание

Феноменально (как говорили гештальтпсихологи, наивно и некритичес-

ки), открывая глаза, мы всякий раз видим безграничное, наполненное

светом и цветом предметное окружение. Интроспективно (то есть при

известной критической установке) мы осознаем, что это впечатление

иллюзорно. Наше поле зрения очевидным образом ограничено, а сет-

чатка глаза неоднородна. Ее центральная, наиболее насыщенная рецеп-

торами часть, фовеа, имеет размер порядка 2°, что чуть больше углового

размера ногтя большого пальца вытянутой руки. Эрнст Мах («Анализ

ощущений», 1885/1907) попытался передать эти ограничения с помо-

щью знаменитого рисунка зрительного поля (рис. 4.4). Но при длитель-

Рис. 4.4. Автопортрет «изнутри» — зарисовка зрительного поля, сделанная Эрнстом

Махом (1885/1907).

271


ном наблюдении и попытках зарисовки объектов удержать глаза на од-

ной точке невозможно. Чтобы исключить движения глаз, Гельмгольц

ввел методику очень быстрого, порядка нескольких миллисекунд, осве-

щения сцены. Это привело к дополнительному сужению восприятия —

детальное зрение было возможно лишь в узкой центральной области, окруженной все более размытой периферией. Важным открытием было

то, что эта область могла произвольно сдвигаться по отношению к анато-

мической фовеа: перед предъявлением можно было подготовиться к де-

тальному восприятию и лучше увидеть объекты в стороне от точки фик-

сации, но за счет ухудшения восприятия на других местах.

С тех пор использование метафоры ясного центра и размытой пе-

риферии стало одинаково типичным для нескольких поколений иссле-

дователей зрительного внимания, от Вундта и Фрейда до современных

авторов. Интересно, что понятие фильтра практически не используется

в этих исследованиях8. Чаще всего зрительное внимание сравнивается с

лучом фонаря, иногда снабженного объективом с переменным фокусным

расстоянием: если пятно света оказывается шире, то детали видны ме-

нее ясно, если уже, то более четко — они как бы находятся тогда «в фо-

кусе» феноменального сознания. Мы рассмотрим эксперименты, вы-

текающие из подобной трактовки внимания, несколько позднее, остановившись вначале на работах, продолжающих, на материале зре-

ния, выяснение отношений ранней и поздней селекции.

По сегодняшний день важным приемом определения объема и ха-

рактера воспринимаемой зрительной информации является кратковре-

менное предъявление. Классический вопрос, возникающий в связи с

подобными, тахистоскопическими экспериментами состоит в том, что

же на самом деле увидел (идентифицировал) испытуемый и что смог

потом сообщить. Для уменьшения роли собственно ответа Сперлинг

предложил методику частичного отчета, результаты применения кото-

рой подробно обсуждались нами выше, в связи с понятием иконической

памяти (см. 3.2.1 и 4.1.2). Связанное с этим понятием представление о

возможности идентификации «всех или почти всех» элементов предъяв-

ляемых на доли секунды многоэлементных матриц вызывает серьезные

сомнения. Согласно данным современных экспериментов по восприя-

тию и кратковременному удержанию зрительных конфигураций, типа

наборов буквенно-цифровых матриц или бессмысленных форм, мы спо-

собны воспринять меньше информации (от 1 до 4 элементов) и на бо-

лее короткое время, чем думал Сперлинг. Возможно, впрочем, что эта

8 В обширной технической и нейрофизиологической литературе, посвященной зрению и его

моделированию, используются понятия «фильтр» и «ворота», так что на первый взгляд может

показаться, что аналогия с исследованиями слуха может быть более полной. Но эти термины

имеют иное значение, связанное с цифровой обработкой изоб-272 ражений, например, выделением спектра их пространственных частот (см. 3.1.1).


информация перерабатывается глубже, например, вплоть до выделения

различной категориальной принадлежности букв и цифр (см. 3.3.3).

Споры о доступности семантической информации, как основы для

процессов селекции, продолжаются и в других областях изучения зри-

тельного восприятия. Довольно противоречивыми оказываются данные

о зрительном восприятии вербального материала. В экспериментах по

зрительной маскировке А. Олпорт (Allport, 1977) определял асинхрон-

ность включения маскирующего стимула, позволяющую воспроизводить

два или, скажем, четыре коротких слова. Темп обработки — число слов, воспроизводимых при данной асинхронности, — оказался зависящим не

от количества букв или слогов, а от общей частотности соответствующих

слов в языке. Это означает, что отбор материала для осознания и воспро-

изведения может осуществляться уже после «контакта» с семантической

памятью (точнее, внутренним лексиконом — см. 7.2.2). Этим и аналогич-

ным результатам, полученным при маскировке слов (см. 4.3.3), проти-

востоят данные по семантическим эффектам при чтении. В частности, одна из популярных сегодня методик анализа чтения состоит в регист-

рации движений глаз и подмене некоторого слова еще в процессе

«полета» глаза в его направлении. Оказалось, что только зрительное и

фонологическое, но не семантическое сходство нового слова с подме-

ненным сокращают при прочих равных условиях длительность фикса-

ции. Таким образом, по-видимому, в периферическом зрении, то есть

без непосредственной фиксации, обработка слова не достигает уровня

семантического анализа (Rayner & Sereno, 1994).

Не менее противоречивые результаты получены и с использованием

невербального материала. Здесь особое положение занимает сложный, естественный материал типа видовых слайдов и фотографий лиц (см.

подробнее 4.3.3 и 5.2.1). Так, Р. Келлог (Kellog, 1980) в тщательно спла-

нированных экспериментах получил данные о том, что испытуемые спо-

собны при неожиданном тестировании узнавать фотографии лиц, пока-

зывавшихся им во время выполнения в уме сложных арифметических

вычислений. По мнению автора, отсутствие внимания не препятствует

долговременному запоминанию сложного, предметно организованного

зрительного материала. Аналогичные результаты получены и в ряде по-

следующих исследований с видовыми слайдами предметных сцен и лан-

дшафтов, так что сегодня вывод об успешной и чрезвычайно быстрой

обработке сложных осмысленных изображений в условиях неполного

внимания не вызывает особых сомнений. Более того, отвлечение внима-

ния может даже способствовать имплицитной обработке, особенно в

случае эмоциогенных стимулов

Другие данные, однако, свидетельствуют о том, что уже восприятие

особенностей формы объектов оказывается нарушенным при отвлечении

внимания. Соответствующий феномен получил название слепоты невнимания.

Ариен Мэк и Ирвин Рок (Mack & Rock, 1998) обобщили результаты большого

числа экспериментов, где специально создавались условия, при которых

испытуемые смотрели на фигуру, но не обращали на нее внимание (рис. 4.5).

Следствием отвлечения внимания было практически полное отсутствие

запоминания, а по мнению авторов, и 273


Рис. 4.5. Типичные объекты из экспериментов на «слепоту невнимания» работа с одной

из двух отличающихся цветом фигур ведет к тому, что последующее узнавание другой

фигуры оказывается невозможным

274

восприятия особенностей формы В непосредственно следовавших тес-

тах на узнавание испытуемые сообщали, что видят эти фигуры в первый

раз. Данный результат в целом подтверждает жесткий вариант модели

ранней селекции. Поэтому были предприняты попытки перепроверить

результаты исследований слепоты невнимания Трисман некоторое вре-

мя назад повторила эти опыты и полагает, что обнаружила в непрямых

тестах на запоминание небольшие эффекты имплицитного запоминания

(см 5.1.1), свидетельствующие о том, что обработка общих особеннос-

тей формы игнорировавшихся абстрактных конфигураций все-таки

имела место Иными словами, невнимание, как и в дихотических экс-

периментах, резко ослабляет, но не прерывает полностью процессы, ве-

дущие к идентификации.

Подводя итоги обсуждению вопроса об уровне селекции, можно

сказать, что ответ зависит от характера задачи и, конечно же, от воспри-

нимаемого материала. Эффекты поздней, семантической селекции воз-

можны лишь тогда, когда сам материал допускает осмысленную интер-

претацию. Иными словами, эти эффекты скорее можно ожидать в


случае обработки, ответственной за детальное восприятие формы и

слов и идентификацию предметов — см. 3.4.2). Активация этих нейронов в

предме ответ на предъявление осмысленной информации в несколько

тных ослабленной степени сохраняется даже при полной анестезии. При

сцен, таких условиях ни о сознании, ни о внимании — в традиционной, чем в основанной на интроспекции трактовке этих понятий — не может быть

случае и речи. Мы вернемся к обсуждению вопроса о глубине автоматической

абстракобработки информации при непроизвольном внимании в последнем

тных разделе главы (см. 4.4.1).

форм и

спер-

лингов

ских

буквен

но-

цифро

вых

матриц

.

Присут

ствие

поздне

й

селек-

ции

подтве

рждает

ся

анализ

ом

вызван

ных

потенц

иалов и

данны

ми

мик-

роэлект

родног

о

отведен

ия

активн

ости

нейрон

ов

нижне

й

височн

ой

борозд

ы

(вероят

ный

субстр

ат

зритель

ной


Если сравнивать внимание с лучом фонаря или проектора, то что

можно сказать о движении этого пятна света? Перемещается ли оно от

точки А к точке В зрительного поля градуально, так что в процессе дви-

жения происходит последовательное улучшение обработки информа-

ции в промежуточной зоне, либо скачком, как это сделал бы глаз? Да-

лее, движется ли оно в двумерном отображении окружения, подобном

ретинальному изображению, или же, скорее, в воспринимаемой трех-

мерной модели пространства? Наконец, имеет ли зрительное внимание

фиксированную или переменную зону охвата, с соответствующим изме-

нением возможности обработки (оптического разрешения) деталей?

Каждый из этих вопросов вызвал к жизни десятки исследований, в кото-

рых с помощью различных методических ухищрений было показано, что

перемещение фокуса зрительного внимания, безусловно, должно интер-

претироваться как движение в трехмерном пространстве (Hoffman, 1999)9.

В ряде специальных, в том числе нейрофизиологических работ было

также показано, что сдвиги фокальной зоны зрительного внимания тес-

но связаны с программированием движении глаз в соответствующую

часть зрительного окружения Как впервые продемонстрировал Гельм-

гольц в упоминавшихся опытах (и как каждому известно из повседнев-

ных наблюдений), в условиях продолжительной зрительной фиксации

объекта или группы объектов мы можем внимательно отслеживать собы-

тия, находящиеся несколько в стороне от направления нашего взора

При свободном зрительном обследовании окружения связь внимания и

движений глаз, однако, становится более прочной. В частности, мы не

можем обратить внимание на один обьект и одновременно совершить

произвольный саккадический скачок к другому — попытка сделать не-

что подобное ведет к выраженному ухудшению выполнения, по крайней

мере, одной из этих задач. К аналогичным выводам приводит анализ

нейропсихологических синдромов поражения теменных и премоторных

зон коры (таких как синдром Балинта и оптическая атаксия — см. 3.4.2), которые одновременно нарушают саккадические движения глаз, целе-

вые движения рук и способность пациента обратить внимание на целе-

вой объект в его окружении

Обобщив эти факты, итальянский нейропсихолог Дж. Риццолатти и

его коллеги (например. Rizzolatti & Craighero. 1998) выдвинули премо-

торную теорию зрительного внимания, в которой зрительное внимание

и программирование целенаправленных движений рук и глаз рассматри-

ваются как один и то же процесс. Эта теория вызывает два уточняющих

замечания Во-первых, зрительное внимание не исчерпывается только

его пространственными компонентами, включая настройку на форму

предметов и на их семантику, по отношению к которым премоторная

9 К сожалению, несмотря на множество экспериментов, данные о способе движения

фокуса зрительного внимания — градуально или скачком — до сих пор неоднозначны

Возможно, это связано с качественной неоднородностью задач на внимание, лишь отно

сительно небольшая часть которых имеет действительно строго пространственный ха

рактер

275


интерпретация становится затруднительной (см. 7.4.3). Во-вторых, связь

пространственного внимания с движениями глаз кажется более непос-

редственной и систематичной, чем с движениями рук. Эксперименталь-

ные данные подтверждают, что сдвиги внимания действительно могут

опережать саккады. Например, при промежуточной фиксации в процес-

се чтения мы способны значительно лучше замечать внезапные измене-

ния букв в направлении следующего скачка (см. 7.2.3). Если задача пре-

дельно проста — при появлении объекта надо быстро перевести взгляд

на него с фиксационной точки, то мы считаем, что уже совершили ска-

чок и даже более отчетливо видим целевой предмет за 150—200 мс до того, как глаза действительно начинают двигаться к цели. В случае более слож-

ных, например коммуникативных, задач движения глаз, впрочем, могут

начинать опережать наше осознание их местоположения (см. 9.1.3).

Рассмотрим кратко самую последнюю версию оптической мета-

форы, возникшую в 1980-е годы. Внимание трактуется в этом случае

как объектив с переменным фокусным расстоянием, или трансфока-

тор (zoom lense). Эксперименты подтверждают нашу способность легко

настраиваться на восприятие как грубых, так и мелких деталей, но с из-

вестными оговорками. Хотя размеры зоны селективного внимания ока-

зались подвижными, более естественным, в соответствии с мнением

гештальтпсихологов (см. 1.3.1) и с исследованиями микрогенеза воспри-

ятия (см. 3.2.3), было движение от глобального к локальному. Сталкиваясь

с новой ситуацией или с новым объектом, мы, как правило, сначала

смотрим «широким полем» и лишь затем концентрируем наше внима-

ние на деталях. Отметим одновременно, что эта закономерность меня-

ется под влиянием острых эмоциональных нагрузок и стресса, когда

поле зрительного внимания сужается вплоть до возникновения так на-

зываемого туннельного зрения, препятствующего восприятию информа-

ции в периферии зрения (см. 2.1.2 и 9.4.3). Возможно, здесь исследо-

вания баланса глобальной и локальной обработки начинают быть

интересны с точки зрения природы межуровневых переходов, связыва-

ющих механизмы амбьентного и фокального восприятия, а также более

высокие уровни символических координации.

Начало изучению проблемы соотношения глобальной и локальной

зрительной обработки в когнитивной психологии положили экспери

менты ученика Нормана Дэвида Навона (Navon, 1977). Он предъявлял

испытуемым большие буквы, состоявшие из маленьких букв (рис. 4.6).

Некоторые из этих составных стимулов были «однородными» — глобаль

ная форма и локальные элементы представляли собой одну и ту же бук

ву, например «Е». Другие были «неоднородными» — глобальная и ло

кальные буквы были разными (скажем, «Е» и «S»). Испытуемые должны

были как можно быстрее идентифицировать глобальную или локальную

букву. Оказалось, что при настройке на глобальную форму она иденти

фицируется быстро и без всякой интерференции со стороны совпадаю

щее

ших или несовпадающих букв локального уровня. При настройке на


FFFF

TTTT

F

Τ

F

Τ

FFFF

TTTT

F

Τ

F

Τ

F

Τ

F

Τ

Рис. 4.6. Однородные и неоднородные супербуквы из экспериментов Навона.

идентификацию деталей картина была иной. Во-первых, ответы были

более медленными. Во-вторых, в случае неоднородных стимулов ответы

дополнительно замедлялись и становились менее точными. Очевидно, настраиваясь на детальную обработку, мы не всегда можем игнорировать

глобальную информацию. Интересно, что когда в контрольных опытах

была предъявлена одна маленькая буква, то ее идентификация осуще-

ствлялась столь же быстро и точно, как и идентификация большой.

В целом эти классические данные не очень удобны для концепции

внимания как некоторого «ментального органа», аналогичного объекти-

ву с переменным фокусным расстоянием. Если объектив расфокусиро-

ван, то мы видим лишь глобальные очертания и интерференция со сто-

роны локальных элементов должна отсутствовать, что и наблюдается в

эксперименте. Но если фокус внимания сконцентрирован на одном из

локальных элементов, то почему «прорываются» глобальные влияния?

Если это происходит потому, что мы обычно начинаем с глобальной на-

стройки, то почему изолированная маленькая буква обрабатывается так

же быстро как и большая? Куда исчезает при этом центральная операция

изменения фокусного расстояния — zooming! Очевидно, что как только

мы покидаем область пространственного восприятия и начинаем рас-

сматривать процессы идентификации объектов, основанные на пред-

ставлении о перемещениях более или менее сфокусированного пучка

света, пространственные метафоры теряют свой объяснительный потен-

циал. Более того, фокус зрительного внимания, по-видимому, способен

расщепляться, если, например, возникает необходимость одновремен-

ного отслеживания движения двух или большего (как правило, до четы-

рех — Cavanagh, 2004) числа объектов в пространстве.

В самое последнее время были получены результаты, которые лучше

высвечивают отношения глобальной и локальной обработки, тестируе-

мые с помощью супербукв Навона. Так, нейропсихологические исследо-

вания выявили возможную дифференциальную роль задних отделов ле-

вого и правого полушарий. При этом левое полушарие оказалось скорее

регулятором настройки на детали, а правое — на глобальные очертания

(Derryberry & Reed, 1998). Чрезвычайно интересным оказалось влияние

эмоций: отрицательные эмоции, в отличие от положительных, усилива-

ли установку на восприятие деталей (см. 9.4.3). Одним из ярких на -

правлений социальной психологии становятся эксперименты, в кото-

277


рых испытуемые должны «мысленно проиграть», часто за кого-нибудь

другого, формы поведения, связанные с приближением или, напротив, избеганием (Foerster et al., 2005 in press). Баланс глобальной и локаль-

ной обработки меняется при этом в глобальном или, соответственно, локальном направлении'9. Этот баланс оказался подверженным влия-

нию не только стресса или эмоций, но, например, и кофеина, даже в

том его количестве, которое содержится в чашке кофе. Пластичность

настройки внимания, однако, нарушается при патологии. Исследования

выявили двойную диссоциацию: пациенты с синдромом Дауна (и, со-

гласно некоторым сообщениям, с аутизмом) демонстрируют ригидную

установку на глобальную обработку, а пациенты с синдромом Уильямса

и навязчиво-компульсивным синдромом — на локальную (Yovel, Reveile

& Mineka, 2005). В этом последнем случае пациенты хронически «не ви-

дят леса из-за деревьев».

Важной дискуссией в исследованиях зрительного внимания послед-

них лет является обсуждение возможного различия внимания, включен-

ного в процессы амбьентного зрения, и внимания к предметам. В таком

повороте событий нет ничего удивительного. Разделение соответствую-

щих уровней имеет фундаментальный характер (см. 3.4.2 и 8.3.3), и коор-

динационные структуры самых различных действий должны строиться с

учетом не только пространственной локализации, но также фигуратив-

ной идентичности и семантики объектов. Многочисленные данные сви-

детельствуют о выраженной роли предметной организации в типичных

задачах на внимание. Так, в задачах на избирательное внимание к при-

знакам было показано, что мы быстрее называем три сенсорных при-

знака одного объекта (цвет, величину, ориентацию), чем один и тот же

признак (скажем, цвет) трех объектов. Этот результат говорит против

настройки некоего фильтра на определенный сенсорный канал, но все

еще объясним в рамках внимания к занимаемому предметом месту. Дело

в том, что при фиксированной временной координате предмет не может

занимать несколько различных положений в пространстве, а в одном и

том же месте не могут находиться разные предметы".

10 Фиксируемые при этом сдвиги не ограничиваются только сферой восприятия, но, похоже, распространяются и на собственно мыслительную активность, меняя характер

ассоциаций, которые становятся в контексте положительных эмоций и поведенческих

тенденций приближения более широкими, включающими относительно низкочастотные

варианты ответов. Здесь, несомненно, проявляются малоизученные закономерности твор-

ческой деятельности (см. 9.4.3).

" Если, конечно, один предмет не спрятан внутри другого, как это систематически

происходит в случае самой знаменитой (после автомата Калашникова) русской игрушки Как

показал в своих исследованиях перцептивно-познавательного развития Томас Бауэр ( 1981 ), учет

этого «если» относится к числу наиболее важных интеллектуальных достижений первых полутора

лет жизни ребенка (см. 3.4.3). Способность построения «матрешеч-ных репрезентаций», несомненно, связана с развитием РЕКУРСИИ, представляющей 278 собой одну из

фундаментальных метапроцедур нашего мышления (см. 1.3 3 и 8 1.3).


A

Рис. 4.7. Зрительный поиск среди конфигураций, напоминающих телесные

предметы (А), оказывается проще, чем среди похожих абстрактных конфигурации

(Б).

Приведенный на рис. 4.7 пример двух наборов объектов, в которых

нужно найти один отличающийся, уже не может быть объясним просто

движением фокуса внимания в пространстве и требует введения пред-

ставлений, аналогичных представлению о превосходстве объекта в про-

цессах восприятия (см. 3.3.3). Авторы одной из работ (Lavie & Driver, 1996) попытались развести эти две возможные формы внимания и про-

сили испытуемых оценивать сходство двух признаков, принадлежащих

одному и тому же объекту или двум разным объектам. При этом они ме-

няли пространственное расстояние между оцениваемыми признаками

как внутри объекта, так и между объектами. В соответствии с гипоте-

зой объектного внимания задача решалась лучше, если признаки при-

надлежали одному объекту. Пространственное расстояние не играло

никакой роли. Если, однако, испытуемые получали инструкцию обра-

щать внимание на признаки и игнорировать фигуративный контекст, то

превосходство объекта исчезало, а влияние расстояния появлялось, как

и должно быть при чисто пространственных перемещениях луча «мен-

тального прожектора».

В последнем разделе этой главы (см. 4.4.1) мы подробно рассмот-

рим другие, в том числе и нейропсихологические данные, позволяющие

трактовать эффекты внимания в терминах взаимодействия нескольких

уровней обработки. В качестве предварительного итога можно сделать

следующий вывод: вместо того чтобы быть фиксированным структур -

ным элементом, внимание в современных исследованиях обнаруживает

черты хамелеона, принимающего все новые обличья в зависимости от

тонких особенностей решаемой задачи. Затянувшийся процесс проверки

сравнительных достоинств моделей ранней и поздней селекции привел к

тому, что в начале 1980-х годов появились структурные модели, «обору-

дованные» целым «каскадом» фильтров. Широкое распространение

279


получили теории, вообще отрицающие представление о фильтрации. Не-

которые из них рассматривают возможность уровневой организации вни-

мания. К обсуждению эволюции этих альтернативных теорий и связан-

ных с ними экспериментальных доказательств мы сейчас и переходим.

4.2 «Творческий синтез» как альтернатива

4.2.1 Позитивная трактовка внимания

Этому разделу нужно предпослать краткое разъяснение. Рассмотренные

в начале предыдущего раздела структурные модели, оперирующие по-

нятием фильтра, можно, с известной долей условности, назвать моде-

лями негативной трактовки внимания. Они возникли в сугубо техни-

ческом контексте применения теории обнаружения сигнала (см. 2.1.2).

Основной функцией фильтра, особенно в моделях ранней селекции, является улучшение отношения сигнала к шуму, ведущее к повышению

чувствительности, или d'. Это достигается за счет селективного подав-

ления («отфильтровывания») шума и пропуска сигнала в гипотетичес-

кий «канал с ограниченной пропускной способностью». Вплоть до того

как развернулась экспериментальная дискуссия о раннем или позднем

расположении фильтра, ничего более увлекательного о судьбе самого

выделенного сигнала сказать было нельзя.

Основной альтернативой подобным структурным моделям стали

значительно более общие психологические теории, которые первое вре-

мя находились на периферии этой области исследований. Примером

могут служить теории Улрика Найссера (Neisser, 1967) и Джулиана Хох-

берга (Hochberg, 1970). Внимание понимается этими авторами как ак-

тивное предвосхищение результатов восприятия, ведущее к синтезу

сенсорных данных на основе внутренних схем. Напомним, что уже в

«Когнитивной психологии» Найссер выделил два уровня познаватель-

ных процессов: грубые, быстрые и параллельные процессы предвнима-

тельной обработки были противопоставлены детальным, медленным и

последовательным процессам фокального внимания. Подчеркивание ак-

тивного синтеза в качестве содержания фокальной обработки чрезвы-

чайно близко пониманию творческого синтеза как основы апперцеп-

ции в работах Вильгельма Вундта (см. 1.2.2)12.

12 Приходится вновь и вновь удивляться тому, каким образом основатель научной психологии

смог затронуть такое огромное количество тем, продолжающих вызывать споры и сегодня. Так, справедливости ради следует напомнить, что разработка проблемы «бессознательного» в

психологии была начата совсем не психоанализом. Уже в 1862 году лекции В. Вундта включали

раздел под соответствующим названием. Фрейду исполнилось 280 тогда шесть лет.


В отличие от авторов структурных моделей внимания, Найссер

подчеркивает циклический, разворачивающийся во времени характер

познавательной активности. По его мнению, бессмысленно пытаться

локализовать «воронку» ближе к стимулу или ближе к ответу, так как в

перцептивном цикле стимулы неразрывно связаны с ответами. Найссер

также отмечает позитивный характер фокального внимания. Он пред-

лагает следующую аналогию: срывая яблоко с ветки, мы никак не по-

давляем и не тормозим оставшиеся яблоки, мы просто ничего с ними

не делаем. Точно так же не подавляется и иррелевантная информация —

она просто не испытывает преимуществ дополнительной активной пере-

работки. Для иллюстрации этого тезиса Найссером совместно с Р. Бек-

лином (см. Найссер, 1981) были проведены ставшие классическими ис-

следования.

Речь идет о методике так называемого селективного смотрения, в

которой на одном экране совмещаются видеозаписи двух различных

последовательностей событий, например, двух спортивных игр. Испы-

туемые должны следить за одной из игр, регистрируя нажатием на ключ

релевантные события, например, переход мяча с одной стороны поля на

другую. Результаты показали, что даже при высоком темпе релевантных

событий (до 40 в минуту) присутствие на том же экране интерферирую-

щего фильма практически не снижало успешности работы по сравне-

нию с контрольными условиями. Высокая эффективность избиратель-

ного внимания сохраняется при общем визуальном сходстве двух игр и

не связана с необходимостью следить глазами за релевантной игрой. По

мнению Найссера, эти данные представляют собой веский аргумент

против концепции фильтра, так как любая структурная единица систе-

мы переработки информации должна либо наследоваться, либо форми-

роваться прижизненно для решения определенной задачи. В данном эк-

сперименте испытуемые сталкиваются с совершенно уникальной

задачей — никто никогда не наблюдал две цепочки событий в одно и то

же время в одном месте. Только теория внимания как схематического

предвосхищения развития событий, направленного на выделение дина-

мических признаков типа тех, которые отличают одну спортивную игру

от другой, позволяет понять эти результаты.

Еще один, довольно неожиданной результат этих экспериментов

состоял в отсутствии восприятия происходивших на самом виду, в цен-

тре поля зрения испытуемых дополнительных иррелевантных событий, таких как спокойное прохождение по спортивной площадке... женщи-

ны с зонтиком (а в позднейших модификациях этой эксперименталь-

ной ситуации даже человека, переодетого гориллой). Речь идет об од-

ной из самых первых демонстраций слепоты к изменениям, подробно

рассмотренной нами в конце данной главы (см. 3.3.3 и 4.4.1).

281


Не ставя под сомнение гениальную простоту и оригинальность мето-

дики селективного смотрения, следует отметить, что эта ситуация все же

не является абсолютно уникальной. Две последовательности событий

можно одновременно наблюдать и при совсем других условиях, а имен-

но в военной авиации, где с 1970-х годов прошлого века используются

так называемые head-up дисплеи — технология вынесения наиболее важ-

ных индикаторов с расположенной внизу (head-down) приборной цане-

ли непосредственно на лобовое стекло кабины самолета. Аргументы в

пользу такого представления информации настолько очевидны, что воз-

можность широкого гражданского использования head-up дисплеев рас-

сматривается сейчас многими автомобильными компаниями. Прежде

всего, эти дисплеи экономят время на движениях глаз и головы к при-

борам и обратно к виду из кабины. Далее, предполагается, что они по-

зволяют лучше распределять внимание между показаниями приборов и

воспринимаемой ситуацией вне самолета, ведь теперь вся эта информа-

ция одновременно находится внутри одного пространственного «кону-

са» отчетливого зрения.

Результаты Найссера и Беклина имеют непосредственное отношение

к этому предположению. Их значение состоит в том, что они поставили

под сомнение не только модели фильтра, но и чисто пространственные

представления о зрительном внимании как луче прожектора. Последние

данные о возникающих при использовании head-up дисплеев ошибках

пилотов подтверждают результаты этих психологических эксперимен-

тов, Оказалось, что предъявляемая в центральном поле зрения инфор-

мация способна настолько полно поглощать внимание, что пилот пере-

стает видеть происходящие прямо перед ним события, особенно если

они носят несколько неожиданный характер. Примером может служить

показанная на рис. 4.8 ситуация посадки истребителя (сама посадка, впрочем, была виртуальной и совершалась на современном тренажере), в которой 2 из 12 профессиональных летчиков вообще не увидели выру-

ливающий на ту же полосу пассажирский самолет (см. аналогичные при-

меры в 4.4.1). Из 10 оставшихся 8 заметили самолет слишком поздно.

Авторы исследования сообщают, что один из совершивших ошибку пи-

лотов, ознакомившись с видеозаписью, решил досрочно уйти на пен -

сию! Очевидно, при конструировании устройств отображения инженер-

ная мысль слишком увлеклась поддержкой фокального внимания в

ущерб амбьентным формам обработки. Между тем для пилота часто са-

мой сложной операцией является не попадание в цель, а посадка само -

лета, особенно если посадка осуществляется в осложненных условиях, например, на палубу авианосца.

Рассмотрим кратко вторую теорию этого же общего типа, предло-

женную Дж. Хохбергом (например, Hochberg, 1970; 1998). На протяже-

нии многих лет он развивает представления, которые лишь в нескольких

пунктах расходятся с только что изложенной точкой зрения Найссера.

Восприятие для него является подтверждением меняющегося набора

предвосхищений сенсорной стимуляции. На хранение в память при

этом переводится информация, подтвердившая наши ожидания. Сти-

282


Рис. 4.8. Совмещение двух динамических последовательностей событий при

использовании head-up дисплея.

мулы, которые не подтвердили ожидания, почти сразу же забываются, если только они не обладают какими-либо особенно заметными свой-

ствами. Поскольку в задачах на селективное внимание мы пытаемся

предвосхитить характеристики сообщения, поступающего по релевант-

ному каналу, иррелевантная информация, как правило, не соответ-

ствует нашим ожиданиям и, следовательно, не запоминается. Функция

ожиданий полностью соответствует роли активного синтеза в теории

Найссера.

Главное различие двух теорий состоит в понимании соотношения

детального — внимательного — перцептивного анализа и предвнима-

ния. Найссер, как отмечалось выше, во многом следует взглядам Вундта

(см. также 1.2.2 и 2.2.2). По мнению Хохберга, напротив, без какого-

либо участия сознания возможны генерирование и проверка очень тон-

ких и специальных перцептивных предвосхищений. Вообще в теории

Хохберга сознание выступает в качестве пассивной инстанции: осозна-

ние некоторого материала определяется лишь тем обстоятельством, пе-

реводится ли он на хранение в память. Данная теоретическая интерпре-

тация позволяет если и не объяснить, то, по крайней мере, подойти к

объяснению протекающих без участия сознания сложных форм перцеп-

тивных и сенсомоторных координации, так называемых автоматизмов

(см. .4.3.2). Вместе с тем, она противоречит отмечавшемуся уже Клапа-

редом факту преимущественного осознания содержаний, расходящихся

с нашими ожиданиями и установками (см. 1.2.3).

283


Во многих отношениях позиция Хохберга близка точке зрения Фрей-

да. Как известно, сознание выполняет в его трехуровневой модели пси -

хики (включающей, кстати, также «предсознание») относительно пас-

сивную роль. В своем раннем «Проекте научной психологии» Фрейд

(Freud, 1895/1981) обсуждает распределение внимания в форме свобод-

ной психической энергии на объекты восприятия и мысли, противопос-

тавляя ему связанную (контролируемую) энергию, которая тратится на

то, чтобы не пропустить определенное содержание в сознание13. ВГэтом

разделении неподконтрольной и контролируемой энергии можно уви-

деть прообраз современных двухуровневых моделей, выделяющих про-

цессы автоматической и контролируемой обработки (см. 4.3.3). При же-

лании в работах Фрейда можно также обнаружить признаки позитивной

трактовки внимания — внимание ведет к активному развитию, а не к

торможению идей (хотя оно и связано в основном со сферой бессозна-

тельного). Наконец, некоторым современным теориям внимания, к об-

суждению которых мы как раз переходим, соответствуют представления

об ограниченности общего количества энергетических ресурсов и отно-

сительном энергетическом балансе различных подструктур психики.

На этом примере можно видеть, как просто при подобной общности

понятий находить многочисленные аналогии между различными теоре-

тическими конструкциями. Как мы увидим в дальнейшем, данные экс-

периментальных исследований, напротив, часто не согласуются с пози-

тивной трактовкой внимания, свидетельствуя о том, что избирательный

и произвольный характер наших действий обеспечивается, прежде все-

го, с помощью торможения альтернативных активностей. Так, напри-

мер, анализ методики селективного смотрения Найссера выявил в пос-

леднее время некоторые особенности, которые говорят о торможении

восприятия игнорируемой последовательности событий (см. 4.4.2). Ис-

следование нейрофизиологических эффектов также скорее подтверждает

негативную трактовку, хотя и не обязательно в варианте классической

теории фильтра. Согласно этим данным, внимание к объекту не обяза-

тельно меняет характеристики ответов нейронов в центральной области

их рецептивных полей, но обычно уменьшает размеры последних, что

объективно ведет к подавлению процессов переработки периферической

информации (Tovee, 1996).

При всей их многозначности и относительно слабой эмпирической

обоснованности взгляды сторонников позитивной трактовки оказали

заметное влияние на «второе поколение» теорий внимания в когнитив-

ной психологии. Их суть в ряде случаев трудно выразить в виде блок-

схем, а подчас они прямо противопоставляются структурным моделям.

Для этого «энергетического подхода» характерно подчеркивание огра-

13 Для обозначения этих двух форм энергии в английских переводах произведений Фрейда

используются псевдогреческие термины «катексис» и «гиперкатексис». Удивительным образом

эти слова отсутствуют в текстах немецких оригиналов. В качестве общего термина для

обозначения психической энергии Фрейдом, как известно, использо-284 валось понятие

«либидо»


ниченности 'общего объема внимания, находящегося в распоряжении

индивида. Эти новые тенденции, казалось бы, уже не связаны непосред-

ственно с компьютерной метафорой. Вместе с тем сама гипотеза фикси-

рованного «пула ресурсов» соответствует известным ограничениям вы-

числительных возможностей любого, даже очень мощного компьютера.

Близкие положения энергетических теорий внимания Вундта и Фрейда, разумеется, имели другое происхождение. На них, как и на многих со -

временников, произвело глубокое впечатление открытие Ю. Майером и

Г.ф. Гельмгольцем закона сохранения энергии.

4.2.2 Внимание как умственное усилие и ресурсные модели

Когнитивные исследования традиционно направлены на изучение струк-

туры процессов переработки информации. Представления об активации, энергетических затратах и ресурсах организма, напротив, типичны для

психофизиологии и прикладных исследований функциональных состоя-

ний — стресса и утомления. В когнитивной психологии первой и до сих

пор наиболее известной концепцией, объединяющей оба подхода, стала

теория внимания, разработанная Даниелом Канеманом14. Внимание ин-

терпретируется в ней как внутреннее усилие, связанное с решением зада-

чи. Наши усилия ограничиваются количеством (пулом) энергетических

ресурсов. Общее количество ресурсов в каждый момент времени являет-

ся постоянной величиной, но оно может меняться в незначительных пре-

делах под влиянием состояний и раздражителей, сдвигающих уровень

физиологической активации (рис. 4.9). Центральным когнитивным зве-

ном модели является механизм, распределяющий ресурсы на выполнение

отдельных действий (деятельностей). Принятие решений этим механиз-

мом определяется как постоянными предпочтениями, так и ситуативны-

ми обстоятельствами.

Канеман подчеркивает связь внимания с решением задач. Хотя мы

субъективно осознаем наши усилия, их величина определяется не

столько желаниями и сознательными интенциями, сколько объектив-

ной сложностью задачи, о чем свидетельствует следующий простой тест:

«Во-первых, попытайтесь умножить в уме 83 на 27. За-

кончив решение этой задачи, представьте себе, что вам долж-

ны дать четыре цифры и что сохранение вашей жизни зависит

от того, сможете ли вы удержать их в памяти в течение десяти

секунд. Эти цифры семь, два, пять и девять. Закончив и эту

14 Его книга с описанием этой теории (Kahneman, 1973) была переведена и издана на

русском языке спустя 30 с лишним лет. За это время спектр научных интересов Канемана

сдвинулся в область процессов принятия решений и их зависимости от эмоциональных

(«гедонистических») переменных (см 8.4.1).

285


распределение

ресурсов

внимания

поведение Рис. 4.9. Модель внимания

как внутреннего усилия (по: Kahneman, 1973).

задачу, вы, возможно, согласитесь, что даже ради сохранения

собственной жизни нельзя работать с таким же напряжени-

ем, удерживая четыре цифры, как перемножая два двузнач-

ных числа» (Kahneman, 1973, р. 14).

По мере роста сложности задачи происходит некоторое повыше-

ние уровня активации, а также увеличивается количество ресурсов вни-

мания, выделяемых на решение задачи. Но количество выделяемых ре-

сурсов (= внимания) постепенно отстает от растущей сложности

задачи, поэтому процессы решения начинают давать сбои, что выража-

ется в появлении ошибок. При всех условиях часть ресурсов обязатель-

но остается в резерве для обеспечения решения каких-либо неожидан-

ных задач15.

286

ь Подобное описание можег привести к ошибочному выводу, чго повышение уровня

физиологической активации, увеличивая количество ресурсов, ведет к монотонному улуч-

шению выполнения действия. На самом деле, соотношение активации и успешности не-

монотонно. Чрезмерная активация ведет к проблемам в распределении внимания, в част-

ности, к упоминавшимся эффектам туннельного зрения Похожая закономерность извест-

на и из исследований мотивации, где соответствующее отклонение от монотонности но-

сит название закона Йеркса-Додсона. Близость феноменов внимания и мотивации не-

однократно отмечалась нами выше (см. 4 1.1).


Важной особенностью работ Канемана является демонстрация свя-

зи стратегий распределения внимания с законами перцептивной организа-

ции (см. 1.3.1). Как отмечают Д. Канеман и А. Хеник, «пренебрежитель-

ное отношение к гештальтистским понятиям в современной психологии

обычно оправдывается на том основании, что они имеют скорее описа-

тельный характер. Но, поскольку гештальтпсихологи были великими

мастерами очевидного, игнорирование их наблюдений иногда сочета-

ется с созданием теорий, которые лучше объясняют мелкие и сомни-

тельные эффекты, чем крупные и очевидные» (Kahneman & Henik, 1976, p. 319). В простых экспериментах, которые сделали бы честь и

гештальтпсихологам, эти авторы показали, что воспроизведение

предъявляемой на короткое время зрительной информации определяет-

ся не столько остротой зрения и маскировкой, сколько перцептивной

организацией материала и стратегиями распределения внимания. Пер-

цептивное поле подвергается группировке, и на образовавшиеся группы

символов последовательно выделяется все меньшая доля общих ресур-

сов. Распределение ресурсов внутри каждой группы оказывается при-

мерно равномерным.

В проведенных Канеманом и Хеником исследованиях определенная

перцептивная организация навязывалась испытуемым либо цветовым

кодированием, либо пространственной группировкой стимулов, приме-

ром чего служат ряды цифр в табл. 4.1 слева (цифры обозначают здесь

номера позиций, в эксперименте они выбирались случайно). Как пока-

зывают данные, частично приведенные в той же таблице, перцептивная

группировка ведет к появлению характерного профиля изменения веро-

ятности правильных ответов и их корреляции по позициям. При этом

прежде всего наблюдается относительная однородность успешности вос-

произведения внутри групп и резкие перепады успешности между груп-

пами с выраженной тенденцией ее уменьшения от первой группы к сле -

дующей. Кроме того, хорошо виден негативный эффект включения в

перцептивную группу иррелевантного элемента («зрительного суффик-

са»), что, по-видимому, связано с отвлечением части выделенных данной

группе ресурсов на его обработку. Эффект суффикса, кстати, доказыва-

ет, что механизм, распределяющий ресурсы, сам по себе предвнимате-

лен — он «не знает» идентичности элементов внутри группы и каждый

элемент, независимо от его релевантности, получает определенную долю

ресурсов.

Эффекты перцептивной организации особенно важны в задачах зри-

тельного поиска, которые будут подробно рассмотрены-в конце этого

раздела. Обычно присутствие иррелевантных объектов — дистракторов —

затрудняет нахождение целевого объекта. Легко показать, однако, что

добавление дистракторов может значительно облегчить зрительный по-

иск, если в результате они образуют визуально компактные группы, по-

зволяющие игнорировать их как целое (Banks, Bodinger & Ilüge, 1974). В

контексте предложенного Найссером различения предвнимательных и

фокальных процессов перцептивная организация относится к одной из

287


Таблица 4.1. Успешность воспроизведения цифр по позициям в зависимости от про-

странственной группировки и присутствия иррелевантной буквы, или зрительного суф-

фикса «к» (по: Kahneman & Henik, 1976).

Примеры

Вероятность

Средние корреляции

группировки

правильных ответов

успешности воспроизведения

по позициям (%)

по позициям (%)* *

1

2

3

4

5

6

3-4 4-5

2-4

4-6

1234 56

93 83

86

86

29

39

(75) -25

(52)

04

123 456

94 89

88

48

43

45

-27 (27)

-28

(25)

1234 56k

97 90

91

94

14

12

(50) -27

(31)

-36

123 456k

96 95

92

36

27

17

-16 (18)

-20

(16)

* Корреляции для пар позиций, принадлежащих к одной перцептивной группе, даны

в скобках.

288

функций предвнимания (другой функцией может быть отслеживание

внезапных изменений привычного течения событий — см. 4.4.1). Дей-

ствительно, выделение фигуры из фона определяется такими характери-

стиками стимуляции, которые могут не совпадать с выделяемыми при

внимательном рассматривании. Например, для группировки нескольких

объектов существенна высокая степень сходства ориентации контуров, тогда как взаимное расположение деталей практически не играет роли.

Напротив, при фокальном анализе мы часто не замечаем незначитель-

ных различий в ориентации, но зато различия в форме объектов имеют

для нас первостепенное значение (см. 3.3.1).

Вернемся, однако, к представлению об ограниченном пуле ресур -

сов как основе феноменов внимания. Степень изменения «ресурсоем-

кое™» некоторой задачи по ходу ее решения можно, по мнению Кане-

мана, определять, измеряя время простой двигательной реакции на

неожиданный сигнал другой модальности. Представим себе очень про-

стую задачу сравнения физической идентичности двух последовательно

показываемых букв. Если на разных фазах выполнения этой задачи


иногда а 250 мс. Оно резко возрастало — до 600 мс, когда звуковой сигнал

давать предъявлялся чуть ранее или одновременно со второй буквой, со-

неожидвпадая, таким образом, с процессами принятия решения в основной за-

анный

звуков

ой

сигнал,

требую

щий

немедл

енного

ответа,

то

возник

ает

характ

ерная

картин

а. При

совпад

ении

акусти-

ческой

пробы

с

первой

буквой

или

при ее

попада

нии в

интерв

ал

между

буквам

и,

когда

предпо

ложите

льно

происх

одили

процес

сы

«кодир

ова-

ния»

инфор

мации,

увелич

ение

времен

и

реакци

и было

неболь

шим —

порядк


даче. Эти и аналогичные данные считаются подтверждением того, что

два структурно независимых процесса могут интерферировать. Такая

интерференция носит энергетический характер и обусловлена повы-

шенными требованиями двух задач к ресурсам (= вниманию) из одного

и того же ограниченного резервуара16.

Попытка последовательного объяснения эффектов селективного и

распределенного внимания в рамках представления об ограниченных

ресурсах внимания была предпринята Д. Норманом и Д. Боброу

(Norman & Bobrow, 1975). Если Канеман (Kahneman, 1973) еще разво-

дит структурную интерференцию и интерференцию, вызванную сум-

марными требованиями двух задач к ограниченному количеству ресур-

сов, то эти авторы вообще отказываются от рассмотрения каких-либо

структурных механизмов. По их мнению, любое ухудшение в решении

некоторой задачи обусловлено влиянием двух типов ограничений по-

знавательных возможностей человека: «ограничений по ресурсам» и

«ограничений по данным» (то есть недостатком информации, необхо-

димой для решения). Определив для каждой задачи положение грани-

цы между ограничениями первого и второго типа, можно — в теории —

предсказать результаты совместного решения таких задач. Хотя данный

подход позволяет описать в терминах ресурсов и ограничений значи-

тельное количество ранее полученных результатов, у многих исследо-

вателей возникли сомнения в его продуктивности, так как нет никакой

уверенности в существовании единой для разных задач шкалы усилий, а тем более единого резервуара ресурсов внимания.

Складывается впечатление, что это направление, по крайней мере

в его актуальном состоянии, оказалось тупиковым. Чем больше приво-

дилось теоретических графиков, описывающих распределение ресурсов

между задачами, тем меньше было эмпирических данных, доказываю-

щих справедливость этих взглядов, а главное, хоть как-то проясняющих

природу самих ресурсов. Так, известный инженерный психолог Крис-

тофер Уикенс выдвинул в 1980-е годы предположение о существова-

нии 6 видов специализированных ресурсов (см. новую версию этого

подхода в работе Wickens, Gordon & Liu, 1999). Другие авторы говорят с

уверенностью только о двух — вербальных и невербальных, предполагая

к тому же, что эти ресурсы избирательно связаны с работой, соответ-

ственно, левого и правого полушария мозга. В последнее время также

стала рассматриваться возможность уровневой организации ресурсов —

16 Канадский исследователь Колин Маклеод впоследствии опроверг эту интерпрета

цию. Он обратил внимание на то, что в подобных экспериментах ответы в основной (зри

тельной) задаче и во вторичной (акустической) пробе предполагали нажатие на кнопки, то-есть требовали осуществления очень похожих движений. Поэтому он минимально мо

дифицировал эксперимент, прося испытуемых при возникновении акустического сигна

ла просто говорить «бип». В этом случая интерференция с этапом принятия решения в

основной задаче исчезала, а вместе с ней и доказательство существования центрального

пула ресурсов.

289


наряду с ресурсами относительно низкоуровневых, модально-специфи-

ческих механизмов постулируется существование центрального пула ре-

сурсов, связанного с работой префронтальных механизмов коры. Эти

представления все больше начинают напоминать соответствующие

структурные модели памяти и оперативной обработки информации, ко-

торые мы рассмотрим позднее (см. 4.4.2 и 5.2.3).

Эмпирической основой для выводов о существовании общих для двух

задач ресурсов обработки служат данные об их интерференции при со-

вместном выполнении по сравнению с контрольными условиями вы-

полнения каждой из этих задач в отдельности. При этом, конечно, крайне трудно разделить структурные и энергетические компоненты.

Пример структурной интерференции можно найти в экспериментах ка-

надского психолога Ли Брукса (Brooks, 1968). Он просил испытуемых

представить себе букву, показанную на рис. 4.10А. Затем им предлага-

лось мысленно двигаться по краю буквы в указанном стрелкой направ-

лении, отмечая каждый раз направление поворота. В трех группах испы-

туемых отчет о направлении поворотов должен был даваться тремя

различными способами: указанием одной из двух букв в специально

подготовленном бланке (рис. 4.10Б), нажатием левой или правой ногой

на педали и, наконец, просто произнесением вслух «да» и «нет» при по-

вороте налево или направо. В другой серии испытуемые должны были

удерживать в сознании хорошо знакомую фразу типа «Лучше синица в

руке, чем журавль в небе» и, переходя от слова к слову, определять по

отношению к каждому из них, является ли оно существительным. По

ходу мысленного движения отчет должен был даваться теми же тремя

способами. Результаты показали, что интерференция имела селектив-

ный характер: если визуализация резко затрудняла отчет в форме зри-

тельного поиска, то сканирование предложения отрицательно интерфе-

рировало с вербальными ответами.

Y

N

Y N

Y

N

Y

N

Y

N

Y

N

Y

N

Y

N

Y

N

Y

N

Y Y

Ν Ν

290

Рис. 4.10. Исследование интерференции визуализации и формы отчета: А — фигура

Брукса (звездочкой отмечено начало движения); Б — отчет в форме поиска и подчерки-

вания наклоненной буквы F («да») или N («нет»).


В настоящее время исследования интерференции нескольких задач

используются главным образом при поиске структурных компонентов

рабочей памяти, заменившей в некоторых современных моделях перера-

ботки информации человеком блок кратковременной памяти (см. 2.1.3

и 5.2.1). Эти исследования выявили ряд особенностей интерференцион-

ных процессов, неожиданных с точки зрения представления о ресурсах.

Так, оказалось, что задача визуализации Брукса может сильнее интерфе-

рировать с задачей акустического слежения за движущимся объектом, чем с задачей визуального обнаружения изменений цвета экрана. При -

чиной более выраженной интермодальной интерференции является су-

ществование общих пространственно-действенных компонентов в коор-

динационной структуре двух первых задач. Центральный пул ресурсов

внимания рассматривается иногда как принадлежность так называемо -

го центрального исполнителя — иерархически наиболее высокой инстан-

ции модели рабочей памяти. Однако гомогенность структуры и функций

центрального исполнителя в настоящее время также серьезно оспарива-

ется (см. 5.2.3).

Продолжающиеся теоретические споры ничего не меняют в том фак-

те, что сами исследования интерференции имеют чрезвычайно важное

практическое значение. Анализ интерференции при одновременном

(multitasking) или быстром последовательном (task switching) выполнении

двух и более задач лежит в основе проектирования многих рабочих мест

(см. 4.4.2). Особенно важен анализ процессов интерференции при созда-

нии дисплеев и систем адаптивной поддержки оператора (см. 7.4.4). Так, после начала гражданского использования спутниковых средств ориен-

тации в пространстве (GPS — global positioning system) появилась возмож-

ность создания навигационных систем для автотранспорта. При этом

первоначально водителю показывалась на дисплее карта местности с

обозначением его собственного положения и локализации цели. Из-за

того, что ориентация этой карты зачастую не совпадала с актуальным

направлением движения машины, водитель должен был время от време-

ни осуществлять операцию мысленного вращения карты в пространстве

(см. 5.3.1). Эта операция оказалась совершенно несовместимой с основ-

ной деятельностью — управлением автомобилем и зрительным контро-

лем окружения. Поэтому в современных навигационных системах для

уменьшения подобной нежелательной интерференции используется го-

лос в сочетании с предъявлением упрощенных, эгоцентрически локали-

зуемых зрительных указателей.

4.2.3 Проблема интеграции признаков

В итоге цикла исследований зрительного поиска упоминавшаяся нами

выше ученица Бродбента Энн Трисман разработала в 1980-е годы ради-

кально отличающуюся от найссеровской концепцию предвнимательной

и фокальной фаз обработки. По Найссеру, предвнимание ведет к выде-

лению очень грубой, но все-таки связной репрезентации объектов, ко-

торая сопровождается чем-то вроде неотчетливого осознания («перцеп-

291


ция» в понимании Вундта и еще раньше Лейбница). Согласно трактов-

ке Трисман, предвнимание совершенно не похоже на то, что нам извест-

но из интроспективных наблюдений — отдельные сенсорные признаки

физических объектов находятся здесь в «свободно плавающем» состоянии.

Функция фокального внимания состоит, по ее мнению, в конъюнктив-

ной интеграции этих признаков и воссоздании объектов. На основе этих

представлений были выдвинуты гипотезы об особенностях процессов

зрительного поиска и перцептивной организации (напомним, что вы-

деление фигуры из фона считается типичной функцией предвнимания).

Перед тем как обратиться к этим гипотезам, рассмотрим основные

понятия, используемые для описания поиска. Задачи поиска предпо-

лагают нахождение целевого объекта среди дистракторов. О характере

поиска судят по зависимости времени реакции от числа дистракторов.

Если их количество не влияет на время поиска, то говорят о параллель-

ном поиске. Он характерен для предвнимательной обработки (целевой

объект сам «бросается в глаза»). Если время поиска растет с числом ди-

стракторов, то говорят о последовательном поиске. В этом случае важ-

но сравнить функции времени реакции для положительных (целевой

объект присутствует в дисплее — ответ «да») и отрицательных (целевой

объект отсутствует — ответ «нет») проб. Параллельность этих функций

свидетельствует о последовательном исчерпывающем поиске. Иными сло-

вами, можно предположить, что в положительных пробах, как и в отри-

цательных, просматриваются все находящиеся в дисплее объекты, то

есть поиск продолжается даже после того, как целевой объект обнару-

жен. Статус этой стратегии не вполне ясен, но часто ее также считают

признаком предвнимательной обработки. Наконец, если обе функции

не параллельны, причем наклон функций отрицательных ответов при-

мерно в два раза больше, чем положительных, то говорят о последова-

тельном самооканчивающемся поиске. Здесь, очевидно, в положительных

пробах в среднем просматривается в два раза меньше объектов, чем в

отрицательных, а значит, нахождение цели сразу ведет к прерыванию

поиска и ответу. Эта стратегия свидетельствует о внимательной обработ-

ке каждого объекта17.

Теперь можно перечислить основные предсказания теории интег-

рации признаков Трисман:

1) если искомый объект отличается одним признаком, то его поиск

может происходить без участия внимания — параллельно; 2) если объект отличается конъюнкцией двух или более признаков, его поиск предполагает последовательный внимательный просмотр

объектов;

17 Нужно сказать, что основой подобного анализа служит метод аддитивных факторов Сола

Стернберга (см. 2.2.3). В дальнейшем мы подробно проанализируем исследования 292

процессов поиска в памяти, базирующиеся на той же логике (см. 5.1.2).


3) различение текстур и выделение фигуры из фона возможны на

основе отдельных признаков, но не их конъюнкции;

4) при отвлечении внимания «свободное плавание» признаков раз

ных объектов будет приводить к иллюзорным конъюнкциям (типа зеленой

розы с красными листьями, хотя в случае знакомых предметов память

может корректировать комбинации признаков).

Эти предположения были подтверждены в ряде экспериментов с

буквенно-цифровыми стимулами, текстурами и условными изображе-

ниями лиц. Типичный результат иллюстрирует рис. 4.11. Мы легко на-

ходим отличающийся от остальных объект на основании признака цвета

или, в конкретном примере (А), ориентации, однако поиск на основании

конъюнкции этих же признаков (Б) превращается в медленный процесс

последовательного перебора. Качественные особенности результатов

таких экспериментов — последовательный самооканчивающийся поиск

для конъюнкций и параллельный поиск в случае отдельных признаков —

сохраняются при уменьшении размеров участка дисплея, на котором

предъявляются объекты. Следовательно, в основе интеграции лежат не

движения глаз (их число и амплитуда сокращаются при уменьшении уг-

ловых размеров зоны поиска), а скорее движения «мысленного взора».

Было показано также, что выявленные закономерности сохраняются

при изменении степени сходства релевантных и фоновых объектов.

Так, например, найти латинскую букву R в контексте Q и Ρ оказалось

гораздо сложнее, чем найти ее среди букв В, хотя R более похожа на

В, чем на Q или на Ρ в отдельности. Трисман объясняет это тем, что R

Рис. 4.11. Основной результат, положенный в основу теории интеграции признаков: А.

Нахождение объекта по одному-единственному признаку («горизонтальный объект») осуществляется быстро и не зависит от числа дистракторов; Б. В случае конъюнкции признаков

(«черный вертикальный объект») время поиска замедляется и начинает зави-сить от дистракторов.


293


является конъюнкцией признаков Q и Р. В специальных эксперимен-

тах с использованием разноцветных букв были получены и ожидавши-

еся иллюзорные конъюнкции.

Воспринимаемая нами феноменально картина предметного окру-

жения, с точки зрения теории интеграции признаков, возникает либо в

результате синтезирующей активности внимания, либо восстанавливав

ется в знакомых условиях из памяти. Когда ситуация незнакома и вни-

мание отвлечено, речь может идти только о случайных сочетаниях от-

дельных сенсорных элементов. Дальнейшая судьба этого наиболее

радикального из существующих вариантов концепции творческого син-

теза, видимо, зависит от того, насколько общими являются результаты, полученные в условиях, которые максимально способствовали возник-

новению именно таких иллюзорных эффектов18. Перед тем как обратиться

к анализу этой теории, следует отметить, что проблема интеграции

признаков интенсивно обсуждается и в нейрофизиологических работах, где для ее решения иногда предлагаются совсем другие механизмы.

В науках о мозге интерес к «связыванию» (binding) признаков также

возник в 1980-е годы, когда стало окончательно ясно, что разные сен -

сорные признаки обрабатываются в различных участках затылочных до-

лей коры (см. 3.1.3). При наличии в поле зрения нескольких объектов с

разным набором признаков это ставит проблему установления принад-

лежности признака и объекта. Возможное решение этой проблемы, предложенное немецкими нейрофизиологами К. фон дер Мальсбургом

и Вольфом Зингером, заключается в синхронизации работы нейронов, обрабатывающих в различных частях зрительной коры признаки одного

и того же объекта (например, Singer, 1999). Иными словами, нейроны, регистрирующие признаки одного объекта, должны разряжаться в фазу, другого объекта — с определенным сдвигом по фазе и т.д. Исследования

с микроэлектродным отведением активности нейронов зрительной коры

животных показали, что предъявление объектов приводит к появлению

на фоне спонтанной ритмической активности с частотой 1 —30 Гц крат-

ковременных «веретен», синхронизированных разрядов в области 35—70

Гц (то есть примерно в диапазоне гамма-ритма ЭЭГ). Эти высокочастот-

ные веретена и могли бы кодировать принадлежность набора одновре-

менно обрабатываемых в разных участках коры признаков определенно-

му объекту.

Против этой красивой гипотезы свидетельствует несколько фактов.

Во-первых, веретена синхронизированной активности, охватывающей

обширные участки зрительной коры, не всегда вовлекают как раз те ней-

роны, которые наиболее явно кодируют признаки. Во-вторых, веретена

18 Ошибки иллюзорных конъюнкций особенно часто наблюдаются у пациентов с поражениями

теменных отделов мозга, в особенности при синдроме Балинта (см. 3 4 2 и 4 1.3). Поскольку

при этом синдроме осознанно воспринимается лишь один из нескольких присутствующих в

поле зрения предметов, смешение признаков нескольких из них свидетельствует об имплицитной

обработке, по крайней мере, части невоспринимаемых 294 предметов.


возникают только в ответ на движущиеся объекты и поэтому вероятнее

всего связаны с отслеживанием движения объектов, а не с более общей

задачей интеграции признаков (Tovee, 1996). Последовательность собы-

тий, следовательно, скорее может выглядеть следующим образом. Ин-

формация о предметном окружении подвергается мощной оптической

фильтрации уже на входе в зрительную систему, так что лишь фовеаль-

ная (2°) и в меньшей степени парафовеальная (8°) стимуляция, чаще все-

го соответствующая всего лишь одному объекту, должна быть немедлен-

но обработана. Эта обработка элементарных признаков осуществляется

в затылочных отделах коры чрезвычайно быстро (10—20 мс), после чего

информация передается в дорзальный поток (задняя теменная кора) для

локализации и в вентральный поток (нижняя и средняя височная кора) для возможной идентификации объектов (см. 3.4.2). Последняя задача

может требовать связывания признаков посредством селективного вни-

мания, поддержанного информацией из памяти («красное яблоко» и «зе-

леные листья»).

Теория интеграции признаков Трисман, при всей необычности ле-

жащих в ее основе допущений, удивительно хорошо выдержала 20-лет-

нюю экспериментальную проверку. Едва ли не главным затруднением

для нее оказались подчас очень плоские функции зависимости време-

ни поиска от общего числа дистракторов. Иногда их наклон составляет

только 10—20 мс на дистрактор, что формально означало бы проверку

до 100 объектов в секунду при поиске определяемых конъюнкцией при-

знаков целевого объекта. Эту проблему решает модель ведомого поиска

(Guided search), разработанная гарвардским психологом Джереми Воль-

фе (например, Wolfe, 2003). По его мнению, подтверждаемому анали-

зом движений глаз испытуемых, просмотр элементов дисплея не яв-

ляется вполне случайным, а направляется (ведется) некоторым

знанием о характеристиках целевого объекта. Это позволяет сокра -

щать перебор. Например, если нам нужно найти конъюнкцию двух

признаков — красный вертикальный прямоугольник среди красных и

черных, вертикальных и горизонтальных прямоугольников, то мы мо-

жем заранее, в режиме «сверху вниз» настроиться на красные объекты

и искать главным образом среди них. С учетом возможности такой

стратегии пред настройки, оцениваемая скорость поиска вновь прибли-

жается к реалистическим 30—50 мс на объект19.

В том, что касается понимания предвнимательной и внимательной

фазы, взгляды Вольфе лишь незначительно отличаются от представле-

19 «Ведомый» не означает в данном случае «управляемый» или «находящийся под про

извольным контролем», так как за исключением упомянутых ограничений на перебор

сам поиск осуществляется вполне случайным, анархическим образом. Наблюдаемое со

кращение перебора объектов в зрительном поиске в каком-то смысле напоминает сокра

щение зоны обследования при поиске крысой пути в лабиринте в классических экспери

ментах Толмена и Креча (см. 1.3.3). Общим в этих двух примерах является массивное уча

стие уровня пространственного поля С (заднетеменные отделы коры) 295


ний Трисман. В обоих случаях считается, что различные признаки объек-

тов параллельно репрезентированы в большом количестве (кортикаль-

ных) пространственных карт. Если задача поиска задает только один та-

кой признак, то его репрезентация активируется и соответствующая

пространственная карта сразу же выделяется из числа остальных: целе-

вой объект (вернее, сначала его положение) как бы «бросается в глаза», иными словами, сразу видится как фигура на фоне. Акт внимания со-

стоит в быстром объединении информации о признаках, приписанных

данному месту во всем множестве карт. Если целевой объект задан конъ-

юнкцией признаков, то здесь одновременно активируется несколько

пространственных карт. По мнению Трисман, задача решается тогда

внимательным перебором с последовательной проверкой признаков

каждого объекта, вплоть до нахождения целевого. В модели Вольфе

предполагается, что при активации нескольких карт они накладывают-

ся друг на друга и поиск ведется среди тех «имплицитных объектов», местоположение которых маркировано максимальной активацией. Ве-

домый таким образом последовательный поиск позволяет обнаружить

целевой объект, определить в явном виде его признаки и на этой основе

идентифицировать.

При столь критической роли «базовых признаков» в организации

поиска большое значение имеет вопрос о их природе и о том, как имен-

но они используются в процессах селекции. Этому вопросу было посвя-

щено значительное число исследований, проведенных как с задачами

зрительного поиска, так и в ситуациях возникновения перцептивной

организации в текстурах. В настоящее время в литературе насчитывает-

ся около дюжины подобных базовых признаков (Wolfe & Horowitz, 2005). К ним, в частности, относятся признаки, выделяющие целевой

объект в силу различия светлоты, ориентации, величины, непрерывности

контура, кривизны контура, положения в третьем измерении простран-

ства. Чрезвычайно эффективны также разнообразные признаки относи-

тельного движения, например, гештальтпсихологический признак «об-

щей судьбы» (см. 1.3.1). Не совсем понятно, правда, можно ли говорить

во всех этих случаях просто о признаках.

Так, для параллельной обработки часто используются относительно

грубые признаки текстур, которые нельзя путать с признаками формы

объектов (см. подробнее 3.3.1). Вместе с тем они не совпадают и с эле-

ментарными сенсорными признаками, выделяемыми первичными отде-

лами зрительной коры. По сравнению с первичной сенсорной обработкой

в таких отделах, как VI, речь идет о более продвинутой стадии репрезен-

тации пространства и даже в какой-то степени объектов в нем. Об этом

говорят данные о возникновении при зрительном поиске эффектов, ана-

логичных эффекту превосходства объекта (см. 3.3.3, 4.1.3 и 5.3.2). Эти

эффекты свидетельствуют об учете трехмерности телесных объектов и их

ориентации по отношению к возможным источникам освещения. О дос-

296


Рис. 4.12. Фигуру, напоминающую букву L, проще найти слева, чем справа (А), поскольку, с точки зрения перцептивной интерпретации (Б), слева она

воспринимается как фигура на фоне, а справа — как фрагмент более обширной

перекрытой поверхности (по Не & Nakayama, 1992)

таточно высокой компетентности предвнимательного зрения в оценке

положения объектов в трехмерном окружении говорят, например, экспе-

рименты американского психофизиолога, специалиста по зрительному

восприятию Кена Накаямы и его коллег (Не & Nakayama, 1992). В неко-

торых из них использовались фигуры типа представленных на рис. 4.12А.

Здесь проще найти фигуру L в левой, чем в правой части рисунка. Дело в

том, в конфигурации, показанной справа, L воспринимается лишь как

видимый фрагмент более обширной, но частично перекрытой поверхно-

сти. Впечатление разной глубины дополнительно усиливалось в этих эк-

спериментах стереоскопическим предъявлением объектов (реконструк-

ция восприятия показана на рис. 4.12Б). Таким образом, анализ данных

о зрительном поиске в сложных сценах вызывает сомнение в примитив-

ности «базовых признаков» и даже в том, что речь должна идти о призна-

ках, а не о предметной сегментации сцены (см. 4.4.1). Подобные сомне-

ния отражают общий недостаток теорий, возникших в контексте

позитивной трактовки внимания — они явно недооценивают сложность

процессов, разворачивающихся в режиме предвнимательной обработки.

Одним из интересных направлений, возникших по сути дела уже в

21-м веке, является изучение так называемого послевнимания. Предвни-

мание, как мы видели, связано с чем-то вроде многократно упоминав-

шегося нами амбьентного зрения — относительно низкоуровневого

восприятия трехмерной сцены с недифференцированными («импли -

цитными» — Вольфе) или рассыпанными на составные признаки (Трис-

ман) объектами. Обращение внимания на объект ведет к интеграции

(Трисман) или экспликации (Вольфе) признаков и идентификации

объекта. При этом объект описывается значительно более детально, чем

297


это было бы возможно лишь при конъюнктивном связывании «базовых

признаков». Совершенно очевидно, что эффекты селективного внимания

к некоторому объекту ведут — в форме обратных связей, «сверху вниз»—

к изменению обработки в первичных сенсорных зонах коры (см. Nyberg, 2002, а также 3.4.2 и 4.1.2). Но что происходит с репрезентацией объек-

та, когда фокальная обработка заканчивается и мы переходим к деталь-

ному анализу другого объекта либо осуществляется глобальная смена

задачи?

Вольфе и его коллеги (Wolfe, Kiempen & Dahlen, 2000; Horowitz, 2005) попытались разобраться в этом вопросе, используя методику повторного

поиска. В стандартных задачах на зрительный поиск цели и дистракто-

ры меняются в каждой пробе. В задаче повторного поиска испытуемо-

му многократно, иногда по 300 и более раз, показывается один и тот же

дисплей (он мог включать в разных сериях от 5 до 20 изображений раз -

личных предметов). Перед каждой пробой испытуемому называется

предмет, который может быть показан с вероятностью 50%. Задача со -

стоит в проверке присутствия этого предмета. Казалось бы, в этих ус -

ловиях должно возникать быстрое научение и задача могла бы решать-

ся за все меньшее время. Однако никакого улучшения поиска не

происходит. Даже тогда, когда лишь очень небольшое число хорошо

знакомых объектов явно видны в поле зрения, некоторая «воронка»

препятствует доступу к более чем одному объекту20. Поэтому при необ-

ходимости подтвердить присутствие одного из этих объектов развора-

чивается последовательный внимательный поиск, как если бы обследо-

вался совершенно незнакомый дисплей. Зрительный поиск, как считают

Джереми Вольфе и Тодд Хоровиц, разворачивается в «вечном настоящем

времени» (eternalpresent tense). Уход внимания с объекта просто возвра-

щает его в предвнимательное состояние, иными словами, «послевнима-

ние» = «предвнимание».

Эти исследования расширяют список ситуаций, в которых взаимо-

действие с предметной ситуацией не ведет к ее лучшему запоминанию.

Первым из таких примеров были особенности так называемого «вос-

приятия для действия», рассмотренные в предыдущей главе (см. 3.4.1).

В следующей главе (см. 5.4.1) будут приведены дальнейшие примеры, включающие классический эффект незаконченного действия, обнару-

женный в самом конце 1920-х годов ученицей Левина Блюмой Вуль-

фовной Зейгарник (1900—1988). «Эффект Зейгарник» заключается в том, что имеющая отношение к действию информация сохраняется лишь до

тех пор, пока действие не окончено. Эти работы обычно рассматривают-

ся как исследования влияния мотивации на память, но мы уже неодно -

кратно отмечали особенно тесную связь феноменов внимания и моти -

вации (см. 4.1.1 и 9.4.3). В этом смысле можно в самом предварительном

2(1 Упоминая «воронку», Вольфе как бы возвращает дискуссию о ранней и поздней селекции к

ее началу. Нам кажется, что для выявления эффектов перцептивного научения нужно проводить

опыты с осмысленными предметными сценами, а не со случайными коллажами объектов. В этих

условиях можно было бы скорее ожидать возникновения пред-внимательной семантической

обработки и постепенной оптимизации поиска, свидетель-298 ствующей об имплицитном

запоминании (см. также 3.3.3 и 5.4.2).


плане рассматривать последние результаты Вольфе и его коллег как про-

явление эффекта законченного действия: когда действие поиска целево-

го объекта заканчивается, релевантная информация забывается и поэто-

му при повторном поиске все приходится начинать сначала (см. 5.4.1)21.

Давно назревший поворот в дискуссии о механизмах зрительного

поиска наметился в связи с результатами новых экспериментов группы

Накаямы (Wang, Kristjansson & Nakayama, 2005). Целевые объекты зада-

вались здесь конъюнкцией разнообразных признаков — цвета, светлоты, размера, формы и «топологии» (наличие внутреннего отверстия). В каж-

дой пробе, однако, такое сочетание могло быть своим — искать нужно

было лишь объект с некоторым уникальным сочетанием признаков. При

этих условиях, в частности, невозможна предварительная, «сверху вниз»

активация «нужных» стимульных измерений. Иными словами, как тео-

рия интеграции признаков, так и теория ведомого поиска предсказыва-

ют медленный последовательный поиск, зависящий от числа дистрак-

торов. Тем не менее поиск во многих случаях оказался практически

параллельным. Авторы исследования склонны искать объяснение не в

тех или иных способностях внимания, а в специфике процессов перцеп-

тивной организации, разбивающих сцену на группы объектов, с которы-

ми мы потом последовательно и работаем (см. 1.3.1 и 4.2.2). Чем едино-

образнее организация сцены в целом, тем ближе параметры поиска

приближаются к предельному случаю параллельного обнаружения цели

или отсутствия таковой (в отрицательных пробах).

4.3 Автоматические и контролируемые процессы

4.3.1 Внимание как внутренний контроль

Позитивная трактовка внимания, потеснившая представление о фильт-

рации, подчеркивает, что внимание к объекту существенным образом

меняет его репрезентацию, например, ведет к интеграции признаков и

узнаванию. Процессы вне фокальной зоны внимания (а равно вне со-

знания, так как внимание и сознание здесь синонимичны) характери-

зуются при таком подходе очень поверхностно — они «не испытывают

преимуществ активной обработки». Что изменится, если попытаться

21 Мы упоминаем здесь лишь сам глобальный принцип модуляции восприятия, оперативного

запоминания и забывания в зависимости от расчлененности деятельности на относительно

дробные сегменты, или действия. При более детальном анализе можно ожидать сохранения

фрагментарных следов использовавшейся для выполнения законченного действия информации в

виде эффектов имплицитной памяти, или прайминга (см. 5.1.3 и 5.4.1). Такие эффекты, оптимизирующие зрительный поиск в серии последовательных проб, действительно были

обнаружены в последнее время (Peterson et al., 2001). 299


рассмотреть функции внимания в контексте выполнения некоторого дей-

ствия? Тогда известный пример Найссера с яблоком, которое мы «просто

срываем, ничего не делая с остальными», потребует значительно более

обстоятельного анализа. Мы выбираем самое красное яблоко из числа

тех, до которых еще можем дотянуться; игнорируем соседнее зеленое^

ведем руку к определенной области пространства, при необходимости

корректируя траекторию движения; заботимся о сохранении равнове-

сия; сдерживаем усилие, чтобы не сломать ветку, и т.д. Даже относитель-

но простое целенаправленное движение имеет, следовательно, наряду с

осознаваемой целью, множество фоновых координации из нижележащих

уровней, вплоть до наиболее древних в классификации Бернштейна

уровней синергии и полеокинетических координации (см. 1.4.3).

Во второй половине 1980-х годов два исследователя, работавших

тогда в Центре междисциплинарных исследований университета Биле-

фельда, Алан Олпорт и Одмар Нойманн, одновременно предложили

рассматривать внимание как селекцию и контроль действия. По мнению

Олпорта, проблема контроля действия делает необходимым существо-

вание фундаментального механизма, который бы позволял релевантной

информации контролировать наше поведение и отключал бы доступ к

иррелевантной информации, мешая ей оказывать интерферирующее

влияние. Нойманн видит во внимании целый «ансамбль механизмов», позволяющих мозгу справляться с задачей выбора и контроля выполне-

ния действия. Известные эффекты селективного внимания обусловлены, по его мнению, необходимостью отбрасывания иррелевантной информа-

ции в целях поддержания целостности и согласованности компонентов

(«когерентности») действия — точно так же, как на железнодорожном

транспорте самым надежным способом предотвращения столкновения

поездов является закрытие стрелки определенного пути на все время

прохождения поезда22.

Не является ли столь резкий разворот в сторону «негативной трак-

товки внимания» возвращением к идее фильтра? На этот вопрос можно

дать несколько ответов. Во-первых, нет ничего плохого в возвращении

к проблеме, реальность которой подтверждается экспериментальным

материалом. Во-вторых, в отличие от гипотезы фильтра, представление

о селективности контроля действия делает акцент скорее на централь-

ных механизмах, а не на ранней сенсорной обработке. В самом деле, многие из обсуждаемых в этом разделе данных скорее соответствуют иде-

22 Примерно так обычно объясняются эффекты задержки обработки и маскировки

информации, известные как психологический рефрактерный период (задержка реакции на второй из

двух быстро следующих друг за другом сигналов — см. 2.1.3) и моргание внимания (см. 4.1.2).

Характерно, что изменение характера действия в этих ситуациях способно устранить часть

интерференционных эффектов. Это происходит, например, если задача обнаружения буквы в

эффекте моргания внимания сменяется задачей чтения слова или становится возможной любая

другая форма интеграции информации во времени (стиму-300 лы представляют собой

варианты одного и того же предмета — Valdes-Sosa et al., 2004).


ям поздней селекции. В-третьих, подчеркивание роли действия откры-

вает ряд новых направлений анализа, например, с точки зрения изуче -

ния микроструктуры действия и входящих в его состав фоновых коорди-

нации (ср. только что приведенный пример с найссеровским яблоком).

Мы рассмотрим сначала данные о роли активного торможения ирреле-

вантной информации, а затем перейдем к центральной для данного раз-

дела проблеме формирования и специфики когнитивных автоматизмов.

В когнитивной психологии, как и в реальной жизни, контроль есть

проверка соответствия процесса некоторой цели (эталону) и осуществ-

ление мер по восстановлению соответствия, если оно оказывается на-

рушенным. В потенциальном списке таких мер на видном месте нахо-

дятся разнообразные операции запрета, торможения и подавления, направленные против мешающих достижению цели воздействий. Как

мы увидим ниже, способом коммуникации филогенетически новых, фронтальных структур коры с другими отделами мозга часто является

именно торможение (см. 4.3.2). Наличие подобного торможения может

быть продемонстрировано и в традиционных исследованиях внимания, где оно получило название негативного прайминга (см. также 5.1.3). Один

из примеров негативного прайминга — сложные последовательные эф-

фекты, возникающие в классическом феномене Струпа, названном так

по имени открывшего его в 1930-е годы американского психолога.

Этот феномен был обнаружен в задаче называния цвета букв некото-

рого слова. Само слово может быть нейтральным (например, наимено-

вания цифр) либо представлять собой название цвета. Если цвет краски

и значение слова, являющееся названием цвета, не совпадают (напри-

мер, слово «синий» написано красными буквами), то время вербальной

реакции по сравнению с контрольным условием называния цвета нейт-

ральных слов увеличивается (эффект интерференции). Если цвет крас-

ки и значение слова соответствуют друг другу, время реакции уменьша-

ется (эффект конгруэнтности). Анализ феномена Струпа показывает, что

хотя испытуемый пытается сосредоточиться на оценке цвета букв, зна-

чение слова непроизвольно воспринимается им и взаимодействует с от-

ветом. Более того, это взаимодействие наблюдается даже тогда, когда

значение слова не прямо, а лишь ассоциативно связано с названием ка-

кого-либо цвета (как в случае слов «небо» или «трава»). Замечательной

особенностью феномена Струпа является то, что он может выступать в

десятках обличий: когда испытуемый должен сказать, сколько символов

ему показано, а сами эти символы цифры; когда он должен сказать, вы-

соким или низким голосом произносится слово «низкий» или «высо-

кий»; когда он должен назвать изображение объекта, на котором напи-

сано его название или название другого объекта, причем последний

может принадлежать, а может и не принадлежать той же самой семан -

тической категории, и т.п. Эта ситуация представляет собой настоящий

«микрокосм» процессов селективной интерференции.

В данном контексте для нас важны указания на то, что, стараясь на-

звать цвет краски букв, испытуемый активно подавляет интерферирую-


щую информацию о семантике слова. Для этого нужно обратиться к ана-

лизу последовательной обработки информации, например, когда в од-

ной пробе она мешала решению задачи, а в следующей, напротив, ста-

новилась релевантной. Такие эффекты действительно были обнаружены: если интерферирующее название цвета (например, слово «красный» зе-

леного цвета) становилось в следующей пробе цветом слова {красное сло-

во «синий»), то возникала дополнительная по сравнению с контрольны-

ми условиями задержка называния цвета букв («красные»), составлявшая

в среднем около 50 мс. Этот феномен (впервые обнаруженный в диплом-

ной работе В.Н. Каптелинина, выполненной под нашим руководством

в 1978 году) получил название негативного прайминга. Он свидетель-

ствует о существовании активного торможения иррелевантной инфор-

мации, противореча чисто позитивной трактовке внимания Найссером

и другими авторами. Варианты негативного прайминга обнаружены се-

годня и в некоторых других ситуациях (Tipper & Driver, 1988), причем эти

эффекты могут возникать в зависимости от решаемой задачи на разных

уровнях обработки: семантическом (как в только что приведенном при-

мере феномена Струпа), восприятия формы и пространственного поло-

жения объектов.

В области восприятия и обследования пространства (уровень про-

странственного поля С, или амбьентное восприятие — см. 3.4.2) вари-

антом негативного прайминга является так называемое «торможение

возврата» {inhibition of return). Его суть состоит в том, что сразу после

посещения глазом некоторой точки пространства вероятность возвра-

та в эту же точку оказывается очень низкой. Более того, попытки по-

вторно вернуться в эту область сопровождаются увеличением времени, уходящего на подготовку саккадического скачка (Findlay & Gilchrist, 2004). Очевидная роль подобного механизма состоит в возможно более

полном и эффективном обследовании сцены. На рис. 4.13 показана

характерная запись движений глаз в задаче поиска различия между ле -

вой и правой половинами дисплея (Velichkovsky, Challis & Pomplun, 1995). Прежде всего, как и предполагалось многими авторами (см. 4.2.2

и 4.2.3), отчетливо заметно структурирующее влияние процессов пер-

цептивной организации — поиск осуществляется между группами, ко-

торые обычно включают от двух до четырех объектов. Можно видеть

далее, насколько эффективно, в частности без повторов, осуществля-

ется сканирование. Важно отметить, однако, что как только искомое

различие начинает подозреваться испытуемым, процесс решения зада-

чи поиска сразу же переходит на более высокий уровень и «торможение

возврата» исчезает, так что глаза многократно последовательно фикси-

руют одни и те же критические области23.

23 При этом также резко возрастает продолжительность зрительных фиксаций, с примерно 200

мс на стадии поиска до 500 и более мс на стадии проверки гипотезы и принятия решения. Таким

образом, с учетом наших данных о связи продолжительности фиксации с уровнем обработки, приведенных в предыдущей главе (см. 3.4.2), торможение возврата является феноменом, характерным, главным образом, для амбьентной обработки (уро-302 вень С,

«пространственное поле» Бернштейна).


Рис. 4.13. Типичная картина движений глаз в задаче поиска различия между левой и

правой половиной дисплея (по: Velichkovsky, Challis & Pomplun, 1995).

Если внимание понимается как контрольный механизм действия, то его эффекты должны определяться обучением и тренировкой, причем

в силу автоматизации действий основные события должны разворачи-

ваться именно вне сферы осознания. Мы только что видели на примере

эффекта Струпа, как очень прочный, а следовательно, в значительной

степени автоматизированный навык чтения интерферирует с менее при-

вычной задачей называния цвета букв. Точно так же простое заучивание

наизусть текста, который предъявляется потом по иррелевантному кана-

лу, резко затрудняет повторение релевантного сообщения в стандартных

дихотических условиях. Одним из примеров того, как меняются возмож-

ности распределения внимания с практикой, служит ранняя работа анг-

лийского психолога Джеффри Андервуда (Underwood, 1974). Среди ис-

пытуемых был его учитель Невилл Морей — автор и участник десятков

исследований дихотического слушания. Повторяя буквы, предъявляв-

шиеся по релевантному каналу, необходимо было независимо от канала

отмечать появление любых цифр. По сравнению с обычными испытуе-

мыми Морей лучше замечал цифры по релевантному каналу — 88 против

77% обнаружений. Но по-настоящему драматических масштабов разли-

чия достигали при детекции цифр в иррелевантном канале: если Морей

замечал 67% всех цифр, то остальные испытуемые — только 8%.

303


Следовательно, формирование когнитивных навыков особенно

сильно повышает успешность работы в условиях отвлечения внимания.

Эти результаты позволяют надеяться на преодоление многих, казалось

бы, фиксированных ограничений познавательных процессов при пра*

вильно построенных обучении и тренировке. В этом контексте можно

было бы даже говорить о позитивной трактовке... невнимания. Как от-

мечает в одной из своих последующих работ Найссер, «наши ограниче-

ния, когда они не отражают упрямые факты среды, являются всего лишь

примерами того, что мы пока не научились делать» (Neisser, 1980, р. 28).

Фактические результаты исследований самого Найссера и его учени-

ков свидетельствуют о широких возможностях автоматизации сложных

познавательных процессов. Речь идет о многолетнем цикле исследова-

ний письма под диктовку и одновременного чтения. Было показано, например, что после продолжавшейся несколько месяцев тренировки

испытуемые могут одновременно безошибочно записывать названия со-

ответствующих читаемым словам категорий и с пониманием читать на-

учный текст типа статьи в энциклопедии. Хотя и с большим трудом, две

испытуемые (в прошлом секретарши) научились даже читать текст и од-

новременно писать простые предложения, понимая смысл той и другой

информации. О понимании предложений, в частности, можно было су-

дить по успешному различению «старых» и «новых» предложений, а

также по характерным ошибкам семантического смешения на стадии

тестирования. Интересно, что в таких условиях у испытуемых часто от-

сутствовало чувство знакомости, поэтому субъективно разделение «ста-

рых» и «новых» предложений делалось почти наугад. Это типично также

для опознания сложных изображений24.

Целый ряд сведений о возможностях такого разделения в результа -

те продолжительной практики приводит А. Олпорт (Allport, 1980). Кро-

ме собственных результатов, свидетельствующих о том, что пианисты

способны без какой-либо интерференции «вторить» одному из двух ди-

хотических сообщений и одновременно играть с листа незнакомое му-

зыкальное произведение, он обсуждает аналогичные данные, получен-

ные в экспериментах с японскими специалистами вычисления на

счетах. В результате нескольких лет упорной тренировки последние

оказались способны проводить вычисления в уме быстрее, чем с помо-

щью счетов. На скорость вычислений не влияла беседа на общие темы

или монотонное повторение вслух трехзначного числа, но решение

простейшей арифметической задачи сразу же вело к сбоям и ошибкам.

Это наблюдение демонстрирует главную трудность одновременного

выполнения двух действий, связанную с разделением компонентов их

микроструктуры. Очевидно, два человека могут легко организовать

свою работу таким образом, что один из них будет писать под диктов-

24 Видный голландский инженерный психолог Андреас Зандерс (Sanders, 1998) попытался

недавно воспроизвести эти результаты Найссера и его коллег, но безуспешно. Зандерс склонен

объяснять эту неудачу общим падением нравов и исчезновением действи-304 тельно

хороших секретарш.

L


ку, а другой читать. Но происходит это не из-за удвоения ресурсов вни-

мания, а потому, что перед ними не встает проблема постоянного раз-

деления операций двух очень похожих действий.

Для восстановления исторической справедливости следует отме-

тить, что первая теория, связывающая внимание с контролем действия, была разработана еще в 1950-е годы Петром Яковлевичем Гальпериным

(1902—1988). Исходным пунктом для его анализа было наблюдение, что

внимание, не имея собственного продукта, улучшает выполнение дру-

гих процессов25. Считая, как и многие советские психологи того периода

(см. 1.4.3), что психологические процессы являются интериоризиро-

ванными формами внешней деятельности, Гальперин выделил в составе

внешних действий функцию контроля как не имеющую собственного

продукта, но критически важную для успешного выполнения любого

действия. Внимание трактуется им как функция внутреннего контроля за

выполнением умственных, то есть интериоризированных и сокращен-

ных действий. В этом подходе, наряду с анализом стадий или этапов ин-

териоризации внешней активности, особенно интересно подчеркива-

ние роли речи как средства управления собственным поведением и

необходимого компонента произвольного внимания. Мы увидим ниже, что эта точка зрения подтверждается новыми исследованиями произ-

вольного контроля (см. 4.4.2).

4.3.2 Критерии выделения автоматизмов

ЕСЛИ эффекты внимания определяются обучением и тренировкой, то в

силу автоматизации действий их координация перестает определяться

одним только сознательным контролем. Серьезная методологическая

проблема состоит в том, что, вводя различение сознательных и авто-

матизированных процессов, мы вступаем на зыбкую почву домыслов

и предположений, где десятилетиями доминировали различные тече-

ния психоанализа. Несомненным достижением когнитивной психоло-

гии является нахождение операциональных критериев разведения этих

процессов. Один из подходов уже рассматривался нами в предыдущем

разделе при анализе задач зрительного поиска (см. 4.2.3). В этой ситуа -

ции есть веские основания считать, что параллельный поиск свидетель-

ствует об автоматической обработке, тогда как последовательный само-

оканчивающийся — об участии фокального внимания и сознания. Этот

25 Это общее, вновь и вновь повторяющееся в психологических учебниках утвержде

ние справедливо далеко не всегда. Например, в случае сложных, хорошо автоматизиро

ванных навыков внимание к ним может нарушать их выполнение (см. 5.4.2). Совершен

но аналогично обращение внимания на содержание сложных, включающих множество

имплицитных компонентов понятий (таких как понятие «время» — см. 6.1.1 ) может вне

запно начать мешать их пониманию.

305


подход будет неоднократно встречаться нам в дальнейшем (см. 4.3.3 и

5.1.2), но, к сожалению, он применим только к задачам поиска. Более

общим является подход, связанный с работами американского нейро--

психолога Майкла Познера26.

Эти работы относятся к 1970-м годам, но в значительной степени

сохраняют свою актуальность до настоящего времени. Реферируя в те

годы факты, свидетельствующие о сложности таких в значительной сте-

пени автоматизированных процессов, как чтение или пространственная

локализация объектов, Познер отмечал, что они подтверждают мысль

И.М. Сеченова о рефлекторной основе психических процессов. По мне-

нию Познера, ошибочно связывать все эти процессы с произвольным

сознательным управлением. Анализ функций и структуры сознания

пока остается слишком сложной задачей, так как ее решение предпола-

гает изучение особой управляющей инстанции — гомункулуса, который

является чем-то вроде «призрака, гонящегося за когнитивной психоло-

гией» (Posner, 1978, р. 151). На данном этапе развития научной психоло-

гии можно поставить вопрос только лишь об операциональном разделе-

нии автоматизмов (то есть процессов рефлекторного типа) и процессов, находящихся под контролем сознания.

Познер и его сотрудник Снайдер (Posner & Snyder, 1975) выдели-

ли три группы критериев, разделяющих автоматические (рефлектор-

ные) и сознательные (рефлексивные) процессы. Как они считают, ав-

томатические процессы характеризуются активацией, возникающей, во-первых, без сознательного намерения, во-вторых, без сопутствую-

щего осознания и, в-третьих, параллельно (без интерференции) с ак-

тивацией других подсистем. Напротив, сознательно управляемые про-

цессы интенциональны, дают толчок к сознательным переживаниям и

затрудняют альтернативным процессам доступ к ограниченному объе-

му ресурсов внимания.

Эти соображения позволили впервые в истории психологии пред-

ложить методический прием разведения сознательных и автоматичес-

ких процессов. Он получил название методики «проигрыша—выигрыша»

(она же методика Познера—Снайдера). Поскольку автоматическая об-

работка осуществляется полностью сформированными подсистемами, которые могут функционировать параллельно, то предварительная на-

стройка одной из этих подсистем приведет к ускорению обработки адек-

ватной для нее информации, но не будет сопровождаться замедлением

обработки, если в действительности предъявляется совсем другая, не-

ожиданная информация. Следовательно, автоматизированные подсис-

26 Познер начал свою научную карьеру как инженерный психолог, под руководством

Пола Фиттса. С течением времени он стал одним из наиболее видных представителей

когнитивной психологии, а затем и когнитивной нейронауки. Спектр его современных

интересов начинает включать также вопросы психологии развития и когнитивной гено-

306 мики (см. 4.3.3).


темы работают по правилу «выигрыш, но не проигрыш». Сознательная

обработка сопровождается «выигрышем» при показе ожидаемых стиму-

лов, но в случае неожиданной информации, к обработке которой мы не

подготовились, будут возникать затруднения. Иными словами, для со-

знательной обработки характерны «как выигрыш, так и проигрыш».

Этот «проигрыш» в системе сознательного управления должен возни-

кать в результате вызванного ожиданиями произвольного перераспре-

деления ресурсов: не исключая полностью возможности работы других

подсистем, такое перераспределение делает обработку информации в

них более медленной и поверхностной.

Чтобы сделать логику этих рассуждений более понятной, лучше

всего обратиться к конкретному примеру. В одном из экспериментов

Познера и его коллег слева или справа от испытуемого предъявлялся

сигнал, который мог быть либо зрительным, либо акустическим. В раз-

ных сериях измерялось время реакции определения положения или мо-

дальности сигнала. Перед каждой пробой испытуемый получал предын-

струкцию, в которой сообщалось, какой сигнал будет предъявлен. В

80% случаев эта информация была верной, в 20% — ложной. В конт-

рольных условиях вместо предынструкции предъявлялся случайный на-

бор букв. Оказалось, что в задаче пространственной локализации («сле-

ва» или «справа» независимо от модальности) верная предынструкция

(80% случаев) приводила к «выигрышу» — ускорению ответов по срав-

нению с контролем, но ложная преднастройка (20% случаев) не сопро-

вождалась «проигрышем»: время реакции оставалось таким же, как и в

контрольном условии. В задаче определения модальности («вижу» или

«слышу» независимо от локализации) был обнаружен как «выигрыш», так и «проигрыш». Это означает, что интермодальная пространственная

локализация — автоматический процесс, который разворачивается не-

зависимо от интенций субъекта (см. 3.1.1). Определение сенсорной мо-

дальности, которое часто считается чуть ли не первичным психическим

актом, напротив, интенционально осуществляется при участии созна-

ния и конкурирует с другими процессами.

Этот же методический прием был использован и в ряде более слож-

ных ситуаций. В задаче сравнения двух букв Познер и Снайдер (Posner

& Snyder, 1975) систематически меняли задержку между предынструк-

цией (она также была верной или ложной, соответственно в 80 и 20%

случаев) и сравниваемыми символами. Как показывают результаты, представленные на рис. 4. НА, обработка включает здесь как «выиг -

рыш», так и «проигрыш», причем первый нарастает во времени значи-

тельно быстрее. Подобная асимметричность микрогенеза свидетель-

ствует о том, что опознание включает очень быстрые автоматические

компоненты (примерно 250 мс), за которыми следуют процессы более

медленной сознательной обработки.

307


-60 -

О 100

300

500

300

500

700

Асинхронность предъяштения преднастроечной информации, мс

Рис. 4.14. Эффекты проигрыша и выигрыша в задачах узнавания букв (А) и лексического

решения (Б).

В известной работе, проведенной с помощью данного метода, Дж.

Нили (Neely, 1977) продемонстрировал влияние семантической предна-

стройки на время реакции в задаче лексического выбора, когда испы-

туемый должен определить, является ли предъявленная ему последо-

вательность букв словом — например, «дятел» или «теляд» (см. 4.1.2).

Показу тестовой последовательности предшествовало предъявление с

различной асинхронностью слова, которое обычно (80% случаев) было

названием соответствующей категории («птица»), но иногда (20%) мог-

ло обозначать совсем другую категорию (например, «мебель»). Как вид-

но из рис. 4.14Б, и здесь также присутствует фаза быстрой, 250—350 мс, автоматической обработки, в течение которой ложная предынструкция

неэффективна. Затем эффекты семантической активации начинают до-

полняться тормозящим влиянием контекста, возникающим, как пола-

гает автор, в результате произвольного сдвига внимания в ошибочно

указанную область семантической памяти. Эта интерпретация под-

тверждается данными, полученными при произвольном кодировании

предынструкции (например, «птица» всегда означала «мебель»). Если

при этом тестовое слово неожиданно оказывалось из первой, привыч-

ной категории («ворона»), то до задержек примерно 400 мс все равно

наблюдалось ускорение реакций, которое затем сменялось торможени-

ем, очевидно, обусловленным сознательным учетом введенного ранее

произвольного соответствия (центральная кривая на рис. 4.14Б).

308


Подход Познера и Снайдера возник в период расцвета энергетичес-

ких моделей (см. 4.2.2) и, казалось бы, подтверждает существование цен-

трального резервуара ресурсов. Возникновение «проигрыша» при этом

связывается с перераспределением ресурсов внимания. Но если это так, то развитие процессов торможения должно иметь генерализованный ха-

рактер, замедляя обработку любой иррелевантной информации — ведь

резервуар един для разных задач. Это предположение поставили под со-

мнение последующие работы, проведенные с помощью той же методики.

Например, в одном из экспериментов (McLean & Shulman, 1978) испыту-

емые должны были в основной задаче (она повторяла задачу Познера и

Снайдера) после соответствующей предынструкции сравнивать буквы.

Иногда им неожиданно предъявлялся звуковой сигнал, на который нуж-

но было дать быстрый двигательный ответ. Хотя с увеличением време-

ни, прошедшего с момента показа предынструкции, «проигрыш» в ос-

новной задаче возрастает (ср. рис. 4.14А), интерференция двух разных

задач падает — латентное время простой двигательной реакции на ирре-

левантный сигнал уменьшается. Таким образом, в основе «проигрыша»

лежат достаточно специфичные изменения, которые нельзя описать

просто как результат перераспределения центрального пула ресурсов.

Очевидно, что внимание в этих экспериментах — это не луч прожекто-

ра, указывающий потоку ресурсов сенсорный канал или место в семан-

тической памяти, а процесс формирования нового ответа (действия). По

мере его завершения появляется возможность перейти к решению дру-

гих задач (см. 5.4.2).

В последние годы в арсенале когнитивной психологии появился

еще один интересный методический прием операционального разведе-

ния сознательных и автоматических процессов. Речь идет о предложен-

ной канадским психологом Лэрри Джакоби (например, Jacoby, 1998) ме-

тодике диссоциации процессов. До сих пор эта методика использовалась в

основном в исследованиях памяти и восприятия, поэтому мы лишь крат-

ко упомянем о ней в данном разделе (см. ниже описание так называемо-

го эффекта псевдознаменитости — 4.3.3), отложив более детальный ана-

лиз до следующей главы (см. 5.1.3). Хотя подход Джакоби основан на

несколько иных предположениях и совершенно не использует данные о

времени реакции, результаты, полученные с его помощью, хорошо впи-

сываются в общую картину, как минимум, двухуровневой организации

когнитивного управления поведением, где привычные автоматизирован-

ные тенденции — с переменным успехом — сдерживаются и направляют-

ся в русло сознательной задачи процессами произвольного контроля.

4.3.3 Двухуровневые модели, их критика и альтернативы

Одну из первых и до сих пор самую известную попытку обобщения ис -

следований внимания, восприятия и памяти с позиций различения ав-

томатических и контролируемых процессов предприняли Р. Шиффрин и 309


ч

У. Шнайдер (Schneider & Shiffrin, 1977; Shiffrin & Schneider, 1977). В от-

личие от большинства других блочных моделей познавательных процес-

сов 1970-х годов, в их модели нет жесткого различения кратковременной

и долговременной памяти: первая описывается как временно

активированный фрагмент второй. Сохраняя актуально значимую ин-

формацию, кратковременная память выполняет функции рабочего ре- ■

гистра (см. 5.2.3) для принятия решений, мышления и любых других

«процессов управления», на которые способна система. Рациональным

зерном этой модели является также признание роли обучения, обеспе-

чивающего постепенный перевод контролируемых процессов в автома-

тизированную форму обработки. Для обозначения автоматических и

контролируемых процессов обработки эти авторы используют термины

автоматическое обнаружение и контролируемый поиск.

Автоматическое обнаружение представляет собой восприятие сти-

мулов посредством рутинных программ обработки, хранящихся в долго-

временной памяти. Они позволяют контролировать потоки информа-

ции, направлять внимание и генерировать ответы, причем, благодаря

высокой степени заученности, все это не требует сознательных усилий

и траты ресурсов кратковременной памяти. Контролируемым поиском

называется любая более или менее новая последовательность преобра-

зований информации. Такие последовательности не хранятся в готовом

виде. Они могут быть изменены и приспособлены к новым обстоятель-

ствам, но за эту гибкость приходится расплачиваться тратой ресурсов

кратковременной памяти и сознательными усилиями. Контролируемый

поиск обычно осознается и может меняться вербальной инструкцией.

Даже в том случае, когда контролируемый поиск в кратковременной па-

мяти осуществляется слишком быстро для «прохождения в сознание», он остается под произвольным контролем, поскольку инициируется и за-

вершается субъектом. Автоматическое обнаружение, напротив, сопро-

тивляется изменениям — когда оно запущено в действие, его трудно иг-

норировать или остановить.

Экспериментальные исследования этих авторов проводились с по-

мощью методики, объединявшей задачи зрительного поиска и поиска

в памяти (см. 5.1.2). Испытуемому последовательно с относительно вы-

сокой скоростью предъявлялись матрицы, содержавшие от двух до че-

тырех буквенно-цифровых символов. Он должен был определить, есть

ли среди них хотя бы один символ из показанного ему ранее и удержи-

ваемого в памяти положительного множества, объемом от одного до че-

тырех символов. Критическим различием было использование в каче-

стве целевых и иррелевантных стимулов (дистракторов) символов из

разных или же из обеих категорий. Эти два условия назывались «посто-

янное соответствие» (consistent mapping) и «переменное соответствие»

(varied mapping). Во избежание ошибочных интерпретаций, в табл. 4.2

приведено несколько примеров каждого из этих условий, различавших

отдельные серии экспериментов. Так, при выборе условия постоянного


Таблица 4.2. Примеры основных условий экспериментов Шиффрина и Шнайдера

Постоянное соответствие

Символы в памяти

Символы на дисплее

Ответы

H B K D

4 3 В 7

ДА

H B K D

9 2 5 3

НЕТ

5 2 7 3

J 5 D C

ДА

5 2 7 3

B J G H

НЕТ

Переменное соответствие

Символы в памяти

Символы на дисплее

Ответы

Н 4 В З

5 C G B

ДА

Н 4 В З

2 J 7 C

НЕТ

5 6 F 2

G 5 B J

ДА

5 6 F 2

8D 1 С

НЕТ

соответствия на протяжении всей серии проб, включавшей сотни

предъявлений, целевыми стимулами всегда были буквы, а дистрактора-

ми — цифры.

Типичные результаты одного из вариантов этих экспериментов по-

казаны на рис 4.15. При предъявлении в качестве целевых стимулов и

дистракторов символов из разных категорий и сохранении этого соот-

ветствия на все время серии проб объем положительного множества

(нагрузка на память) и число символов в каждом дисплее оказывают не-

значительное влияние на время поиска — обработка осуществляется в

режиме автоматического обнаружения. Напротив, эти факторы оказы-

вают выраженное влияние в условии переменного соответствия, когда

отнесение символов разных категорий к целевым стимулам и дистрак-

торам постоянно менялось. Здесь наблюдается последовательный само-

оканчивающийся поиск: наклон отрицательных кривых примерно в два

раза больше, чем наклон положительных. Это свидетельствует об ис-

пользовании контролируемого поиска. Объяснение эффективности ра-

боты в условии постоянного соответствия состоит в том, что процедуры

различения этих простейших категорий заранее фиксированы в долго-

временной памяти. После продолжительной тренировки (свыше 2000

проб) аналогичные результаты могут быть получены для некоторых еще

более условных категорий, например, для букв первой и второй поло-

вины алфавита27.

27 Как показала последующая проверка, этот очень специальный навык или, быть мо-

жет, какой-то простой прием (см. ниже) решения задачи в условиях постоянного соот-

ветствия сохранялся потом у участников эксперимента в течение, по крайней мере, 9 лет.

311


внутри категории

между категориями

4 1 2

4 1 2

Объем положительного множества

символ в матрице 2 символа

4 символа

внутри категории

У/

между категориями

Рис. 4.15. Эксперименты

Шиффрина и Шнайдера: А

—


последовательность

событий' (1) предъявление

положительного множества,

(2) точка фиксации, (3)

матрицы с дистрак-торами,

(4) матрица, содержащая

положительный стимул, (5)

матрицы с дистракторами; Б

— типичные результаты.

312

Что произошло в оценке данной модели и в этой области исследо-

ваний за прошедшие четверть века? Модель Шиффрина и Шнайдера

продолжает называться в литературе «самой общей и универсальной», так как она позволила довольно точно описать результаты хронометри-

ческих экспериментов в таких разделенных до тех пор областях, как


зрительный поиск и поиск в памяти. К сожалению, использование в

этом исследовании крайне обедненного материала затрудняет перенос

выводов на более сложные случаи. Более того, возникают сомнения в

том, что эти хрестоматийные эксперименты были правильно спланиро-

ваны. Так, в условии постоянного соответствия и использования букв в

качестве целевых стимулов (ср. две первые строчки табл. 4.2) для пра-

вильного ответа достаточно было просто определять присутствие на

дисплее любой буквы — сканирование памяти и сравнение символов на

дисплее с элементами положительного множества было излишним.

Мы остановимся сначала на нескольких наиболее ярких примерах

развития собственно эмпирических исследований контролируемых и

автоматических процессов, а затем, в самом конце раздела, проанали-

зируем современный теоретический статус двухуровневых моделей вни-

мания и контроля, к числу которых и относится модель Шиффрина и

Шнайдера — со всеми ее последующими модификациями (например, Gupta & Schneider, 1991; Sanders, 1998).

Одно из исследований было проведено Д. и М. Бродбентами (Broadbent

& Broadbent, 1980). Не вспоминая более о гипотетических фильтрах вни-

мания, эти авторы различают «пассивную» и «активную» обработку. Для

пассивной обработки характерно автоматическое снижение порогов по

отношению к часто встречающемся комбинациям признаков объектов.

В случае активной обработки субъект создает гипотезы, которые прове-

ряются на ограниченном подмножестве данных. Используя данные На-

вона (см. 4.1.3) о том, что пассивная обработка может представлять со-

бой глобальный, а активная — локальный анализ свойств стимуляции, эти авторы исследовали влияние факторов эмоциональной значимости, включенности в контекст предложения и общей частотности на воспри-

ятие слов, подвергнутых двум различным процедурам оптической филь-

трации. В первом случае устранялись тонкие детали (как при дефокуси-

ровке), но сохранялись глобальные очертания. Во втором из слова

вырезались фрагменты букв, так что при сохранении большинства дета-

лей общий вид слова явно нарушался. Оказалось, что на узнавание слов

с сохраненными глобальными очертаниями оказывает влияние лишь ча-

стотность их возникновения в языке, тогда как во втором случае эф-

фективными были факторы контекста предложения и коннотативного

(связанного с эмоциональной оценкой) значения. Последние факторы, следовательно, влияют на более поздний этап активной обработки28.

О том, насколько сложные формы восприятия могут происходить

без сознательной регистрации, говорят исследования влияния семан-

тического контекста на скорость лексического решения. Известно, что

28 Результаты этих авторов вместе с отдельными данными о восприятии и поведении в

ситуации опасности (см. 3.4.2) говорят против психоаналитической концепции первич-

ности аффективных компонентов восприятия, разделявшейся на протяжении десятиле-

тий представителями многих направлений психологии (влючая так называемые Новый

взгляд и Новый новый взгляд). Мы рассмотрим ведущиеся сегодня споры о механизмах об-

работки аффективной информации в последней главе книги (см. 9.4.2).

313


предъявление перед тестовым словом ассоциативно связанного с ним

слова ускоряет время реакции. В широко известных (и часто оспаривае-

мых!) экспериментах Э. Марсел (например, Marcel, 1980) обнаружил, что такое ускорение сохраняется даже в том случае, когда преднадстро-

ечное слово подвергается настолько жесткой обратной маскировке, что

испытуемый не может сказать, было ли ему показано что-либо кроме

маски. Имеются данные, что эти эффекты характеризуются «выигры-

шем», но не «проигрышем», что дополнительно подтверждает их авто-

матический характер. Согласно более ранним результатам Д. Уикенса

(Wîckens, 1972), при короткой экспозиции тестового слова, недостаточ-

ной для идентификации, испытуемые все же способны оценивать воз-

можное значение слова с помощью методики семантического диффе-

ренциала Осгуда, особенно по отношению к Шкале активности (см.

2.2.1). Близкие эффекты получены при изучении восприятия и называ-

ния изображений знакомых предметов (McCauley et al., 1980). Предва-

рительный показ картинки, семантически связанной с предметом, уско-

рял его восприятие и называние, даже если сама картинка подвергалась

маскировке и длительность ее экспозиции составляла всего лишь '/3 от

индивидуально подобранного порога узнавания.

Чтобы не ограничиваться восприятием, приведем пример так назы-

ваемого эффекта псевдознаменитости, демонстрирующего влияние ав-

томатизмов на память. В экспериментах Л. Джакоби и его коллег (см.

Jacoby, 1998) испытуемые должны были вслух прочитать список имен

совершенно, как им в явном виде говорилось, малоизвестных людей.

Эта простая задача решалась в двух условиях — полного внимания и от-

влеченного внимания (когда нужно было еще отслеживать появление

определенных чисел). Во второй половине эксперимента испытуемым

предъявлялся другой список, в котором они должны были подчеркнуть

имена всех упомянутых там знаменитостей. Некоторые имена действи-

тельно были очень известны, другие — нет. Среди неизвестных имен

встречались и имена из первого списка. Оказалось, что если испытуемые

зачисляют в категорию знаменитостей неизвестных лиц, то обычно из

числа уже предъявлявшихся им в первом списке имен. Эта тенденция

заметно усиливалась, если во время работы с первым списком внимание

испытуемых отвлекалось. Подобный результат вполне нетривиален. Если

бы отвлечение внимания просто ухудшало обработку имен первого спис-

ка, то их интерферирующее влияние должно было ослабевать. Если бы

испытуемые могли сознательно вспомнить, что слово уже предъявлялось

в первом списке, то они не стали бы его подчеркивать, поскольку первый

список по определению состоял из малоизвестных имен. Следовательно, включение имен из первого списка в число знаменитостей объяснимо

только автоматическими влияниями на память. Эти влияния усиливают-

ся, когда отвлечение внимания ослабляет контроль29.

29 Любопытно, что эффект псевдознаменитости был обнаружен даже в том случае, когда первый

список зачитывался пациентам, находившимся под общим наркозом! Этот поразительный факт, по-видимому, объясняется тем обстоятельством, что в состоянии наркоза все еще может быть

активирован вентральный поток переработки информации, дела-314 ющий возможными

эффекты имплицитного запоминания (прайминга — см. 5.1.3).


Теоретические споры, связанные с данной двухуровневой моде-

лью, так или иначе вращаются вокруг возможно излишне жесткой ди-

хотомии автоматических и контролируемых процессов. Поэтому в мо-

дификации модели Шиффрина и Шнайдера начала 1990-х годов (Gupta

& Schneider, 1991) подробно рассматриваются переходы от первона-

чально контролируемой обработки, для которой характерно существова-

ние ряда изолированных операций, таких как поиск в памяти и скани -

рование дисплея, к постепенной модуляризации обработки по принципу

«короткого замыкания» информации на входе с ответами на выходе. Од-

нако даже подобные описания градуальной автоматизации не устраива-

ют критиков, которые хотели бы видеть значительно большую гибкость

во взаимоотношениях этих процессов. Эта гибкость проявляется, с од-

ной стороны, в сохранении некоторого контроля над автоматизмами, а

с другой — в неоспоримом влиянии автоматических процессов на наше

осознание ситуации и произвольные действия.

Доказательством того, что автоматические процессы в эксперимен-

тах Шиффрина и Шнайдера не вполне «бесконтрольны», могут служить

результаты самих этих авторов и последующих работ данного типа. Как

правило, автоматическое обнаружение никогда не сопровождается стро-

го параллельным поиском: время реакции растет с увеличением числа

дистракторов, причем иногда наблюдается расхождение функций поло-

жительных и отрицательных ответов. Классические примеры автомати-

ческой обработки, такие как навыки чтения, обнаруживают зависимость

от наших интенций и внимания — одно и то же слово будет прочитано

нами различным образом, если мы считаем его словом немецкого или

английского языка (см. 7.2.1). Аналогично величина эффекта Струпа

несколько уменьшается, когда мы стараемся не читать название цвета.

Действительно, лишь незначительная часть процессов переработки ин-

формации человеком может рассматриваться как «когнитивно непрони-

цаемые» (см. 2.3.2 и 4.4.1), строго модулярные процессы.

Многочисленные факты демонстрируют возможность влияния ав-

томатических процессов на осознание ситуации и произвольные дей-

ствия. Мы имеем в виду не столько общую возможность редукционист-

ского объяснения воли и сознания как эпифеноменов активности мозга

(см. 4.4.3), сколько конкретные экспериментальные эффекты. Один из

них известен с 1960-х годов как феномен Ферера-Рааба. Этот феномен

был обнаружен в исследованиях маскировки и метаконтраста (см. 3.1.3), когда испытуемых просили как можно быстрее реагировать нажатием на

кнопку при восприятии любого события на экране. При полной обрат-

ной маскировке предъявлявшегося первым объекта испытуемые видят

только последующую маскировочную конфигурацию и уверены, что про-

извольно отвечают именно на нее. Анализ времени реакции показывает, однако, что фактически ответ инициируется первым, субъективно невос-

принятым стимулом. Так, если первый объект предъявляется на 50 мс, 315


после чего с интервалом 50 мс показывается маскировочный объект, то

время реакции по отношению к этому второму стимулу, на который, как

считает испытуемый, он и реагирует, может составлять лишь 100 мс, что

почти в два раза меньше самых быстрых произвольных ответов человека

на зрительные стимулы.

Рассмотрим этот простой феномен подробнее, чтобы показать дру-

гой недостаток двухуровневых моделей. Объяснение феномена Ферера-

Рааба предполагает комбинацию нескольких уровней обработки, первый

из которых регистрирует появление объекта и инициирует моторный от-

вет. Этот уровень, однако, не способен идентифицировать объект, для

чего необходима более детальная обработка, осуществляемая средствами

следующего уровня. Если предположить, что первым из этих уровней

является дорзальная (заднетеменная) система локализации, а вторым —

вентральная (нижневисочная) система идентификации объектов (см.

3.3.3), то остается открытым вопрос о механизмах, ответственных за по-

становку самой задачи и общий контроль выполнения этого произволь-

ного действия. Центральная роль в целеполагании принадлежит, согласно

современным представлениям, префронтальным структурам коры (см.

4.4.2). Это заставляет добавить в схему третий уровень, «сверху». Кроме

того, не совсем ясно, ответственна ли низкоуровневая система локализа-

ции также и за само обнаружение сигнала, либо нужно вводить еще и си-

стему первичной активации (подобную системе Alerting в последних ра-

ботах Майкла Познера — см. ниже).

Следовательно, традиционная дихотомия сознательной и бессозна-

тельной обработки, используемая в двухуровневых моделях, явно недо-

статочна для описания взаимодействий, сопровождающих решение задач

в многоуровневой архитектуре30. Координационная структура действия

«глубже» собственно сознательного контроля, поскольку охватывает

также взаимодействия между фоновыми уровнями процессов оператив-

ного достижения промежуточных целей (см. 4.1.1). Например, когда мы

срываем с дерева пресловутое найссеровское яблоко, то низкоуровне-

вые фоновые операции сохранения равновесия (уровень А) должны в ос-

новном координироваться с фоновой же операцией протягивания руки

(уровень С), а не с более высокими уровнями, выполняющими в этом

действии ведущую роль и поэтому определяющими содержание созна-

ния. Взаимодействия между фоновыми уровнями в общем случае недо-

ступны осознанию (если только сами эти операции, скажем, из-за вне-

запной потери равновесия, не становятся самостоятельным действием —

см. 1.4.3), но это не меняет их сути как проявлений внимания, критически

важных для успеха действия в целом.

30 Н.А Бернштейн описывал автоматизацию как выведение из-под сознательного контроля и

распределение координации по соответствующим фоновым уровням· «Процесс переключения

технических компонент движения в низовые, фоновые уровни есть то, что 316 называется

обычно автоматизацией движений» (1947, с 43)


В настоящее время практически все авторы, работающие в рамках

нейрокогнитивной парадигмы (см. 9.1.3), склонны рассматривать внима-

ние как многоуровневый механизм или группу механизмов. Наиболее

интенсивная и интересная программа изучения организации мозговых

процессов, лежащих в основе разнообразных, направленных на реше-

ние задач активностей организма, реализуется Майклом Познером и его

коллегами (Posner, 2004). Познер описывает такую организацию в тер-

минах работы трех систем внимания, а именно:

/. Возбуждения-бдительности (Alerting),

2. Ориентровки {Orienting)

3. Экзекутивного контроля {Executive Control).

Наряду с использованием данных хронометрических задач и мозго-

вого картирования, эти работы начинают все более опираться также на

нейрогуморальные и нейрогенетические исследования (см. 2.4.3 и 9.4.3).

Кроме того, исследуется отногенез и основные клинические синдромы

нарушения внимания. Последние исследования, в частности, направле-

ны на анализ возможной генетической обусловленности таких непосред-

ственно влияющих на внимание заболеваний, как ADHD (синдром дефи-

цита внимания и гиперактивности — предположительно связанной с

системой Alerting), болезнь Альцгеймера (по-видимому, преимущественно

нарушения ориентировки), а также аутизм и шизофрения (система экзе-

кутивного контроля).

Характеристики трех систем внимания, как они описываются на

момент написания данной книги, приведены в табл. 4.3. Некоторые

данные об онтогенезе структур, лежащих в основе функционирования

этих систем внимания, будут приведены в соответствующем разделе

последней главы (см. 9.4.2).

Представление о трех системах внимания у Познера (и аналогичные

схемы, встречающиеся в последнее время в работах ряда других авторов) несколько напоминают описание трех основных функциональных бло-

ков мозга, как они понимались в поздних работах Лурия (энергетичес -

кий, гностический и исполнительный, или экзекутивный, — см. 2.4.3).

Надо сказать, что две первые системы из схемы Познера реализуют пре-

имущественно автоматические операции. Для третьей системы, напро-

тив, характерно использование произвольного режима работы. На про-

тяжении последних лет Познер связывал ее функции с оперативной

памятью, преодолением конфликтов и исполнительным (экзекутивным) контролем. Он также неизменно отмечал заслугу Лурия в самом откры-

тии этой переднемозговой системы внимания, выполняющей, среди

прочего, важнейшую функцию контроля социального поведения. Воп-

рос состоит в том, достаточно ли этих трех систем для обслуживания пе-

риодически обсуждаемых в нашей книге уровней функциональной орга-

низации познания? Их эволюционный Grand Design явно включает более

трех уровней (см. 8.4.3).

317


Таблица 4.3. Характеристика трех систем внимания по Познеру (Posner, 2004).

Система

Основные

Основной

Представи-

Основной

структуры мозга

нейромодулятор тели

локус

в геноме

воздействия

Возбуждение

Ствол мозга

Норэпинефрин Неизвестны Система (2):

(Locus coeruleus), (норадреналин)

«Ориенти-

правые теменные

ровка»

зоны коры

Ориентировка Средний мозг,

ACh

АРОЕ

Первичные

верхнетеменные

(ацетилхолин)

CHRNA4

сенсорные

и височно-

CHRNA7?

зоны (напр.,

теменные отделы

VI и AI)

коры, фронталь-

ные глазодвига-

тельные поля

Контроль

Передняя пояс-

Дофамин

DRD4

Весь мозг

ная извилина,

СОМТ

медианная и

DBH

вентролатераль-

МАОА

ная префронталь-

ная кора, базаль-

ные ганглии

Например, ориентировка понимается Познером как пространствен-

ный поиск и селекция стимульных областей для более глубокой обработ-

ки. При таком понимании она относится к уровню пространственного

поля С. Можно предположить, конечно, что та же самая система амбь-

ентного внимания обслуживает и более высокий уровень D, «перетекая»

из эгоцентрического «макропространства» окружения в «микропрост -

ранство» координат предмета. В любом случае ясно, что в табл. 4.3 не

хватает упоминания нижневисочных структур, или вентрального потока

обработки зрительной информации, реализующего основные функции

фокального внимания. Может ли пространственное внимание «поднять-

ся еще выше» и обеспечить обработку символической информации, на-

пример, поиск понятия в семантической памяти или слова во внутрен -

нем лексиконе? По мнению Познера (личное сообщение, октябрь 2004), семантические связи обслуживаются не второй, а третьей системой. Об

этом может говорить тот факт, что уже при простом припоминании сло-

ва или имени часто возникают конфликты выбора, подобные классичес-

кому эффекту «на кончике языка» (см. 2.2.2 и 7.1.3)31. С другой стороны, 318

31 Согласно современным представлениям (например, Botvinick, Cohen & Carter, 2004), детекция конфликтов разного рода составляет основную функцию передней поясной из-

вилины (anterior cingulate cortex). Эта структура относится Познером к нейронной сети

механизмов экзекутивного контроля.


вполне возможно, что система экзекутивного контроля Познера не-

однородна и должна быть разделена на две подсистемы, обеспечиваю-

щие контроль переработки безличностного знания и, соответственно, личностно-релевантных ситуаций (см. 5.3.3 и 9.4.3). На эти и аналогич-

ные вопросы ответ могут дать только дальнейшие исследования1'.

Долгое время функции сознания и центральных когнитивных ме-

ханизмов представлялись совершенно недоступными для научного ана-

лиза. Так, по мнению основателя модулярного подхода Фодора (Fodor, 1983), научный анализ возможен лишь по отношению к модулярным

системам перцептивной обработки информации, но не по отношению

к центральным (высокоуровневым) механизмам познания и сознания

(см. 2.3.2). За 100 лет до Фодора близкие взгляды высказывались осно-

вателем научной психологии Вильгельмом Вундтом (см. 1.2.2), который

искренне считал, что экспериментальный метод применим лишь к от-

носительно элементарным перцептивным и сенсомоторным процессам.

Роль ранних нейропсихологических наблюдений состояла в демонстра-

ции связи нарушений сознания с нарушениями нейрофизиологических

механизмов (Бернштейн, 2003). Мы рассмотрим в следующем, послед-

нем разделе этой главы современные данные, позволившие системати-

зировать представления о контроле действия, а также в значительной

степени демистифицировать функции сознания, путем выделения в их

составе отдельных компонентов и доказательства связи этих компонен-

тов с мозговым субстратом.

4.4 Сознание и внимание в структуре деятельности

4.4.1 Непроизвольное (экзогенное) внимание

В организации материала этого раздела нам опять сможет помочь вооб-

ражаемое найссеровское (или, быть может, ньютоновское?) яблоко. Со-

гласно классическому различению двух видов внимания, наши действия

могут быть произвольными (эндогенными) — «схожу в сад, сорву яблоко, подарю близкому человеку», но могут быть и непроизвольными (экзо-

32 Одно из возможных направлений связано с более детальным анализом интерферен

ции решения нескольких задач. Так, если нам нужно отслеживать одновременно и разно

направленно движущиеся в поле зрения объекты (multiple-object tracking, MOT), то эта за

дача успешно решается по отношению к 3—4 целям (Cavanagh, 2004). Но когда при этом

нужно еше отмечать изменения цвета или внутренней геометрии объектов, возможности

их отслеживания резко снижаются, обычно до одного объекта (Saiki, 2002). Это могло бы

говорить о едином пуле ресурсов обработки в случае задач локализации и идентифика

ции. С другой стороны, успешность отслеживания объектов не зависит, согласно некото

рым сообщениям (Horowitz & Place, 2005), от одновременно выполняемой задачи подав

ления иррелевантной информации.

319


генными), навязанными внешней ситуацией, например, видом спело-

го яблока на ветке перед окном. Гештальтпсихологи в особенности

подчеркивали своеобразный требовательный характер вещей (нем.

Aufforderungscharakter der Dinge, а также очень похожий англоязычный

неологизм affordances в экологическом подходе Гибсона — см. 9.3.1).

Чтобы пояснить значение этого термина, Макс Вертхаймер предлагал

представить, что вы находитесь дома и по какой-то причине не хотите

подходить к телефону. Если вдруг раздается звонок телефона, то можно

почувствовать требовательную силу звонка, которой приходится бук -

вально сопротивляться, чтобы не взять трубку. На первой странице

«Принципов гештальтпсихологии» Курт Коффка (Koffka, 1935) приво-

дит перечень аналогичных примеров: «Вода кричит "Выпей меня!", яб-

локо кричит "Съешь меня!"» и т.д.

Обычно в текущем поведении эндогенные факторы скорее домини-

руют над экзогенными, однако этот баланс может автоматически сдви-

гаться в пользу последних под влиянием сильных, значимых, а также но-

вых, неожиданных или необычных раздражителей. Непроизвольное

внимание как область исследований непосредственно примыкает по-

этому к работам по изучению знаменитого павловского рефлекса «Что

такое?», известного в научной литературе под названием «ориентировоч-

ная реакция». Она представляет собой комплекс поведенческих и физи-

ологических изменений в ответ на внезапное изменение привычного те-

чения событий. При этом наблюдаются торможение поведения и общая

ориентировка на предполагаемый раздражитель (поворот головы, зри-

тельная фиксация, прислушивание). Это состояние готовности к вос-

приятию и оценке ситуации поддерживается физиологическими реак-

циями, в число которых входят десинхронизация альфа-ритма ЭЭГ, увеличение кровоснабжения мозга, уменьшение электрического сопро-

тивления кожи, задержка дыхания и т.д. (Наатанен, 1997)33. Наиболее

сильная реакция возникает на одиночный отклоняющийся раздражи-

тель. Если он многократно повторяется, то ориентировочная реакция

постепенно угасает.

Известный русский психофизиолог Евгений Николаевич Соколов

объяснил возникновение ориентировочной реакции отклонением пара-

метров раздражителя (интенсивности, цвета, продолжительности, рит-

мической структуры) от его нейронной модели (Соколов, 1958). Такая

«нейронная модель стимула» выполняет роль обучаемого, или самонас-

траивающегося, фильтра на входе в восходящую активирующую ретику-

лярную формацию (см. 2.4.3). По мере повторения стимуляции модель

33 Считается, что комплекс психофизиологических изменений, характерный для ориентировочной

реакции, обеспечивается одной из базовых систем эмоциональной регуляции поведения, в

основном связанной с такими отрицательными эмоциями, как тревога и страх (Gray, 1987).

Можно также предположить участие мотивационной системы поис-320 ка и предвосхищения

подкрепления (система SEEKING — см. 9.4.3).


уточняется и все более эффективно блокирует доступ к ретикулярной

формации, что ведет к угасанию ориентировочной реакции. Стимул, параметры которого отличаются от записанных в нейронной модели, не

может быть отфильтрован, ретикулярная формация активируется, и

возникает ориентировочная реакция, тем более выраженная, чем боль-

ше степень отклонения.

Экспериментальные данные свидетельствуют об исключительном

многообразии изменений, вызывающих ориентировочную реакцию.

Среди них оказались не только сенсорные, но и семантические измене-

ния, например, когда при последовательном предъявлении букв в алфа-

витном порядке одна из них вдруг оказывалась явно не на месте. Возни-

кающие в связи с этим вопросы живо напоминают дискуссию о ранней

или поздней локализации фильтра в исследованиях внимания (см. 4.1.2).

Существует также отличное от общепринятого, но вполне правдоподоб-

ное мнение, согласно которому ориентировочная реакция возникает в

основном в ответ на субъективно значимую информацию и при этом не

угасает (Bernstein, 1979). В самом деле, ориентировочная реакция сохра-

няется на повторные предъявления собственного имени, на слова, под-

крепленные ударами электрического тока, и, скажем, на многократное

возникновение одних и тех же, но потенциально опасных транспортных

ситуаций (см. 3.3.2). Новизна, согласно этой точке зрения, имеет само-

стоятельную биологическую значимость. Когда в ходе повторных

предъявлений типичных психофизических раздражителей их новизна

исчезает, а никакого другого особого значения у стимула не обнаружива-

ется, то естественным образом угасает и ориентировочная реакция.

Не вдаваясь в теоретические споры о природе ориентировочной ре-

акции, мы подробнее остановимся на современных исследованиях, ко-

торые демонстрируют роль вызывающих непроизвольное внимание

факторов новизны, неожиданности и необычности, на разных уровнях

когнитивной организации поведения. Основная функция непроизволь-

ного внимания состоит в мониторинге изменений окружения {«процес-

сы бдительности» — англ. vigilance или познеровское alerting — см. 4.3.3).

Первый их этих примеров имеет отношение к наиболее быстрой зри-

тельной реакции организма человека, называемой эффектом дистрак-

тора. Вероятным субстратом этого эффекта является средний мозг

(верхние бугры четверохолмия) — древнейшая структура, участвующая

в переработке зрительной информации и регуляции движений глаз.

Если во время свободного обследования окружения или любого изоб-

ражения, допустим, через 70 мс после начала одной из фиксаций в поле

зрения в стороне от фиксируемой точки на короткое время внезапно

возникает контрастное пятно («дистрактор»), то наши глаза реагируют

на это событие несколько неожиданным образом. Вместо того, чтобы

прервать текущую фиксацию и переориентироваться на внезапный раз-

дражитель для его обследования, глаза просто замирают в актуальном

321


положении, так что средняя продолжительность фиксаций, во время

которых предъявляется дистрактор, увеличивается по сравнению с кон-

трольными условиями («без дистрактора») как минимум на 15—20%.

Увеличение продолжительности фиксации означает задержку следующе-

го саккадического скачка. Можно попытаться определить временные

характеристики этого эффекта более точно, сравнив функции вероятно-

стей возникновения саккады в зависимости от времени, прошедшего

после начала фиксаций с дистрактором и без дистрактора. Результаты

этих сравнений неизменно показывают, что эффект дистрактора макси-

мально сказывается на поведении глаз уже через 90—100 мс после его

появления (Pannasch et al., 2001)34.

Эффект дистрактора обычно считается в нейрофизиологической ли-

тературе оптомоторным рефлексом, замыкающимся на уровне среднего

мозга. Это предположение было в последнее время поставлено под со-

мнение экспериментами, доказывающими, что речь идет о простейшей

форме ориентировочной реакции. Эти эксперименты показали, что для

возникновения подобного эффекта дистрактор вполне может быть слу-

ховым или тактильным, а не зрительным. Далее, оказалось, что этот эф -

фект обнаруживает постепенное угасание (привыкание) при повторных

предъявлениях и восстанавливается, как только изменяются параметры

дистрактора. Эта адаптивность весьма любопытна, так как ее трудно

было бы ожидать от столь раннего уровня обработки. Поэтому значение

имеют новые электрофизиологические данные, доказывающие, что речь

идет именно о субкортикальных процессах: самые быстрые компоненты

кортикальных вызванных потенциалов в ответ на дистрактор регистри-

руются уже после того, как возникают описанные изменения в поведе-

нии глаз (Marx, Pannasch & Velichkovsky, 2003).

С мониторингом отклонений от привычного течения событий или

от ожидаемого вида объектов связывают и ряд других эффектов, возни-

кающих на значительно более высоком уровне, безусловно, вовлекаю-

щем кортикальные процессы. В исследованиях зрительного поиска хо-

рошо известен феномен асимметрии поиска. Так, мы быстрее находим

перевернутую вверх ногами цифру в нормально ориентированных циф-

рах по сравнению с нормально ориентированной цифрой среди перевер-

нутых. Необычное действительно «бросается в глаза»: в случае дистрак-

торов это отвлекает, в случае целевых объектов помогает задаче поиска35.

34

Надо сказать, что такие времена реакции совершенно нетипичны для человека.

Простейшая двигательная реакция на зрительный раздражитель требует не менее 180 мс, акустический сигнал — примерно на 40 мс меньше Поведенческие ответы порядка 100

мс характерны скорее для значительно более простых организмов, например, насекомых, к которым относится мировой чемпион по скорости реакции богомол. Тормозящий мо

торику эффект неожиданного зрительного изменения используется многими видами ба

бочек, которые, демонстрируя в ситуации опасности пестрый узор крыльев, успевают

психологически обездвижить преследователя и улететь (Schienoff, 1985).

35

Кроме того, практически всегда значительно легче найти «то, что есть», чем «то, чего нет». Например, нам легче обнаружить букву «Q» по отличающему ее хвостику среди

322 множества «О», чем, наоборот, найти «О» среди «Q».


Рис. 4.16. Асимметричный поиск, зависящий от знакомости дистракторов и целевых букв

Интересно, что предвнимательная обработка опирается здесь на цифры, а не на элементарные признаки (см. 4.2.3). Влияние обучения можно

проиллюстрировать с помощью следующего примера. Для русскоязыч-

ных читателей и без того более сложный поиск двух отличающихся по

ориентации букв латинского алфавита на рис. 4.16Б по сравнению с

4.16А будет дополнительно осложнен высокой степенью знакомости и

«нормальной ориентацией» элемента «И». Аналогичные эффекты могут

возникать и при использовании сложного невербального материала, на-

пример, фотографий лиц или изображений животных.

Одним из самых увлекательных разделов современной экспери-

ментальной психологии является уже упоминавшийся феномен слепо-

ты к изменению (см. 3.3.3). На самом деле, речь идет о гетерогенной

группе феноменов, известных под этим общим названием. На рис. 4.17

показан один из методический приемов (методика фликера), применя-

емый для создания слепоты к изменению. Здесь иногда можно чрезвы -

чайно долго смотреть на две сменяющие друг друга картинки и не заме-

чать их различия. Несмотря на интенсивные исследования, начавшиеся

примерно в середине 1990-х годов, единое теоретическое объяснение

этих феноменов до сих пор отсутствует (Simons & Rensink, 2005). Вы-

раженная нечувствительность к изменениям объектов и сцен, которые, казалось бы, должны вызывать всплеск непроизвольного внимания, на-

блюдается в следующих условиях:

1 ) изменения происходят на фоне других, обычно более глобаль-

ных изменений, таких как включение и выключение изображения, саккадические скачки, моргания, движение объектов или синхронизиро-

ванное с искомыми изменениями появление посторонних раздражите-

лей — дистракторов;

2) изменения происходят в сценах, включающих более 3—4 объек-

тов, поскольку эта величина (а не «магическое число» Миллера — см.

323


Рис. 4.17. Методика фликера, широко используемая в исследованиях слепоты к изме-

нению

324

2.1.3) лимитирует объем зрительных компонентов рабочей памяти (см.

5.2.3);

3) изменения происходят одновременно с выполнением задачи, требующей высокой концентрации внимания и/или участия высоких

уровней обработки, прежде всего процессов коммуникации с другими

людьми;

4) изменения иррелевантны по отношению к содержанию выпол

няемой задачи;

5) некоторые из примеров «слепоты к изменению» используют при

ем постепенного введения изменений — если они происходят достаточ

но градуально, то не замечаются нами, в особенности когда одновремен

но реализуется и, по меньшей мере, одно из предыдущих условий

Просмотр этого списка показывает, что слепота к некоторому из-

менению часто возникает в условиях, когда мы либо не можем, либо, в

известном смысле, не хотим обратить на него внимание. В условиях 1) и

2) это сделать крайне трудно, так как каждое глобальное зрительное


событи 4) мы решаем другие задачи и, следовательно, игнорируем или

е (даже подавляем ирре-левантную информацию. К этой группе относятся

столь яркие примеры невнимания, описанные в развитие классической

естествработы Найссера и Беклина по селективному смотрению (см. 4.2.1).

енное, Например, когда в таких экспериментах во время показа спортивных игр

как

— отслеживаемой и иррелевантной — экран пересекала дама с зонтиком

саккад (или в одном из вариантов экспериментатор, переодетый гориллой!), это

ически нелепое событие

й

скачок

или

мор-

гание

— см

3.1.1)

заново

запуск

ает

процес

сы

«амбье

нтной»

, про-

странст

венной

ориент

ировки

, не

совмес

тимые

с

одновр

еменно

й

внима-

тельно

й

иденти

фикац

ией

локаль

ных

событи

й.

Метод

ика

фликер

а,

очевид

но,

исполь

зует

именно

эти

механи

змы. В

услови

ях 3) и


в самом центре поля зрения обычно не замечалось испытуемыми36. На-

конец, условие 5) просто отражает сдвиги порогов детекции изменений.

Медленные изменения перестают быть стимулом для непроизвольного

внимания и должны отслеживаться произвольно, в режиме выполнения

самостоятельной сознательной задачи (Saiki, 2002).

В последние годы было проведено несколько демонстраций слепо-

ты на изменения в реальных условиях (Simons & Levin, 1998). В одной из

них участвующий в эксперименте психолог с картой города в руках ос-

танавливал случайного прохожего и задавал ему вопрос о том, как он

может пройти к определенному зданию. Пока прохожий определялся с

ответом, двое фиктивных рабочих проносили между прохожим и задав-

шим вопрос деревянную панель, за которой происходила замена спро-

сившего на другого участника эксперимента, так что, когда панель про-

носилась, перед прохожим стоял уже другой человек. Примерно в 40%

случаев эта подмена не замечалась (надо сказать, впрочем, что ни пол, ни возраст, ни общий вид в таких опытах не менялись). Эти наблюдения

иллюстрируют не только особенности нашего восприятия, но и особую

когнитивную сложность коммуникативных задач. Не случайно воры-

карманники часто стараются вовлечь свою жертву в процесс общения, во время которого подельник обследует карманы. Характерно, что и

здесь последующие попытки опознать участников эпизода часто оказы-

ваются малоуспешными. Другой известный пример — общение при уп-

равлении автомобилем. В отличие от разговора с попутчиком, темп и

характер которого зависят от обстановки на дороге, разговор по телефо-

ну навязывает водителю свой ритм, в результате чего вероятность ава-

рии возрастает в несколько раз.

Начав рассмотрение непроизвольного внимания с простейших эво-

люционных механизмов, мы приблизились к процессам, связанным с

семантикой (значением) и прагматикой (смыслом — см. 7.1.2) ситуации.

Хотя появление структур, аналогичных среднему мозгу, и префронталь-

ной коры разделяют миллионы лет эволюции, принцип остается тот

же — внимание привлекает все новое, необычное и неожиданное. Мы

уже упоминали в предыдущей главе (см. 3 3.3), что варьирование реле-

вантности событий в традиционных экспериментах на слепоту к изме-

нениям позволяет практически полностью снимать эти эффекты

(Vfelichkovsky et al., 2002a). Здесь особенно сильно выступает роль эксперт-

ных знаний, так как лишь тот, кто знает, что релевантно, а что нет, спосо-

бен использовать подобную семантическую информацию. Эксперты в

определенных областях более чувствительны к изменению переменных, 36 Как показывают новые исследования, речь идет, по-видимому, все-таки о подавле

нии иррелевантнои информации — полнота «счепоты» к таким дополнительным измене

ниям тем выше, чем более они похожи на мешающую решению задачи цепочку событий

(Most et a l , 2001)

325


меняющих смысл ситуации (см. 8.3.4). Надо сказать, что в случае высших

когнитивных механизмов непроизвольное внимание может выступать и

в метакогнитивной функции — неожиданный вывод или новое, только

что пришедшее в голову сравнение способны приковать наше внимание

значительно более прочно, чем появление в поле зрения дамы с зонтиком.

При столь важной роли внимания в структурировании деятельно-

сти человека совсем не удивительно существование мощных и бурно

развивающихся технологий, использующих непроизвольное внимание.

Этой цели служат современные средства рекламы и компьютерной пре-

зентации данных, а также театральные и кинематографические приемы

подсвечивания, ритмического движения, группировки, музыкального

сопровождения. Древние интеллектуальные технологии риторики и по-

этики представляют собой приемы повышения выразительности уст-

ной и письменной речи, что достигается с помощью необычных и яр-

ких сравнений, введения ритмической структуры или постановки

вопроса к аудитории, на который тут же дается заранее подготовленный

ответ («риторический вопрос»).

Для невербальных технологий коммуникативного воздействия —

иконописи, рекламы и типичных для эпохи массовых войн плакатов

жанра «Ты записался добровольцем?» — характерно использование

приема преследующего взгляда37. Действительно, как мы видели выше

(см. 3.4.4), уже в конце первого месяца жизни глаза становятся особен-

но привлекательным стимулом нашего окружения. Нейрофизиологи-

ческие исследования выявляют существование нейронов, чувствитель-

ных к: положению зрачка в схеме лица. Эти нейроны локализованы в

передних височных долях коры и в расположенной непосредственно под

ними миндалине (амигдале), участвующей в переработке эмоциональной

информации (см. 5.3.2). Высокая чувствительность к направлению

взгляда другого человека, особенно в сочетании с движениями его рук, позволяет поддерживать состояния совместного внимания (joint attention) по отношению к одним и тем же предметам непосредственного окру-

жения38. Внутри состояний совместного внимания и развиваются пер-

воначально речевые и социальные компетентности ребенка (Tomasello, 1999b). Поэтому они представляют собой непроизвольную основу раз-

вития произвольно контролируемых форм активности.

17 Психофизические основания, делающие возможным возникновение эффекта «пре-

следующего взгляда» в случае изображений на плоскости, обсуждаются в работе Кёнде-

ринка и ван Дорн (Koenderink & van Doom, 2003).

58 Сочетание направленности взгляда и движений руки исключительно успешно используется

иллюзионистами для демонстрации волшебных исчезновений и превращений предметов (Tatler & Kuhn, in press). Оно же может использоваться в качестве средства отвлече-326 ния внимания

противника в спорте.


4.4.2 Произвольное внимание и контроль действия

Курт Левин (Lewin, 1926/2001) предложил рассматривать сознательные

намерения (интенции) и обусловленные ими произвольные действия

как квазипотребности — напряженные системы, аналогичные мотивам

деятельности, но возникающие на относительно короткое время и

включающие в себя ситуативные, «полевые» влияния. Подобно настоя-

щим потребностям, квазипотребности сенсибилизируют наши восприя-

тие и мышление по отношению к релевантным аспектам ситуации. Ко-

ординационная структура действия (которая, по нашему мнению, и есть

внимание — см. 4.1.1) обычно удерживает динамический баланс эндо-

генных и экзогенных влияний вплоть до достижения удовлетворитель-

ного результата и исчезновения квазипотребности. Это описание отра-

жает, быть может, наиболее фундаментальную дилемму организации

поведения: продолжать ли попытки достижения поставленной цели или

же сменить цель и выполняемое действие с учетом изменившихся об-

стоятельств (Goschke, 2002).

Как мы только что видели при обсуждении непроизвольного вни-

мания, этот баланс может временно сдвигаться в направлении домини-

рования ситуативных факторов. Один из разделов прикладной психоло-

гии занимается описанием и классификацией повседневных сбоев в

выполнении запланированных действий — вошел в комнату, чтобы най-

ти книгу, а оказался у телевизора; хотел снять деньги в банкомате, но по-

чему-то начал набирать на клавиатуре привычный номер телефона и т.д.

Как правило, во всех этих случаях можно найти комбинацию факторов, ослабляющих произвольное внимание, и наличие ситуации, побуждаю-

щей нас привычно делать нечто иное. Произвольный контроль ослабля-

ется в состояниях утомления и стресса, а также под влиянием фармако-

логических веществ. Такой сдвиг принимает постоянный характер при

нарушениях работы фронтальных отделов мозга. Пожалуй, самым дра-

матическим проявлением таких нарушений является эффект «расторма-

живания» привычных схем предметных действий — пациентка с пора-

жением лобных долей, увидев на столе врача спицы, берет их и без

всякого повода начинает вязать, не будучи способной прервать дей-

ствие. Эта клиническая разновидность полевого поведения называется

синдромом утилитарного поведения (Lhermitte, 1983).

Связь лобных долей с контролем поведения известна в неврологии и

нейропсихологии, по крайней мере, со второй половины 19-го века, ког-

да был подробно описан случай Финеаса Гейджа — бригадира строите-

лей железной дороги, которому при случайном взрыве вылетевший из

шурфа лом разрушил обе лобные доли. Современники были поражены, что, несмотря на массивные разрушения префронтальной коры, созна-

ние и все основные познавательные функции Гейджа, такие как вос-

приятие, память и речь, остались сохранными. Однако он явно перестал

в должной мере контролировать свое поведение и мышление, которые


стали импульсивными и во все возрастающей степени асоциальными —

изменилась сама личность Гейджа. Опираясь на нейропсихологический

материал двух мировых войн, А.Р. Лурия описал так называемый лобный

синдром, в состав основных симптомов которого входят дезорганизация

стратегического и оперативного планирования деятельности, неспособ-

ность пациента подчинить движения выражаемым в речи намерениям, неустойчивость внимания, а также неспособность переключиться на ре-

шение новой задачи, замену рациональных, целесообразных действий

«эхопрактическим» повторением движений и инерционных стереоти-

пов. В современной нейропсихологии продолжаются споры о том, суще-

ствует ли на самом деле некоторый единый лобный синдром. Сегодня в

этом контексте чаще всего используется несколько громоздкий термин

дезэкзекутивный синдром (см. 5.2.3, 8.1.1 и 9.4.3).

Неоднородна уже анатомическая структура фронтальных долей.

Занимая у человека не менее трети всего объема коры, они разделяются

на несколько отделов. Наиболее задние, примыкающие к продольной

(разделяющей левое и правое полушария) борозде отделы выполняют

моторные функции. Далее в переднем направлении следуют премотор-

ная кора, включающая, среди прочего, зону Брока (одна из важнейших

речевых зон, обычно локализованная в левом полушарии — см. 7.1.1), фронтальные глазодвигательные поля и дополнительные моторные поля.

Собственно префронтальная кора в свою очередь разделяется на дорзола-

теральную, вентролатеральную и медиобазалъную кору, причем в составе

последней иногда выделяют орбитофронтальную кору и фронтополярную

кору — наиболее выдвинутый вперед участок мозга.

Фронтальные доли не вполне симметричны: премоторные отделы

левого полушария, участвующие в регуляции речи (зона Брока), об-

ширнее правых. Одновременно на последнем этапе эволюции — в ант-

ропогенезе — происходит ускоренное развитие правых фронтополярных

отделов мозга. Фронтальные отделы связаны практически со всеми ос-

новными структурами коры и подкорковых образований, включая ба-

зальные ганглии, таламус и средний мозг. Эти связи относятся к числу

наиболее поздно развивающихся в онтогенезе — они частично устанав-

ливаются только к четырем годам, а их полное оформление продолжа-

ется, как минимум, до окончания подросткового возраста (см. 2.4.4 и

9.4.2). К фронтальным долям (ее медиобазальным отделам) непосред-

ственно примыкают структуры передней поясной извилины (anterior cingulate cortex), образующие с ними единую функциональную систему

(см. 4.3.3).

Большинство нейропсихологических моделей подчеркивают скорее

поведенческие аспекты выпадения функций фронтальных отделов мозга. Для

А. Р. Лурия и его прямых последователей с лобными долями были связаны

прежде всего планирование, регуляция и контроль текущей деятельности. В

последние годы получены многочисленные дан-328


ные, свидетельствующие о ведущей роли префронтальной коры в пре-

образованиях и интеграции знаний (см. 5.3.3, 7.4.2 и 8.2.1). Согласно

обсуждаемой ниже теории Д. Нормана и Т. Шаллиса (Norman & Shallice, 1987), префронтальные структуры являются субстратом системы внима-

тельного контроля. Одним из источников данных для модели служат

всевозможные ляпсусы — ошибочные действия, часто возникающие

при внезапных прерываниях текущей деятельности, таких как телефон-

ные звонки. Когда внимание отвлекается, то резко усиливается вероят-

ность того, что действие начнет протекать по некоторому привычному, накатанному руслу. Совершенно очевидно, что произвольное внимание

представляет собой атрибут процессов контроля, необходимых для пре-

одоления автоматических тенденций выполнения привычного, хорошо

заученного действия (см. 4.3.1 и 5.1.3).

Неоднородность выполняемых лобными долями функций затруд-

няет нахождение для них «общего знаменателя». Эти функции выявля-

ются с помощью различных методов, причем наряду с нейропсихологи-

ческим анализом отдельных случаев в последние годы все большую роль

начинают играть данные нейровизуализации — трехмерного мозгового

картирования, проводимого в процессе решения задач здоровыми ис-

пытуемыми. Мы кратко остановимся на основных группах выявляемых

таким образом функций (см. 8.1.1 и 9.4.3). Первая группа связана с при-

нятием решений и со сменой задачи. Именно в этом отношении пациен-

ты часто не способны выйти за рамки заданной ранее установки, что

проявляется как в трудностях инициации нового действия, так и в не -

способности остановить старое. Патологическое повторение отдельных

действий и мыслей — персеверация — характерный признак этих нару-

шений. Данные мозгового картирования в задачах принятия решения и

при смене задачи говорят о ведущей роли левых префронтальных струк-

тур и правой фронтополярной коры.

Вторая группа функций по своей направленности в известном

смысле противоположна первой, так как они препятствуют смене за-

дачи. Для подобного длительного удержания внимания, по-видимому, существенны дорзолатеральные отделы правого полушария и медиоба-

зальные структуры фронтальной коры (Brass et al., 2005). Многие опе-

раторские задачи инженерной психологии, такие как обнаружение око-

лопороговых и редких сигналов (задачи на «бдительность»), относятся

к этой категории (см. 2.1.2). Поражение дорзолатеральной коры обус -

лавливает картину крайней лабильности и отвлекаемое™ «лобных» па-

циентов. Можно сделать вывод, что контроль действия есть динамичес-

кий баланс — состояние левиновской «квазипотребности» — тенденций

сохранения и смены задачи. Разумеется, в установлении и изменении

отмененного баланса принимают участие и другие группы механизмов

мозга, прежде всего, связанные с речью (зона Брока и расположенные

спереди от нее структуры левой профронтальной коры), а также эмоци-

32

9


ями и мотивацией (медиобазальные отделы фронтальных долей, лимби-

ческая система)39.

В 1980-х годах было предложено несколько теоретических описа-

ний процессов контроля действия. Наиболее известной стала модель

произвольного и автоматического контроля, которую разработали До-

нальд Норман и английский нейропсихолог Тим Шаллис (Norman & Shallice, 1986). Модель дает несколько более дифференцированное опи-

сание процессов контроля, чем это было типично для двухуровневых

моделей, рассмотренных нами в предыдущем разделе (см. 4.3.3). Авто-

ры постулируют три уровня функционирования модели. Высший уро-

вень образуют процессы произвольного (сознательного) контроля, осуществляемые системой «внимательного руководства» {supervisory attentional system). На втором уровне находятся полуавтоматические, обычно не осознаваемые процессы, функция которых состоит в уста-

новлении приоритетов (contention scheduling) и разрешении локальных

конфликтов между процедурами третьего уровня. Этот последний уро-

вень связан с процессами полностью автоматической обработки, кото-

рые разворачиваются под контролем хранящихся в памяти схем при-

вычных действий.

Несколько загадочная система внимательного (произвольного) руко-

водства, которая образует центральный элемент данной модели, может

быть охарактеризована с помощью следующего перечня условий дея-

тельности, требующих ее непременного участия:

1) выполняемое действие включает этапы принятия решения и пла

нирования;

2) в процессе решения возникают непредвиденные трудности; 3) процессы решения являются новыми или плохо выученными; 4) задача представляется сложной или даже опасной;

5) решение предполагает преодоление очень сильного привычного

ответа.

Если произвольный контроль нарушен, модель предсказывает пере-

ход контроля к схемам привычных предметных (утилитарных, эхопрак-

тических) действий — как это часто и наблюдается при поражениях

лобных долей. Усилия последних лет были направлены на проверку

нейрофизиологической реальности этой системы. В частности, было ус-

тановлено существование нескольких подсистем, взаимодействующих

между собой при решении тех или иных задач. Например, по мнению

39 Поддержание длительного (sustained) внимания — в течение времени, выходящего за рамки

оперативного контроля действия, — является областью исследований, которая относится скорее к

сфере психологии мотивации, личности и саморегуляции деятельности. Соответственно, решение таких задач оказывается тесно связанным с индивидуальными психофизиологическими

характеристиками. Примерами могут служить традиционные операторские задачам на

бдительное отслеживание некоторого критического сигнала (см. 1.2.2), а также процессы

решения научных проблем, которые могут растяги-330 ваться на десятилетия (см. 8.3.2).


канадского исследователя Дональда Стасса (Стасс, 2003), левая пре-

фронтальная кора, по-видимому, участвует в сдвигах критериев выбора

ответа — в смысле теории обнаружения сигнала (см. 2.1.2), а дорзолате-

ральные участки правой префронтальной определяют релевантность той

или иной информации, то есть то, что вообще становится для нас «сиг-

налом», а что «шумом». Таким образом, различные подсистемы пре-

фронтальных областей представляют собой не автономные модули, а

компоненты некоторого единого механизма. Несмотря на эти уточне-

ния, в теоретическом отношении система «внимательного руководства»

продолжает оставаться подозрительно похожей на гомункулуса (см.

2.1.3). Мы подробнее остановимся на этой проблеме при обсуждении

другой похожей структурной единицы — блока «центрального исполни-

теля» современных моделей рабочей памяти (см. 5.2.3) и при анализе

общей организации когнитивно-аффективных механизмов (см. 9.4.3).

Наиболее интересным событием 1990-х годов стало начало интен-

сивных исследований процессов смены действия, или переключения за-

дачи (task-set switching). Значение таких исследований состоит в том, что

они прямо тестируют критически важный для механизмов контроля ба-

ланс тенденций сохранения и смены цели. А. Олпорт с сотрудниками

(Allport, Styles & Hsieh, 1994), равно как и многие другие авторы, ис-

пользовали для этого ряд очень простых, построенных по одному и тому

же принципу ситуаций. Испытуемые должны постоянно менять харак-

тер действий, выполняемых по отношению к последовательно предъяв-

ляемым стимулам. Так, если стимулами являются цифры, то переключе-

ние может быть между сложением и вычитанием, если слова — между

чтением и называнием цвета букв. Успешность работы сравнивается с

результатами выполнения лишь одной из таких задач, в качестве конт-

рольного условия. Обычно такое сравнение свидетельствует о значи-

тельном увеличении времени обработки при необходимости пере-

ключаться с одной задачи на другую. Подобная цена переключения

складывается из двух компонентов — инерции предыдущей задачи и

цены переформатирования процессов обработки в соответствии с требо-

ваниями новой задачи. Эти компоненты могут быть оценены с помо-

щью экспериментальных манипуляций, например, изменения задачи от

пробы к пробе или только между сериями проб.

Интерпретация экспериментов на переключение задачи вызывает се-

годня оживленные споры. Хотя большинство исследователей считают, что

полученные данные лишь уточняют наши знания о характеристиках ра-

боты гипотетических структур произвольного контроля (таких как систе-

мы «внимательного руководства» в модели Нормана—Шаллиса и «цент-

рального исполнителя» в моделях рабочей памяти — см. 5.2.3), по мнению •

Олпорта, эти данные прямо противоречат подобным моделям. Приводи-

мые им аргументы не выстраиваются пока в стройную систему взглядов и

скорее имеют характер отдельных эмпирических наблюдений.

331


Например, если некоторый «внимательный руководитель» осуществ-

ляет переформатирование когнитивных механизмов под новую задачу, на что уходит определенное время, 400—500 мс, то, увеличивая интер-

вал между пробами до секунды и более, можно было бы ожидать исчез-

новения значительной части негативных эффектов — «цены» переклю-

чения. Увеличение интервала ведет к улучшению, но оно оказывается

значительно меньше ожидаемого. Это, полагает Олпорт, доказывает, что переключение — процесс, скорее ведомый самой ситуацией, а не

управляемый некоторой гомункулярной «центральной инстанцией».

Действительно, когда в экспериментах попеременно предъявлялись

цифры и слова, причем цифры нужно было складывать, а слова зачиты-

вать, сам материал определял характер действия и связанная с переклю-

чением «цена» просто исчезала (Koch & Allport, in press). Еще одно ин-

тересное наблюдение состоит в том, что одновременная нагрузка на

память и увеличение числа задач, между которыми происходит переклю-

чение, не оказывают влияния на цену переключения. Этот факт, еще

требующий дополнительной проверки, трудно совместить с представле-

нием о некоторой единой системе внимательного контроля (или единой

системы ресурсов) как для оперативного запоминания, так и для смены

задачи (см. 5.2.3).

Продвижение наметилось в вопросе о механизме переключения.

Можно предположить, что переключение опирается на вербальную само-

инструкцию. То, что участники таких экспериментов помогают себе, на-

зывая задачу, отмечалось и ранее, но только в последнее время стало

предметом исследования. В экспериментах Томаса Гошке (Goschke, 2000) испытуемым в каждой пробе показывалась буква, А или В, красно-

го или зеленого цвета. От пробы к пробе нужно было определять (путем

нажатия на одну из двух кнопок) либо идентичность, либо цвет стиму-

лов. В контрольных условиях характер задачи на протяжении серии

проб не менялся. Одной из переменных был интервал между ответом и

предъявлением следующего стимула. Когда интервал был равен 17 мс, его нельзя было использовать для подготовки переключения и по срав-

нению с контрольными условиями задача требовала на 300 мс больше.

Когда интервал увеличивался до 1200 мс и испытуемые называли следу-

ющую задачу (то есть говорили «цвет» или «буква»), цена переключения

уменьшалась в несколько раз. В одном из условий испытуемые должны

были в том же темпе произносить слова-дистракторы (например, «втор-

ник» и «среда»). Здесь, несмотря на продолжительный интервал 1200 мс, цена переключения вновь возрастала до 300 мс. Очевидно, что не про-

сто вербализация, а лишь семантически адекватное называние (то есть

процессы уровня Ε — см. 5.3.3) позволяет воссоздать требуемую коорди-

национную структуру предметного действия (уровень D).

Данные мозгового картирования подтверждают, что переключение задачи

и принятие решения (с похожими колебаниями от анализа одной возможности

к анализу другой и обратно — см. 8.4.2) вовлекают рече-332


вые механизмы передних отделов левого полушария, примерно соот-

ветствующие зоне Брока. Целый ряд идей о речевом контроле можно

найти в работах отечественных авторов. И.П. Павлов проницательно

писал о речевых значениях как о второй сигнальной системе, замещаю-

щей реальные объекты и, отчасти, действия с ними. Одно из основных

положений теории культурно-исторического развития высших психи-

ческих функций Выготского (см. 1.4.2) состоит о том, что произволь-

ный контроль поведения формируется в сфере коммуникативного вза-

имодействия и опирается на использование речевых значений в

качестве культурных стимулов-средств40. Мы уже упоминали теорию

внимания как интериоризированного внешнего контроля П.Я. Гальпе-

рина (см. 4.3.1). Особенно релевантным является исследование А.Р. Лу-

рия и Ф.Я. Юдович (1953), которые смоделировали в лабораторных эк-

спериментах с детьми процессы формирования речевого контроля —

начиная с повторения речевых названий действия вслед за взрослым и

кончая их использованием в качестве самоинструкции.

Было бы ошибкой в свете этих данных возвращаться к позиции

«лингвистической детерминированности» познания (см. 8.1.2). Путем

опоры на внутреннюю речь воспроизводятся относительно хорошо

выученные, фиксированные в памяти схемы действия. В общем случае

речевой контроль является лишь фоновой координацией для личностно-

смысловых механизмов. Последние связаны скорее с орбитофронталь-

ной корой и префронтальными отделами правого полушария. Решение

особенно сложных и новых задач неизменно вовлекает эти механизмы.

Это относится даже к вербальному материалу, если он имеет металинг-

вистический характер (поэтическая речь, ирония, юмор — см. 7.4.2).

Серьезный аргумент дают клинические данные. Последствия мозговых

поражений для самосознания обычно серьезнее при их локализации

справа — пациент склонен игнорировать эти поражения и особенности

своего состояния, что ведет к распаду личности. При левосторонних

поражениях, несмотря на речевые выпадения, рефлексивное сознание

сохраняется, как сохраняется, в ряде описанных в литературе случаев

(Лурия, 1969), способность к творчеству. Именно эти признаки могли

бы характеризовать высшие, так называемые метакогнитивные коорди-

нации, которые мы подробно рассмотрим в последующих главах (см.

5.3.3 и 8.1.1).

40 Рефлексия — это особая задача, переход к которой требует участия внутренней речи.

Когда мы прерываем текущую активность и принимаем интроспективную установку, то

это всегда означает произвольную смену задачи, для чего требуется речевое опосредство

вание. Интроспективно внутренний диалог постоянно сопровождает процессы произволь

ного контроля. Коммуникативные задачи потому так сильно интерферируют с основной

деятельностью (см. 4.4.1), что процессы контроля обычно сохраняют речевую природу и

в их интериоризированной, внутренней форме.

333


4.4.3 Нейрофилософия и нейропсихология сознания

Приступая к обсуждению одной из мировых загадок, быть может, даже

самой сложной из них, мы ставим себе скромную цель упорядочивания

небольшой части существующих мнений и первых эмпирических дан-

ных о природе сознания. На всемирном психологическом конгрессе

2000 года в Стокгольме руководителям симпозиумов по вниманию и

сознанию — Энн Трисман и канадо-эстонскому психологу Энделу Гул-

вингу в один и тот же день был задан вопрос о соотношении внимания

и сознания. Ответы были похожи, но с точностью до наоборот. По мне-

нию Трисман, на этот вопрос нельзя дать ответ, поскольку никакого

единого внимания не существует. Для Тулвинга ответ был невозможен, так как на самом деле не существует единого сознания. Основная про-

блема заключается в том, что феномены сознания даны нам в нашем

самонаблюдении, то есть из позиции первого лица, тогда как, с научной

точки зрения (см. 1.1.3 и 1.3.2), исследование может вестись только из

внешней по отношению к изучаемой системе позиции третьего лица (см.

9.4.1). Значительная трудность состоит также в отмечавшейся выше не-

точности и многозначности используемых терминов (см. 4.1.1)41. Мы

рассмотрим сначала общие нейрофизиологические гипотезы, потом

нейропсихологические факты и уровневые объяснения.

Интересно, что если 30 лет назад разгадку проблем, связанных с

психологией сознания, было принято искать прежде всего в физических

теориях, таких как теория относительности или квантовая механика, то

сегодня доминирующую роль играют нейрофизиологические и нейро-

психологические соображения. В связи с этим можно даже говорить о

наступившей эпохе нейрофилософии сознания. Центральный, отмечае-

мый всеми авторами факт состоит в распределенном характере обработ-

ки отдельных признаков объектов в разных участках мозга. Например, когда мы видим перед собой движущийся желтый автомобиль, его фор-

ма, направление движения и цвет выделяются различными модулярно

организованными механизмами задних отделов коры. Как объяснить

интеграцию всех этих параметров в нашем субъективном опыте?

Видный американский философ Даниел Деннетт в книге с легко

запоминающимся названием «Объясненное сознание» (Dennett, 1992) критически проанализировал модели, связывающие акт осознания с ра-

41 В разных языках существуют часто не совпадающие по значению термины, одни из которых

выделяют состояние совместного знания (русское «сознание», английское «consciousness»), другие — просто знания (немецкое «Bewusstsein»), третьи — бдительного бодрствования

(английское «awareness»). Многие из этих терм'инов появились в соответствующих языках

сравнительно недавно. До 18-го века наиболее близким по значению к сознанию словом русского

языка было слово «совесть». Оно до сих пор сохранилось в этом значении в сербо-хорватском

языке. Подобно латинскому «conscientia», французское «conscience» также употребляется в обоих

значениях — как нравственное начало, совесть и как когнитивная способность к рефлексии. В

некоторых языках мира, по-види-334 мому, вообще не удается найти прямые аналоги

термина «сознание».


ботой некоторого нейрофизиологического центра (или блока в цепоч-

ке процессов переработки информации), в котором происходит про-

странственное объединение признаков объектов и событий. Эту точку

зрения на сознание он называет гипотезой картезианского театра, по-

скольку Декарт, несмотря на крайний дуализм его концепции (см.

1.1.1), допускал пространственную конвергенцию тела (физиологичес-

ких процессов) и души (внутреннего зрителя) в одной точке мозга42. Ти-

пичная для нейронных сетей параллельная распределенная обработка

делает подобную конвергенцию в какой-либо определенной области

мозга проблематичной, заставляя искать другие, прежде всего времен-

ные формы интеграции.

Одна из конкретных гипотез разрабатывается Нобелевским лауреа-

том по биологии Фрэнсисом Криком (открытие двойной спирали ДНК) и нейроинформатиком Кристофом Кохом. Их подход в действительнос-

ти целиком опирается на более ранние работы немецких нейрофизиоло-

гов фон дер Мальсбурга и Зингера, обсуждавшиеся нами, вместе с рядом

критических замечаний, в одном из предыдущих разделов этой главы

(см. 4.2.3). Предполагается, что перцептивная интеграция, столь харак-

терная для нашего сознательного восприятия, связана с синхронной ак-

тивацией обширных областей сенсорной коры в диапазоне гамма-рит-

ма, то есть ритма с частотой порядка 40—70 Гц. Нейроны, разряжающиеся

в фазу в разных участках мозга, могли бы кодировать различные призна-

ки одного и того же объекта во времени, без обязательного простран -

ственного объединения информации в некоторой узко локализованной

области мозга. Хотя этой гипотезе явно не хватает эмпирических дока-

зательств (имеющиеся данные в основном получены при изучении ней-

ронов зрительной коры кошки), известно, что именно гамма-ритм рез-

ко ослабевает в состоянии общей анестезии.

Еще одна близкая гипотеза была предложена в последние годы не-

мецким нейрофизиологом Гансом Флором (Flohr, 2002). По мнению это-

го автора, акт осознания — это функция нейронной сети в целом, кото -

рая и сама меняется в его результате. Он одним из первых подчеркнул

возможное значение биохимических и пороговых характеристик части

синапсов нейронов головного мозга, а именно так называемых NMDA

{N-methyl-D-asparaté) синапсов^. Их отличают относительно высокие по-

роги, но если подобный «синаптический барьер» все-таки преодолева-

ется, то величина порога сразу и на длительное время снижается, так что

42 Местом такой конвергенции считался расположенный в области эпиталамуса эпи

физ (шишковидное тело, или шишковидная железа). В ряде отношений взгляды Декарта

оказываются, впрочем, более современными, чем может показаться на первый взгляд.

Во-первых, эпифиз, выделяя гормон мелатонин, участвует в регуляции состояний сна и

бодрствования, которые, в известном смысле, «связывают» (и «рассоединяют») «душу с

телом». Во-вторых, для Декарта в целом была характерна непространственная трактовка

субъективного опыта, играющая важную роль и в сегодняшних нейрофилософских гипо

тезах.

43 /УМШ-синапсы являются частью глутаматэргической системы, но их функциони

рование зависит также от других нейротрансмигтеров, например, ацетилхолина (см. 5.4.3). 335


пре- и постсинаптические нейроны с высокой вероятностью начинают

в течение длительного времени работать как одно функциональное це-

лое. В подобном описании довольно легко узнать реализацию хэббов-

ской идеи клеточных ансамблей (см. 1.4.2 и 2.3.3).

Для преодоления высоких пороговых характеристик 7УЛШ4-синапсов

в общем случае недостаточно одной только сенсорной, или модально-

специфической, активации. Необходимой является одновременная кон-

вергенция на тех же нейронах неспецифических влияний, источником

которых служит восходящая активирующая ретикулярная формация (см.

2.4.3 и 4.4.1). Иными словами, активация должна быть массивной, как

это имеет место, например, при ориентировочной реакции, возникаю-

щей в ответ на новое, неожиданное или субъективно значимое развитие

событий. Как раз эти параметры способствуют осознанию конкретного

эпизода, что ведет к одноразовому научению и формированию экспли-

цитной памяти (см. 5.3.2). Возможная связь ЖМШ-синапсов с созна-

нием была проверена с помощью их биохимического блокирования.

Подобные манипуляции неизменно вели к общей анестезии. Гипотеза

Флора может быть объединена с предположением о роли интегральных

ритмов мозга (а именно гамма- и, возможно, более медленного, типич-

ного для фронто-базальных структур мозга тета-ритма — см. 5.3.2), если учесть, что синхронизация активности множества нейронов позво-

ляет лучше «пробивать» высокие синаптические пороги.

Намечающиеся нейрофизиологические подходы не позволяют

пока объяснить содержательные аспекты нашего субъективного опыта, в особенности его временные характеристики. Между тем именно здесь

научный анализ до сих пор наталкивается на фундаментальные трудно-

сти при интерпретации восприятия событий и произвольной инициа-

ции движений. Рассмотрим, например, хорошо известный и, казалось

бы, простой феномен стробоскопического движения (см. 3.1.2). При пос-

ледовательном показе двух неподвижных объектов на близких позициях

и с асинхронностью включения около 100 мс мы обычно воспринимаем

лишь один объект, движущийся от места первого предъявления к месту

второго. Если признаки объектов (цвет или форма) отличаются друг от

друга, то в процессе движения происходит соответствующая трансфор-

мация восприятия — примерно в середине траектории иллюзорный

объект меняет свой цвет на цвет второго объекта. Вопрос состоит в том, откуда наше восприятие может знать направление и скорость движения, а также характер преобразований цвета (или формы) до того, как второй

объект предъявлен.

Поэтому для многих авторов восприятие движения есть результат

интерпретации стимульных событий, осуществляемой после показа второго

объекта и лишь затем проецируемой в прошлое. С обычным для него

остроумием Деннетт (Dennett, 1992) различает при этом оруэллов-скую и

сталинскую модели детерминации содержаний сознания. Первая • модель

обыгрывает работу «министерства правды» из знаменитого ро-336


мана Джорджа Оруэлла «1984». Это министерство занималось постоян-

ным исправлением прошлого — вплоть до перепечатки старых газет — в

интересах актуальной политической конъюнктуры. Применительно к

стробоскопическому движению это могло бы означать, что вначале мы

видим неподвижные объекты, но потом это восприятие корректируется

на восприятие движения, а следы исходной версии событий стираются.

По сталинской модели, все, что мы осознаем, есть результат отсрочен-

ной инсценировки, в общем случае имеющей слабое отношение к дей-

ствительности. Прообразом здесь, очевидно, послужили показательные

процессы 1930-х годов, в которых обвиняемые не только признавались

в якобы совершенных преступлениях, но и сами помогали на подгото-

вительном этапе в фабрикации доказательств.

Для Деннетта обе эти модели связаны с гипотезой картезианского

театра. Гипотеза сцены и гипотеза внутреннего зрителя предполагают

друг друга. Если нет сцены и нет зрителя, то отпадает необходимость

какой-либо инсценировки. Собственную точку зрения в этом сложном

вопросе Деннетт осторожно формулирует как гипотезу множественных

набросков. Многочисленные латентные описания текущих событий со-

существуют одновременно, причем одни из них могут усиливаться по

мере поступления новой информации, тогда как другие ослабевать.

Отображаемое в подобных описаниях время событий не следует путать

с временем поступления сенсорной информации. Так, если мы слышим

фразу «Ваня пришел после Маши, но раньше всех пришла Ира», то, хотя в порядке поступления информации «Ваня» упоминается раньше, чем «Маша» и «Ира», в нашем осознании описываемых событий приход

Иры будет предшествовать появлению Маши и Вани.

Гипотеза множественных набросков пока сама имеет довольно эс-

кизный характер, не позволяющий делать экспериментально проверяе-

мые предсказания. По нашему мнению, при обсуждении проблемы со-

знания нужно учитывать два обстоятельства. Во-первых, рефлексивное

сознание и произвольный контроль часто запаздывают по отношению к

их собственным фоновым операциям, в частности, наше внимание ока -

зывается быстрее сознательных решений обратить на что-то внимание.

Вероятная причина этого, как отмечалось, состоит в том, что принятие

интроспективной (рефлексивной) установки предполагает произволь-

ную смену задачи и вовлекает относительно медленные процессы внут-

ренней речи (см. 4.4.2 и 7.1.2), запаздывающие по отношению к реаль-

ным событиям. Во-вторых, следует предположить существование

нескольких, качественно различных форм осознания, отличающихся

эволюционным уровнем обеспечивающих их механизмов (см. 8.4.3).

Рассмотрим сначала данные, показывающие, что осознание и про-

извольные интенции — это сравнительно медленные процессы, тогда

как внимание — быстрый. Мы неоднократно подчеркивали выше, что

перерывы в зрительном восприятии, связанные с саккадами и с морга-

33

7


ниями, обычно не осознаются нами, равно как и многие другие факты, например, наличие в поле зрения слепого пятна (участка сетчатки, ли-

шенного рецепторов) или невозможность отчетливого восприятия

объектов уже на расстоянии нескольких угловых градусов от точки фик-

сации. Почему наше сознание говорит, что мы видим огромное, напол-

ненное светом и цветом пространство? Потому, что когда мы только на-

чинаем спрашивать себя: «А вижу ли я отчетливо мое окружение, скажем, слева от рассматриваемого сейчас предмета?», наше внимание

и глаза уже переместились туда и еще не вполне сформулированный

вопрос прерывается ответом: «Вижу, конечно вижу!». Точно так же об-

стоит дело и со стабильностью видимого мира (см. 3.1.1). Всякий раз

когда мы задаем себе вопрос о положении предметов, процессы быст-

рой пространственной локализации, оказывается, уже успели дать нам

ответ. В результате у нас возникает впечатление непрерывного во вре-

мени и пространстве стабильного образа окружения.

В этом же контексте следует рассматривать и другую классическую

проблему, в равной мере важную для моральной философии, психоана-

лиза и когнитивной нейронауки. Мы объясняем наши действия и по-

ступки в терминах свободно принимаемых решений, сознательных це-

лей и намерений (см. 1.1.2 и 9.1.3). Но так ли существенны эти

интенциональные состояния на самом деле, или они лишь оправдыва-

ют наши действия postfactuml В последние два десятилетия были про-

ведены эксперименты, в которых можно было сравнивать время, когда

испытуемые сообщали о том, что хотят совершить некоторое произ-

вольное движение, и когда они реально начинали его делать или, по

крайней мере, к нему готовиться. О последнем можно было судить по

активации моторной коры (Libet et al., 1983) или по переводу взгляда в

нужную область пространства (Velichkovsky, 1995). Эти признаки внима-

ния и подготовки действия возникали за 300—500 мс до того, как ис-

пытуемые отдавали себе отчет в том, что они хотят осуществить соот-

ветствующее действие44. Не означает ли это, что настоящее решение

было принято раньше, некоторым «мозговым политбюро» (или «испол-

комом» — см. 9.4.3), а наша интроспекция представляет собой лишь

последующую инсценировку в духе картезианского театра?

Данная проблема чрезвычайно сложна. В ряде случаев есть все ос-

нования полагать, что чувство волевого усилия — это просто иллюзия, дающая нам видимость объяснения причин наших действий (Wegner, 2002). Иными словами, волевое усилие — это не сама причина, а отра-

44 Поскольку произвольное действие, связанное с сознательным решением, требует большего

времени, чем просто рефлекторный ответ на внешние события, датский физик, Нобелевский

лауреат Нильс Бор как-то высказал предположение, что в классической ситуации американских

вестернов противостояние двух ковбоев чаще должно вести к гибели того из них, кто решается

стрелять первым. Новые данные об опережающем интроспек-338 цию развертывании

действия в какой-то степени уравнивают шансы контрагентов.


жение наших предположений о возможной причине, разновидность

метакогнитивных мыслей о самом себе (higher-order thoughts — Rosenthal, 2003). В самом деле, отчетливое впечатление причинно-следственной

связи может возникать иллюзорно, при чисто случайном совпадении

двух событий, как, например, в экспериментах Мишотта (см. 3.1.2). Вы-

раженная диссоциация чувства волевого контроля и выполняемых дей-

ствий характерна далее для некоторых психотических состояний, когда

пациент начинает утверждать, что его действия контролируются кем-то

другим. В состояниях гипноза такая диссоциация действительно может

сопровождаться внешним контролем выполняемых действий.

С другой стороны, эти факты, видимо, еше недостаточны, чтобы в

принципе поставить под сомнение свободу воли, ведь наблюдаемая в

упомянутых экспериментах ранняя физиологическая активация и пос-

ледующий субъективный отчет в норме никогда не противоречат друг

ДРУГУ, разворачиваясь в русле некоторого единого действия на несколь-

ких уровнях, имеющих разную временную «гранулярность». Процессы

целеполагания в «верхней части» иерархии вполне могут начинаться

раньше, запуская всю иерархию относительно элементарных процессов

поддержки, а кончаться позже некоторых из низкоуровневых опера-

ций. Интересно, что при намечающейся трактовке функциональная

архитектура произвольного действия становится похожей на иерархию

монад, как их описывал, решая по сути дела ту же задачу, Лейбниц (см.

1.1.2). Следует отметить также, что реальные физиологические измене-

ния и внешние движения обычно опережают осознания волевого уси -

лия лишь в условиях гладкого протекания действия, когда справедливо

утверждение, что «сознание медленное, а внимание быстрое». При воз-

никновении трудностей это опережение сокращается и даже полнос-

тью исчезает (см. 9.1.3).

Существенной причиной, затрудняющей исследование сознания, является то, что в русле восходящей к Декарту традиции европейской

мысли Нового времени о сознании принято говорить в общем виде, без

учета возможного качественного и эволюционного разнообразия его

форм и, соответственно, механизмов (см. 9.4.1). Так, большинство при-

веденных нами выше примеров имели отношение к тем или иным пер-

цептивным феноменам. Естественно было бы говорить при этом о пер-

цептивном сознании как особом случае феноменального сознания. Именно

эту форму осознания гештальтпсихологи описывали как наивное и не-

предвзятое «осознание вещей, а не промежутков между ними». Цент-

ральной задачей здесь является интеграция перцептивных признаков

предметов, причем решение этой задачи иногда осуществляется в режи-

ме «здесь и теперь», без существенной опоры на память (см. 4.2.3 и 5.4.2).

Эндел Тулвинг провел недавно разграничение двух других, более

высоких форм сознания, которые отличаются как раз их отношением к

механизмам памяти. Первая из них — это обыденное сознание, или, как

можно сказать, осознанное знание. В выбранной Тулвингом терминоло-

гии, восходящей к феноменологии Гуссерля, оно называется ноэтичес-

339


Рис. 4.18. Различные способы представления результатов регистрации движений глаз: А —

точки или окружности на плоскости (диаметр окружностей соответствует длительности

фиксации); Б — результаты кластеризации фиксаций, выявляющие зоны интереса; В —

ландшафт внимания; Г — визуализация восприятия (по: \felichkovsky, Pomlun & Rjeser, 1996).

ким сознанием'1'5. Речь идет о семантической интерпретации, опираю-

щейся на «безличностную» семантическую память (см. 5.3.2 и 6.1.1).

Второй, еще более сложной формой является рефлексивное сознание, ко-

торое Тулвинг называет автоноэтическим. Оно связано с интегральной, личностно-смысловой оценкой ситуации, для обеспечения которой мо-

жет использоваться так называемая эпизодическая память. Таким обра-

зом, все эти формы сознания выполняют интегративные функции, но

340

45 В современной литературе иногда в сходном контексте используется термин «access consciousness» — осознание возможности доступа к содержаниям памяти.


по разным основаниям и с использованием разных средств, в том чис-

ле весьма различных нейрофизиологических механизмов (см. 5.3.3).

Возвращаясь к перцептивному осознанию, естественно попытаться

проверить его связь с двумя выделенными ранее уровнями — предметно-

го (фокального) и пространственного, или «амбьентного», восприятия

(см. 3.4.2). По отношению к фокальной (нижневисочной) системе ответ, очевидно, является утвердительным, но существует ли амбъентное осоз-

нание! Мнения на этот счет расходятся. Например, Милнер и Гудэйл

(Milner & Goodale, 1995) считают, что процессы обработки информации

в рамках дорзального потока полностью бессознательны. Эта точка зре-

ния представляется другим авторам слишком радикальной, не подкреп-

ленной соответствующими данными. Действительно, можно попробо-

вать подойти к этому вопросу эмпирически, воспользовавшись, с одной

стороны, описанной в предыдущей главе возможностью дифференциа-

ции амбьентных и фокальных зрительных фиксаций при рассматрива-

нии сложных изображений (см. 3.4.1), а с другой — предложенной нами

(и впервые опробованной в работе Velichkovsky, Pomplun & Rieser, 1996) методикой ландшафтов внимания. На рис. 4.18 эта методика приведена в

сопоставлении с другими способами представления данных глазодвига-

тельных экспериментов.

Вооружившись методикой ландшафтов внимания, можно сделать

дальнейший шаг, направленный на разделение фиксаций на связанные

преимущественно с дорзальной и с фокальной обработкой. На рис. 4.19

показано, как выглядит восприятие некоторой сложной сцены (жанро-

вая картина одного из «малых голландцев» 17-го века) с отфильтрован-

ной амбьентной составляющей. То, что мы видим в варианте фокаль-

ного восприятия (рис. 4.19В), одновременно и очень узнаваемо и

отлично от нашего опыта. Несомненно, для полноценного восстанов-

ления общего феноменального впечатления, возникающего при рас-

сматривании исходной картины, существенна заполненность простран-

ственной периферии текстурами, светом и протообъектами. Именно

так в общей амальгаме образа картины могла бы выглядеть амбьентная

компонента перцептивного сознания, соответствующая, в терминоло-

гии H.A. Бернштейна, вкладу уровня пространственного поля С46.

46 Напомним, что, по Бернштейну, координации любого уровня, независимо от его

абсолютной высоты, могут осознаваться нами, если только он оказывается ведущим в

решении некоторой задачи. «Так, например, если очередной двигательный акт есть завя

зывание узла, текущее на уровне D, то его технические компоненты из уровня простран

ственного поля С, как правило, не достигают сознания. Если же следующее за ним дви

жение — потягивание или улыбка, протекающие на уровне В, то этот уровень осознается, хотя он абсолютно и ниже, чем С... Конечно из этого не следует, чтобы степень созна

тельности была одинаковой у каждого ведущего уровня; наоборот, и степень осознавае-

мости и степень произвольности растет с переходом по уровням снизу вверх» (Бернш-

тейн, 1947, с. 43).

341


342


Рис. 4.19. Картина Яна Стэна «Безумный мир» (А) с выделенными участками амбьент-ной (Б) и

фокальной (В) обработки (по: Vehchkovsky, 2002).


Результаты визуализации, приведенные на данном рисунке, полез-

ны и для характеристики высших форм внимания. Так, содержанием

фокальной обработки оказываются не столько объекты или их локаль-

ные детали, сколько эпизоды взаимодействия изображенных персона-

жей между собой и с объектами — «Кто?», «Что?», «С кем?». Иными

словами, фокальное восприятие зрителя данной сложной сцены прежде

всего демонстрирует внимание к вниманию другого человека. Конечно, на этой картине как раз изображена ситуация социального взаимодей-

ствия, но можно ли говорить о метакогнитивном «внимании к внима-

нию» в случае натюрморта или пейзажа? На самом деле внимательное

восприятие и понимание пейзажа в неменьшей степени зависят от вза-

имоотношений между художником и зрителем. Визуализация фокаль-

ного восприятия, скажем, «Ирисов» Ван Гога позволяет говорить о том, удалось ли художнику и зрителю установить контакт, доказывая тем са-

мым интерсубъективный, личностно-смысловой характер высших форм

внимания. Заметим также, что те или иные сцены вполне можно рас-

сматривать на метакогнитивном уровне и безотносительно к межлично-

стному восприятию, например, размышляя о смысле жизни.

Преимущество уровневой трактовки сознания отчетливо выступает

при анализе клинических данных. Согласно классическим и некоторым

новым работам по восстановлению движений, выпадение определенно-

го класса движений может быть компенсировано за счет включения этих

движений в задачи более высоких уровней (Леонтьев, Запорожец, 1945; Marcel, 1992). Так, пациент с поражениями уровня С может быть неспо-

собен протянуть руку на определенное расстояние, однако он осуществ-

ляет это движение в контексте предметного действия (беря шляпу) или

символического социального жеста (предлагая гостю чашку кофе). По-

хожие наблюдения обсуждаются и в современной нейропсихологии. В

случае так называемого «слепозрения» {blindsight) — несколько спорного

синдрома выпадения зрительного перцептивного сознания, возникаю-

щего иногда при поражениях зрительной коры, — пациенты теряют спо-

собность восприятия предметов, но могут восстановить некоторые све-

дения об их локализации и семантической принадлежности. Наиболее

надежные результаты, свидетельствующие о подобных диссоциациях, получены при изучении значительно более частотного нарушения про-

странственного осознания, известного как синдром игнорирования полу-

пространства {spatial hemineglect).

Этот синдром имеет несколько разновидностей, связанных с суще-

ствованием множества возможных пространственных систем отсчета

(см. 3.1.2). Чаще всего он выступает как игнорирование левой половины

зрительного эгоцентрического окружения. Неврологические наруше-

ния при этом обычно связаны с поражениями правых теменных или

премоторных областей, то есть тех структур, которые являются корти-

343


кальным субстратом уровня пространственного поля С47. Специальные

тесты показывают, что эти пациенты в принципе способны различать

стимулы в левой части зрительного поля, но совершенно не обращают

на них внимания ни в своем восприятии, ни в своих действиях. Про-

блемы возникают даже тогда, когда объекты в левой половине окруже -

ния показываются пациенту отраженными в зеркале, помещенном в

правой половине поля зрения, наполнение которой само по себе осоз-

нается пациентами. Точно такое же игнорирование полупространства

возможно и в пространственных представлениях этих пациентов, хотя, как показывают последние исследования, это происходит далеко не во

всех случаях (см. 6.3.1).

Канадско-американская исследовательница Марлен Берманн (на-

пример, Behrmann & Tipper, 1999) показала, что в ряде случаев воспри-

ятие предметов может компенсировать выпадение пространственного

осознания. Она показывала пациентам предметы, которые затем пере-

мещались или поворачивались, так что некоторые их части теперь нахо-

дились в обычно игнорируемой половине пространства. Оказалось, что

в этом случае работа с объектами в целом и с их фрагментами, располо -

женными в обычно игнорируемой половине пространства, возможна, что доказывает компенсаторное влияние уровня предметного восприятия

D на выпадения пространственного поля. Имеются данные о возмож-

ности выделения семантики, то есть влиянии еще более высокого уров -

ня концептуальных структур Ε (см. 5.3.3). При показе в игнорируемой

части полупространства изображений предметов пациенты не могут их

назвать или опознать в прямом тесте на память. Но если им дается

впоследствии задача лексического решения, то ее результаты свиде-

тельствуют об имплицитной обработке неопознанных изображений: слова, семантически с ними связанные, ведут к значительно более быс-

трым ответам (McGlinchey-Berroth et al., 1996).

Самые яркие примеры уровневых эффектов при синдроме игнориро-

вания полупространства были описаны в исследованиях нескольких глу-

хонемых пациентов, проведенных известной американской исследова-

тельницей, психолингвистом и нейролингвистом Урсулой Белуджи и ее

коллегами (Poizner, Klima & Bellugi, 1987). В непосредственном вос-

приятии и в своих предметных действиях эти пациенты демонстриру-

ют типичную картину игнорирования левой половины пространствен-

ного окружения. Ситуация, однако, резко меняется, когда они начинают

47 Почему относительно редки случаи игнорирования правой половины пространства?

Возможно, ответ состоит в различиях репрезентации пространства в левом и правом по-

лушариях. Более компетентным оказывается правое полушарие, которое репрезентирует

окружение в целом. Левое полушарие, напротив, репрезентирует только контрлатеральное, правое полупространство. Поэтому при поражениях левого полушария правое спо собно

компенсировать частичное выпадение контроля за правой половиной простран ства и

продолжает контролировать левое полупространство. При поражениях правого полушария

левое способно компенсировать лишь ослабление контроля за правым полу-344

пространством, но не выпадение левого полупространства.


общаться между собой, используя для этого язык жестов. Непосред-

ственное пространственное окружение используется в языке жестов для

символического размещения упоминаемых в разговоре персонажей и пред-

метов, что позволяет затем ссылаться на них в ходе разговора в упрощен-

ном режиме, просто указывая пальцем в направлении соответствующей

области пространства. Как оказалось, глухонемые пациенты с выражен-

ным синдромом игнорирования левой половины окружения столь же

часто и одинаково эффективно используют при этом левое полупрост -

ранство, как и правое (!). Такая диссоциация процессов ориентации в

физическом и в символическом окружении может свидетельствовать о

недостаточной дифференцированности современных нейрокогнитив-

ных моделей, включая и наиболее совершенную из них теорию трех си-

стем внимания Познера (см. 4.3.3).

Итак, наметившийся в современных когнитивных и, в особенности, нейрокогнитивных исследованиях подход к проблеме сознания во мно-

гом напоминает проверенное временем древнеримское правило «Разде-

ляй и властвуй». Следует признать, что наше сознание лишь кажется

однородной субстанцией48. Феномены сознания специфически связаны с

уровневой организацией познавательных процессов, отражая содер-

жания работы актуально ведущего уровня. Надо сказать, что на каждом

из потенциально возможных уровней, равно как и при переходах между

уровнями, это содержание выполняет важнейшую функцию интег-

рации относительно автономных («модулярных») механизмов нейрофи-

зиологической обработки. Можно предположить, что по мере того, как

будут уточняться детали процессов эволюционного развития и общей

уровневой организации управления поведением, будет проясняться и

мировая загадка научного объяснения сознания (см. 8.4.3). Одной из

центральных областей применения идей уровневой организации, пря-

мо связанной с различением нескольких форм осознания, стала в пос-

ледние годы психология памяти, к рассмотрению проблем и методов

которой мы сейчас и переходим.

48 Проблема возможной множественности форм сознания относительно нова и даже

необычна для европейской философской мысли, лишь в последнее время, а именно уже в

20-м веке допустившей различение обыденного и рефлексивного сознания (см. 1.3.1).

Вместе с тем, это стандартная точка зрения для классической индийской философии, понятийный аппарат которой в какой-то степени предвосхитил некоторые возникающие

сегодня в когнитивной науке классификации.

345


5

ФУНКЦИОЫАЛЬНАЯ

СТРУКТУРА

ПАМЯТИ


Структура главы:

5.1

Основные подходы и феномены

5.1.1 Анализ ошибок: узнавание и воспроизведение

5.1.2Анализ времени реакции: поиск в памяти

5.1.3Непрямые методы: имплицитная память

5.2

Теории непосредственного запоминания

5.2.1 Трехкомпонентные модели

5.2.2 Теория уровней обработки

5.2.3 Эволюция модели рабочей памяти

5.3

Системы и уровни памяти

5.3.1 Теория двойного кодирования

5.3.2 Системы памяти: модель 2000+

5.3.3 От уровней памяти к стратификации познания

5.4

Память в повседневном контексте

5.4.1Амнезии обыденной жизни

5.4.2Обучение и формирование навыков

5.4.3Развитие, старение и распад


Уже в обыденной речи мы склонны понимать под памятью некоторую

емкость или контейнер, в котором в том или ином порядке размещают-

ся запоминаемые объекты. «Представим себе, например, хоть на мину-

ту, — писал И.М. Сеченов, — что умственное богатство взрослого чело-

века распределено в его памяти приблизительно таким же образом, как

книги в благоустроенной библиотеке... Аналогия с виду столь заманчи-

ва, что ум останавливается на ней совершенно невольно» (Сеченов, 1953, с. 254). В когнитивной психологии память сравнивалась с библио-

текой, мастерской, хранилищем и даже... желудком коровы, так как

последний имеет два различных отдела — «кратковременный» и «долго-

временный». Но главной аналогией для авторов психологических моде-

лей памяти первоначально были блоки оперативной и внешней памяти

вычислительного устройства.

По мере проведения экспериментальных исследований стали вы-

являться дополнительные подробности, поставившие старую «контей-

нерную» и более современную компьютерную метафоры под сомнение.

Прежде всего обнаружено влияние материала и характера работы с ним.

Долгое время усилия психологов были сосредоточены на изучении за-

поминания вербальной или легко вербализуемой информации. При

этом было показано, что для ее долговременного сохранения необходи-

мо проговаривание, опосредованное активностью кратковременной па-

мяти. Такое вербальное кодирование обеспечивает большую доступ -

ность материала для произвольного воспроизведения и коммуникации.

В реальных условиях запоминание большей частью имеет непроизволь-

ный, или имплицитный, характер. Эти процессы преимущественно

связаны с наглядно-действенными, процедурными формами памяти.

Они вносят решающий вклад в узнавание предметов, пейзажей, лиц

или интонаций голоса, а также в возможность переноса навыков раз-

личного рода, от автоматизмов чтения до умения ездить на велосипеде.

Не менее увлекательными оказались новейшие исследования высших

форм памяти, связанных с рефлексивным сознанием и личностным, эмоционально-оценочным отношением к тем или иным событиям. На-

конец, анализ нарушений в работе памяти и массивное использование

методов трехмерного мозгового картирования позволили впервые в об-

щих чертах описать реальную нейрофизиологическую архитектуру этих

процессов.

348


5.1 Основные подходы и феномены

5.1.1 Анализ ошибок: узнавание и воспроизведение

Исследование памяти и научения длительное время проходило в отно-

сительной изоляции от других разделов психологии, что привело к по-

явлению собственной терминологии и специфических методов. Новые

подходы, привнесенные в психологию когнитивным поворотом собы-

тий, ничего не изменили в том обстоятельстве, что при изучении па -

мяти мы имеем дело с тремя более или менее четко отличающимися

фазами, подлежащими, насколько это возможно, экспериментально-

му контролю: фазой кодирования материала (также фаза ознакомления

или обучения), фазой сохранения материала и фазой извлечения материала

из памяти (она же фаза тестирования). По сравнению с ранними на-

правлениями для когнитивной психологии характерны, во-первых, ин-

терес к микроструктуре процессов, лежащих в основе каждой из этих

фаз, и, во-вторых, готовность допустить, что на самом деле существует

много различных форм памяти, которые не сводятся к сохранению не-

которого единого, более или менее прочного «следа».

Наиболее часто в современных исследованиях памяти используют-

ся две классические задачи — узнавание и воспроизведение^. Узнавание

при этом представляется и обычно действительно оказывается более

простой задачей, поскольку оно поддерживается предъявляемым на

фазе извлечения информации тестовым материалом. Вместе с тем, эта

простота относительна. Прежде всего, как будет показано ниже (см.

5.1.2), узнавание может включать целый ряд процессов, таких как поиск

в памяти и принятие решения. С присутствием процессов принятия ре-

шения связаны типичные методические трудности в интерпретации ре-

зультатов задач на узнавание, когда о нем судят по количеству ошибок

или, что то же самое, по вероятности правильных ответов.

Речь идет о возможности угадывания правильного ответа. Если испы-

туемому последовательно предъявляются для узнавания объекты, поло-

вина из которых ранее показывались («старые»), а половина — нет («но-

вые»), то кажется естественным допустить, что референтная (base-line) вероятность угадывания составляет 50%, ведь именно таким был бы про-

цент правильных ответов при совершенно случайных ответах испытуе-

мого. Ситуация, однако, является более сложной. Как видно из таблицы

5.1, эксперименты на узнавание формально идентичны ситуации

обна-

1 Существует несколько вариантов этих классических тестов запоминания, в частности, свободное воспроизведение, при котором порядок воспроизведения элементов материала не имеет

значения, и полное воспроизведение, в случае которого требуется восстановить также и порядок

элементов. При так называемом воспроизведении с подсказкой испытуемому на стадии

тестирования предъявляются фрагменты подлежащего восстановлению материала либо другая

информация, поддерживающая процесс извлечения из памяти. Так можно добиться постепенного

сближения условий воспроизведения и узнавания. 349


ружения сигнала на фоне шума (см. 2.1.2). Если по отношению к отдель-

ным тест-объектам нужно принимать решение ДА или НЕТ, то обычно

испытуемый не уверен на 100% в правильности своего ответа и поэтому

должен определиться в выборе критерия ответа, или β. Этот критерий

отражает субъективный баланс между правильным узнаванием («попа-

даниями») и ошибочной идентификацией нового стимула в качестве

старого («ложными тревогами»). Таким образом, вероятность узнаваний

зависит не только от успешности работы памяти (d'), но и от строгости

выбранного для отсева ложных тревог критерия. Вероятность узнавания

0,4 при уровне ложных тревог 0,2 скорее всего свидетельствует о запо-

минании материала (этот вывод должен быть еще проверен статистичес-

ки), тогда как вероятность узнавания 0,6 в сочетании с уровнем ложных

тревог 0,6 заведомо говорит о явно случайных ответах. Применение тео-

рии обнаружения сигнала — важный аспект многих современных иссле-

дований с использованием узнавания и производных от него тестов за-

поминания.

Таблица 5.1. Матрица вариантов правильных и ошибочных ответов в тестах на узнавание

Ответы испытуемого

Предъявляемые тест-обьекты:

«старые» «новые»

ДА

попадание

ложная тревога

НЕТ

пропуск

верное отрицание

350

С интерпретацией результатов подобных экспериментальных ситу-

аций связаны и другие, более содержательные вопросы. Так, одна из

центральных дискуссий в когнитивной психологии последних лет свя-

зана с вопросом о том, какое значение в функционировании памяти

имеет осознание, в частности, явно различные субъективные пережи-

вания, сопровождающие узнавание. В самом деле, один и тот же ответ

ДА может быть вызван общим впечатлением знакомости объекта, а мо-

жет сопровождаться припоминанием обстоятельств, при которых мы

познакомились с ним. Является ли подобное различение между просто

«знаемым» и «вспоминаемым» иррелевантным субъективным феноме-

ном или же указывает на серьезные различия в самих механизмах памя-

ти? Отметим также, что само это различение, очевидно, соответствует

двум обсуждавшимся в предыдущей главе формам осознания, ноэтичес-

кому и автоноэтическому (см. 4.4.3).

Английский психолог Джон Гардинер и его коллеги (например, Gardin исследования пока-

er

&

Conwa

y,

1999)

проана

лизиро

вали

данные

около

40

экспер

и-

ментов

на

узнава

ние, в

которы

х

фикси

ровали

сь оба

модуса

осозна

ния, и

пришл

и к

выводу

, что

отчеты

«вспом

инаю»

объект

ивно

сопров

ожда-

ются

значит

ельно

более

лучши

м

узнава

нием

(в

термин

ах

показа

теля

различ

имости

d'),

чем

отчеты

«знаю

».

Более

того,


зали, что за этим различением скрываются не просто количественные

градации прочности следа памяти, но две ее совершенно разные фор -

мы. Так, изменение интенсивности внимания на стадии ознакомления

с материалом избирательно влияет на компонент «вспоминаю». Мно-

гократное тахистоскопическое предъявление материала при подпорого-

вых режимах, напротив, увеличивает частотность отчетов «знаю» при

неизменной частоте сообщений «вспоминаю». Подобная двойная диссо-

циация (см. 2.4.1) служит одним из важных аргументов в пользу разде-

ления двух форм долговременной памяти — имеющей автобиографи-

ческий оттенок эпизодической памяти («вспоминаю») и безличностной

семантической («знаю»). Это различение будет подробно рассмотрено

нами в одном из следующих разделов этой главы (см. 5.3.2).

Фундаментальная роль осознания видна на примере типичных ней-

ропсихологических нарушений функционирования памяти. При амнес-

тическом синдроме, возникающем при поражениях височных долей коры

мозга и расположенных непосредственно под ними структур гиппокампа, пациент перестает сознательно узнавать то, что в принципе должно быть

ему хорошо знакомо2. Пациент здоровается с врачом, обсуждает погоду

или свое самочувствие, не замечая, что то же самое уже происходило не-

сколько минут назад. Иными словами, все происходящее кажется ему

новым, субъективное впечатление знакомости ситуации отсутствует.

При этом, однако, нельзя сказать, что запоминание отсутствует полнос-

тью. Первые наблюдения такого рода были проведены известным рус -

ским психиатром С.С. Корсаковым (1854—1900). Швейцарский психо-

лог Эдуар Клапаред (Claparede, 1911) особенно ярко продемонстрировал

это в начале 20-го века, использовав, правда, не совсем корректный с

этической точки зрения прием. Здороваясь с пациентом, он спрятал в

протянутой для приветствия руке иголку. Когда Клапаред вторично по-

явился в палате, пациент приветствовал его так, как будто видел в первый

раз, но руки так и не подал.

Противоположная картина может наблюдаться иногда при нару-

шениях в работе фронтальных (лобных) долей коры головного мозга. В

этом случае пациентам все кажется давно хорошо знакомым, они пы-

таются приветствовать совершенно чужих людей, обсуждают измене-

ния внешнего вида построек и помещений, которые никак не могли

2 Этиология и механизмы амнестического синдрома могут быть очень различными: черепно-мозговые травмы, энцефалит, кислородное голодание (гипоксия), алкоголизм, дегенеративные старческие изменения тканей мозга. Наряду с височно-гиппокампаль-

ными травмами, он может вызваться поражениями субкортикальных отделов мозга, вклю

чающих базальные ганглии и таламус. Разные формы этого синдрома различаются между

собой прежде всего сохранностью или отсутствием возможности припоминания инфор

мации, приобретенной в период, предшедствоваший поражению, то есть наличием рет

роградной амнезии. Теоретические объяснения амнестического синдрома менялись на про

тяжении десятилетий, отражая доминирующие в когнитивных исследованиях подходы

(см. 5.2.1, 5.3.2 и 5.4.3).

351


видеть ранее, и т.д. В их рассказах о пережитых событиях обычно при-

сутствуют многочисленные конфабуляции — псевдовоспоминания, явно

не соответствующие действительности (Shallice, 2001). Одно из выска-

занных в связи с этим предположений состоит в том, что фронтальные

области могут выполнять роль «детектора новизны», поэтому их пора-

жения будут сопровождаться гипертрофированным чувством знакомое- ■

ти (Tulving, 2001). Мы видели, однако, что в столь общем виде это можно

сказать практически о любой другой части мозга (см. 4.4.1). Формально, в терминах теории обнаружения сигнала (см. 2.1.2), данное нарушение

выглядит как максимальная либерализация положения критерия при-

нятия решений — вероятность попаданий и вероятность ложных тревог

оказываются близкими к 1,03.

Все сказанное о роли осознания в связи с узнаванием справедливо

и для воспроизведения — второй базовой методики, широко использо-

вавшейся уже в классических исследованиях памяти Эббингауза и Барт-

летта. Предельными случаями воспроизведения служат прямое (интрос-

пективно) воспроизведение, когда искомое содержание оказывается

доступным нашему сознанию, казалось бы, еще до того, как мы сфор-

мулировали вопрос, и непрямое, включающее развернутые элементы

рассуждения и мышления. В этом процессе, как правило, особую роль

играет дискурсивное мышление, а также более или менее явно исполь-

зуются семантические, фонематические, зрительные и вообще любые

другие доступные признаки материала. Так, например, использование

фонематических и графических признаков было установлено при изу-

чении феномена «на кончике языка» (см. 2.2.1 и 7.1.3) и при отгадыва-

нии кроссвордов.

В отличие от узнавания, которое, как отмечалось, в определенном

смысле «поддерживается извне», путем предъявления тест-обьекта, вос-

произведение должно быть полностью построено при опоре на внутрен-

ние средства работы с памятью. Поэтому нам, как правило, значитель-

но проще узнать что-либо, чем изначально восстановить по памяти.

Особенно трудно воспроизвести по памяти сложную невербальную ин-

формацию, например, дать описание лица увиденного ранее, причем

иногда без интенции запомнить человека. Неслучайно для профессио-

нальной поддержки этой трудной задачи в криминалистике разработа-

ны специальные компьютерные системы типа фоторобота. Отдельные

фрагменты лица сначала генерируются по словесным описаниям на эк-

3 Два описанных синдрома представляют собой предельные случаи знакомых практически

каждому из нас состояний jamais vu (франц. «никогда не видел») и déjà vu («уже видел»). Согласно

данным недавних исследований с использованием мозгового картирования (Стасс, 2003), варьирование критерия принятия решений в задачах узнавания и обнаружения сигнала связано с

работой структур левых префронтальных областей коры. Почему при этом одни поражения

вызывают резкий сдвиг критерия вправо («никогда не 352 видел»), а другие — влево («уже

все это видел»), пока остается неясным.


ране монитора, а затем проверяются с помощью процессов узнавания и, в случае необходимости, вновь и вновь корректируются.

Примерно таким же образом описывается микроструктура процессов

воспроизведения и в так называемой двухстадийной теории, согласно

которой воспроизведение включает узнавание в качестве составной час-

ти: на первой стадии воспроизведения с избытком генерируются гипо-

тезы (в зависимости от характера материала, важная роль отводится при

этом внутренней речи или воображению), а затем подключаются про-

цессы узнавания, осуществляющие отбор информации для окончатель-

ного ответа. Эта теория довольно успешно описывает данные лаборатор-

ных исследований, однако ее едва ли можно распространить на весь

диапазон возможных ситуаций и вариантов припоминания. Основным

аргументом против этой теории служат данные о различиях в изменени-

ях эффективности воспроизведения и узнавания под влиянием варьиро-

вания таких факторов, как знакомость и контекст.

Например, воспроизведение в большей степени, чем узнавание, за-

висит от контекстуальных переменных, что, кстати, относительно по-

нятно, поскольку узнавание по определению уже предполагает (в поло-

жительных пробах) массивное использование контекста. Далее, нам

легче узнать предъявлявшееся ранее редкое, низкочастотное слово, тогда

как воспроизведение, напротив, улучшается в случае слов с высоким

показателем частотности. Аналогичные данные получены и с невербаль-

ным материалом. Использовав субъективные оценки вероятности при-

сутствия определенных объектов в таких естественных сценах, как кух-

ня или ферма, А. Фридман (Friedman, 1979) сконструировала сложные

изображения, содержавшие как типичные, так и атипичные объекты.

При тестировании узнавания изменения типичных (частотных для дан-

ного контекста) объектов часто не замечались испытуемыми, тогда как

подмена необычных предметов определялась очень хорошо. В целом

ряде других работ была отмечена противоположная тенденция в случае

воспроизведения, когда, как правило, лучше воспроизводились именно

типичные объекты4.

Изменение контекста (при всей размытости значения этого терми-

на) целенаправленно используется в многочисленных вариантах мето-

дики воспроизведения, таких как парные ассоциации и воспроизведение с

подсказкой {cued recall), когда, например, для поддержки припоминания

некоторого слова испытуемому предъявляется слово, близкое целевому

4 Эти разнонаправленные тенденции, к сожалению, до сих пор недостаточно изуче

ны. Вне всякого сомнения, воспроизведение есть в большей степени, чем узнавание, ком

муникативная задача — ведь в случае воспризведения предполагается развернутый рас

сказ о прошедших событиях. Коммуникативные задачи, как отмечалось в предыдущей

главе'(см. 4.4.1), особенно сильно интерферируют с механизмами непроизвольного вни

мания. Быть может, именно поэтому при воспроизведении мы перестаем в должной мере

замечать новизну материала, восстанавливая преимущественно привычную, частотную

информацию.

353


слову по звучанию или по значению. Как правило, в результате этого

показатели воспроизведения улучшаются, так что в специально создан-

ных экспериментальных условиях поддержанное семантически насы-

щенным контекстом воспроизведение может даже стать несколько ус -

пешнее узнавания.

Отчетливую зависимость воспроизведения от, казалось бы, совер-

шенно иррелевантного контекста продемонстрировали эксперименты, проведенные известным английским психологом — и, что существен-

но, бывшим моряком — Аланом Бэддели вместе с его сотрудниками из

Кембриджского центра прикладной психологии в начале 1980-х годов.

Испытуемые в этих экспериментах заучивали некоторый вербальный

материал (списки слов или технические инструкции) на суше и... под

водой, на глубине 10 метров. Успешность воспроизведения оказалась

зависящей от совпадения его условий с условиями, в которых эта ин-

формация заучивалась: при таком совпадении, как в «сухом», так и в

«мокром» варианте, успешность воспроизведения возрастала почти на

40% (!). Результаты тестов на узнавание материала, напротив, не обна-

ружили подобной зависимости от совпадения контекста заучивания и

тестирования сохраненной информации.

К широкому классу контекстуальных эффектов относятся многие

другие феномены памяти. Одним из наиболее интересных является вос-

произведение, зависящее от состояния {state-dependent recall). Его лучше

всего проиллюстрировать на примере только что упомянутой работы

Бэддели. Резонно предположить, что пребывание на большой глубине

не оставляет участников эксперимента полностью равнодушными, вы-

зывая состояния возбуждения, мобилизации или страха. Действитель-

но, многочисленные психофизиологические и клинические исследова-

ния последних лет, равно как эксперименты, в которых изучалась

зависимость памяти от настроения и эмоций, показали, что извлечение

информации из памяти улучшается при воссоздании психологического, физиологического и биохимического «фона», сопровождавшего процес-

сы обучения. Этим (по крайней мере, отчасти) может быть объяснен по-

лученный Бэддели сильный эффект переноса5.

Нельзя ли, представляя себе контекст первоначального кодирова-

ния, облегчить воспроизведение? Именно так обычно и восстанавли-

вается информация о прошедших событиях. Многие исследователи

памяти (в том числе Вундт и Бартлетт, а в отечественной психологии

П.П. Блонский) отмечали роль восстановления общего эмоционально-

5 В реальной жизни воспроизведение, зависящее от состояния, может иметь серьезные

негативные последствия. В предельном случае возможно даже постепенное «расщепление»

субьективного опыта и, в некотором смысле, расщепление личности на относительно автономные

сферы: в одном состоянии «знаю» и «вспоминаю» одно, в другом типичном состоянии, например

под влиянием алкоголя, «знаю» и «могу припомнить» не-354 что совсем иное


личностного отношения для успешного припоминания некоторых со-

бытий. Исследования последних лет, в частности, показывают, что для

лиц, хорошо владеющих двумя или большим количеством языков, при

попытках припоминания существенно задавать себе вопросы на том же

языке, который предположительно доминировал и использовался для

кодирования событий в момент их совершения.

Важное значение имеют также представления о месте (где некото-

рое событие могло произойти) и времени (когда это могло бы быть). В

самом деле, для нас нет ничего более естественного в работе с памятью, чем стратегия мысленного просмотра некоторых знакомых помещений в

поисках оставленной там вещи. С этой точки зрения можно в общем

виде объяснить действенность некоторых проверенных временем мне-

мотехнических приемов, таких как метод мест (см. также 5.4.2). Исполь-

зуя этот мнемотехнический прием, мы пытаемся представить себе зри-

тельно объекты, соответствующие запоминаемым словам, и мысленно

расставляем их внутри некоторого хорошо знакомого окружения, такого

как собственный дом, городской квартал или «наизусть» знакомая ули-

ца6. Например, знаменитый мнемонист Ш., герой «Маленькой книжки

о большой памяти» А.Р. Лурия (1968), который был способен к запоми-

нанию после однократного ознакомления гигантских по человеческим

меркам объемов материала, часто использовал в качестве интерактив-

ного ментального контекста для кодирования и воспроизведения мос-

ковскую улицу Горького (ныне опять Тверскую).

Аналогично обстоит дело и со временем событий. Произвольная

память и, возможно, рефлексивное сознание, как впервые предположи-

ли Анри Бергсон и Пьер Жане, возникают в связи с формированием

представления о временной оси, фиксирующей последовательность со-

бытий (см. 5.4.3 и 8.1.1). Локализация во времени — это часто еще и

ключ к пониманию причинно-следственных связей, дающих ответ на

вопрос, почему произошло то или иное событие. В свою очередь пони-

мание причинно-следственных связей (то есть, безусловно, одна из ос-

новных целей нашей познавательной активности вообще) позволяет

уточнить локализацию во времени, так как причина не может быть ло-

кализована позже, чем ее следствие. Установка на время события —

«Когда это было?» — естественно предваряет и сопровождает наши по-

пытки припоминания. Из сказанного вытекает важное следствие для

студентов, сдающих экзамены: трудно придумать лучший контекст для

6 Заслугу разработки «метода мест» приписывают греческому поэту Симонидису, жив

шему около 2500 лет тому назад (Андерсон, 2002). Этот мнемотехнический прием полу

чил особенно широкое признание в Китае 18-го века, где даже считался тогда наиболее

выдающимся практическим открытием европейской науки. Причина такой высокой оцен

ки была связана с конфуцианскими традициями в распределении бюрократических

должностей — определяющую роль при этом играла способность чиновников любого ранга

заучивать наизусть классические тексты.

355


последующего успешного воспроизведения имен, названии и, скажем, содержания психологических концепций, чем их «привязка» к различ-

ным периодам истории этой дисциплины.

5.1.2 Анализ времени реакции: поиск в памяти

Опираясь на данные самонаблюдения, мы склонны считать узнавание

практически мгновенным. Лишь в исключительных случаях оно превра-

щается в довольно медленный процесс перебора и анализа содержаний

прошлого опыта. Непосредственное извлечение из памяти предполага-

ет ее высокую упорядоченность и существование однозначных связей

между искомыми содержаниями и условиями припоминания, которые

в случае узнавания совпадают с элементами самой воспринимаемой си-

туации. В течение длительного времени предположение о непосред-

ственном характере узнавания считалось достаточным для объяснения

извлечения информации из памяти. Хронометрические исследования, проведенные с помощью метода аддитивных факторов (см. 2.2.3) аме-

риканским психологом, сотрудником Белловских лабораторий фирмы

AT&T Солом Стернбергом, впервые показали, что узнавание может

включать несколько различных этапов, в том числе этап исключитель-

но быстрого поиска нужного содержания среди репрезентаций более

широкого множества.

Схема исследований С. Стернберга подробно описана в ряде работ

и широко используется в современной экспериментальной психологии.

Сначала испытуемому предъявляются для запоминания несколько

объектов (буквы, цифры, слоги, слова и т.д.), называемых положитель-

ным множеством. Затем с небольшим интервалом предъявляется тесто-

вый стимул. Задача состоит в том, чтобы как можно быстрее, но, по

возможности, безошибочно определить принадлежность тестового сти-

мула к положительному множеству. При выполнении данных условий в

экспериментах С. Стернберга (Sternberg, 1969) и во многих последую-

щих работах были получены линейные зависимости времени реакции

(ВР) положительных ответов от величины положительного множества

примерно следующего вида:

ВР= (400+40 п) мс, где η — величина

положительного множества.

Такими же оказались и зависимости для отрицательных ответов

(см. рис. 5.1А). Эти данные свидетельствуют об аддитивном влиянии двух

факторов: нагрузки на память (величина положительного множества) и

характера ответа (положительный или отрицательный).

Качественная интерпретация состояла в постулировании двух этапов

переработки информации. На одном из них со скоростью, определяемой по

наклону полученных зависимостей, осуществляется после- 356

довательное сравнение репрезентации стимула с репрезентациями


Нагрузка на память

1

6

Нагрузка на память

Рис. 5.1. Типичные результаты хронометрических исследований поиска в памяти (А) и

три теоретические модели: параллельного (Б), последовательного самооканчивающего-

ся (В) и последовательного исчерпывающего (Г) поиска (по: Sternberg, 1969).

элементов положительного множества. На другом принимается реше-

ние о характере ответа. Поскольку это разные стадии, то поиск в памяти

оказывается исчерпывающим, то есть продолжающимся без принятия ре-

шения об ответе до полного перебора всех элементов положительного

множества, причем не только в отрицательных, но и в положительных

пробах (см. 4.2.3). Теоретически возможна и интуитивно более понятна

стратегия самооканчивающегося поиска — прерывание поиска и ответ

сразу после нахождения совпадающего элемента. В этом случае прямые

для отрицательных ответов должны были бы быть в два раза более кру-

тыми, чем прямые для положительных ответов, так как здесь пришлось

бы в среднем просматривать лишь половину репрезентаций элементов

положительного множества (рис. 5.1В). Подобная непараллельность за-

висимостей означала бы взаимодействие факторов или, при содержа -

357


тельной интерпретации, локализацию операций поиска и принятия ре-

шения на одной и той же стадии переработки информации.

Несмотря на свою простоту, данный подход оказался полезным

средством анализа познавательных процессов при узнавании, давшим

толчок для беспримерного в истории психологического эксперименти-

рования потока исследований. В частности, самим Солом Стернбергом

(см., например, Sternberg, 1999) было установлено существование еще

ряда факторов, влияние которых на время реакции узнавания ограни-

чивалось главными эффектами. Такими аддитивными факторами были, например, читабельность стимулов (процессы перцептивного кодиро-

вания) и относительная вероятность проб различного типа (процессы

моторного ответа). В окончательном варианте модель включала 4 этапа

переработки информации:

1) перцептивное кодирование,

2) последовательный поиск в памяти,

3) принятие решения,

4) организация моторного ответа.

Каждому из этих этапов соответствовала своя группа аддитивных

факторов, наиболее важным из которых была нагрузка на память — ве-

личина положительного множества (этап последовательного поиска).

Особый интерес представляет возможность связать данные о времен-

ных характеристиках поиска в памяти с объемом непосредственного

запоминания. Сравнив результаты примерно 50 работ, в которых иссле-

довались узнавание и воспроизведение цифр, цветов, букв, слов, геомет-

рических фигур, случайных форм и бессмысленных слогов, П. Каванах

(Cavanagh, 1972) установил соотношение, показанное на рис. 5.2. Ока-

залось, что средняя скорость сканирования в памяти является линейно

возрастающей функцией от величины, обратной среднему объему не-

посредственной памяти. Данная зависимость получила следующую ин-

терпретацию. Предположим, что кратковременная память имеет фикси-

рованный объем и может хранить лишь ограниченное число признаков

материала. Чем больше признаков необходимо для его спецификации (в

этом смысле слова, наверное, можно считать более сложными, чем бук-

вы), тем меньшее число единиц могло бы разместиться в памяти. В то

же время если поиск в памяти при еще более дробном анализе оказыва-

ется процессом последовательного просмотра признаков репрезентации

каждого элемента, то в случае материала, имеющего большую размер-

ность признаков, поиск в целом будет медленнее. Одна и та же формаль-

ная характеристика — ограниченность объема кратковременной памяти

в отношении числа последовательно сканируемых признаков — объяс-

няет две довольно различные группы феноменов7.

7 Возможно, найденное соответствие не является причинно-следственной связью. Дело в том, что

объем непосредственного запоминания частично связан с повторением материала про себя (см.

5.2.3). Нет оснований утверждать, что аналогичные процессы «внутренней речи» (в силу их

относительно низкой скорости) вовлечены в решение задачи по-358 иска в памяти.


Величина, обратная объему непосредственной памяти

Рис. 5.2. Зависимость между величиной, обратной объему непосредственной

памяти, и скоростью поиска в памяти (по: Cavanagh, 1972).

Одним из направлений этих исследований были попытки выйти за

пределы ограниченного объема непосредственного запоминания. Что

произойдет, если величина положительного множества выйдет за преде-

лы «магического числа» Джорджа Миллера, то есть 7±2 единиц мате-

риала? Эксперименты показали, что в этом случае в области 6—8 эле-

ментов наблюдается надлом зависимостей времени реакции, так что

кратковременному сегменту соответствуют более крутые, а долговремен-

ному — более пологие зависимости, свидетельствующие об относитель-

но быстром поиске среди репрезентаций положительного множества.

Хотя поиск в памяти осуществлялся быстрее, общее время реакции уз -

навания было более продолжительным. Этот последний факт говорит о

переносе основной нагрузки со стадии поиска в памяти на стадии пер-

цептивного кодирования и принятия решения либо даже об изменении

микроструктуры процессов узнавания.

После рассмотрения в более широком диапазоне условий, исходная

модель поиска в памяти потребовала дополнительных модификаций.

359


Например, оказалось, что при семантической группировке словесного

материала (категории, впрочем, должны быть явно выделены) наклон

функций времени реакции уменьшается, а положение точки пересече-

ния с осью Y остается неизменным. Это означает либо увеличение ско-

рости поиска, либо то, что он становится более селективным. Так как

при введении двух категорий наклон уменьшается примерно на 25%, можно предположить, что имеет место частичная селективность: сначала

в случайном порядке выбирается одна из двух категорий, а затем осу-

ществляется исчерпывающий последовательный поиск, который пре-

кращается после просмотра релевантной категории и продолжается, если была выбрана иррелевантная категория. Далее, в некоторых случа-

ях оказалось, что отрицательные и положительные зависимости непа-

раллельны, причем отношение их наклонов меньше, чем 2:1, как это

должно быть при самооканчивающемся поиске. Эти результаты, в свою

очередь, можно объяснить наличием испытуемых, использующих стра-

тегию самооканчивающегося поиска. Эта, казалось бы, более эффектив-

ная стратегия ведет на самом деле к общему замедлению ответов8.

В прикладных исследованиях известного русского психолога

А.Б. Леоновой (Leonova, 1998), использовавшей задачу поиска в памя-

ти Стернберга в качестве теста на утомление, было обнаружено, что

если в начале рабочего дня сборщицы электронных микросхем демон-

стрируют классическую картину исчерпывающего поиска, то к концу

смены они переходят на самооканчивающийся режим поиска (с отно-

шением наклонов 2:1), сопровождающийся заметным замедлением

ответов. Это означает, что под влиянием утомления поиск в памяти и

принятие решения о характере ответа перестают вносить аддитивный

вклад во время ответа. Если при нормальном функциональном состо-

янии эти операции «разнесены» по разным этапам и принятие реше-

ния о характере ответа осуществляется только один раз, в самом конце

обработки, то при утомлении эти процессы начинают осуществляться

на одном и том же этапе — принятие решения (продолжать поиск или

дать положительный ответ) осуществляется в связи с каждым элемен-

тарным актом проверки репрезентаций положительного множества. В

результате узнавание начинает требовать постоянного сознательного

контроля и функционирование памяти деавтоматизируется (см. 4.3.3

и 5.4.2).

Таким образом, попытки распространить частную модель поиска

на основной фактический материал психологии памяти привели к по-

становке множества интересных вопросов, но пока не позволили интег-

8 Некоторые другие данные также требуют либерализации исходной модели Стернберга. Так, она не объясняет возникновение позиционных эффектов — ускорения времени реакции при

совпадении тестового стимула с первыми или последними элементами положительного

множества Если поиск исчерпывающий, то не вполне понятно также обнаруженное в ряде работ

ускорение ответа на стимулы, дважды встречающиеся в тесто-360 вой последовательности

или более часто предъявляемые в эксперименте.


рировать имеющиеся данные в рамках более общей теории (см. 5.2.1).

Метод аддитивных факторов Стернберга сохраняет свое значение

прежде всего как эвристический прием, используемый для описания

микроструктуры сложных когнитивных процессов (Sternberg, 1999). Он, в частности, представляет интерес для работ по функциональному кар-

тированию мозга, где до сих пор преимущественно используется дон-

деровская методика вычитания (Sternberg, 2004). Поскольку временная

шкала имеет абсолютный характер и не допускает произвольных транс-

формаций, которые возможны в случае разнообразных шкал точности

(например, шкалы вероятности правильных ответов), хронометричес-

кие данные широко используются и за пределами данной области, на-

пример, при анализе автоматических и сознательно управляемых ком-

понентов обработки (см. 4.3.2), организации семантической памяти

(6.2.1) и процессов понимания (7.3.1).

5.1.3 Непрямые методы: имплицитная память

Одним из наиболее важных современных направлений изучения па-

мяти является анализ так называемого имплицитного запоминания.

Речь идет о непрямой оценке влияния прошлого опыта на успешность

тех или иных действий и операций. При этом применяются процеду-

ры тестирования, которые не осознаются или, по крайней мере, не

должны осознаваться испытуемыми как связанные с запоминанием

мнестические задачи. Иными словами, имплицитное запоминание от-

личается от традиционного, или эксплицитного запоминания, тем, что

его проявления не являются результатом выполнения задач типа уз -

навания и воспроизведения, прямо сформулированных как тесты на

запоминание. Популярность этого рода исследований в последние

10—20 лет объясняется не только большой распространенностью эф-

фектов имплицитной памяти, или «рййлшнг-эффектов9, но и рядом

их неожиданных особенностей. Складывается впечатление, что для

возникновения имплицитных эффектов иногда несущественны ха-

рактер работы с материалом и даже само присутствие памяти в тра-

диционном смысле слова.

Примером непрямого теста памяти может быть задача на дополнение

фрагментов слова. В предварительных опытах выясняется референт-

9 «Прайминг» можно было бы перевести на русский язык как «предварение», мы, од

нако, будем использовать устоявшийся в литературе terminus techmcus. К этой категории

эффектов примыкает большое количество биологическх феноменов, которые, вообще

говоря, не имеют отношения к психологии. Примерами могут служить в среднем более

быстрое окончание родов второго ребенка по сравнению с первым и сенсибилизация

иммунной системы человека и животных, «узнающей» чужие белковые соединения через

длительное время после однократной конфронтации с ними

361


ная, или базовая (base-line), вероятность успешного дополнения некото-

рого фрагмента, например

_Р_к_ДИ_ ,

до осмысленного слова (этим дополнением здесь является слово «кроко-

дил»). Основные эксперименты, направленные на изучение имплицит-

ной памяти, проводятся с другими испытуемыми и состоят, как обычно, из трех стадий: кодирования материала, его удержания и тестирования

памяти. На стадии кодирования материала испытуемый получает спис-

ки слов, среди которых, допустим, есть и слово «крокодил». Со всеми

этими словами должна проводиться какая-то работа — подсчет слогов, семантическое шкалирование и т.д., причем от испытуемого тщательно

скрывается сам факт исследования памяти. Через определенный интер-

вал времени испытуемому неожиданно предъявляется задача на приду-

мывание слов, которые подходили бы к предъявляемым фрагментам, среди которых может быть и _р_к_ли_ · Прайминг определяется как воз-

можное облегчение решения задачи дополнения слова в результате его

предварительного показа на стадии кодирования. Количественная

оценка прайминга может проводиться двумя способами: путем сравне-

ния актуальной вероятности правильного дополнения с подсчитанными

ранее популяционными нормами (референтной вероятностью дополне-

ния конкретного слова) или же путем ее сравнения со средней вероят-

ностью дополнений в случае слов равной частотности, которые не пока-

зывались в данном эксперименте на стадии кодирования.

Эта ситуация интересна тем, что практически идентичный эксперимент

можно провести в режиме эксплицитного тестирования — с тем же

материалом и теми же этапами первоначального кодирования, сохранения и

тестирования, но только с явным упоминанием на этапе тестирования

необходимости воспроизведения ранее показанных слов, для поддержки

припоминания которых и показываются фрагменты. Вместо прайминг-эффекта

подсчитывается вероятность правильного воспроизведения. Хотя речь идет, казалось бы, лишь о феноменологических нюансах, сравнение имплицитной и

эксплицитной ситуаций применения теста дополнения фрагментов слов

выявляет их весьма существенные различия. Во-первых, показатели

прайминга и прямого воспроизведения не коррелируют друг с другом, что

трудно объяснить в рамках предположения о существовании единого для них

формата сохранения информации («следа памяти»). Во-вторых, прайминг

часто оказывается более стабильным показателем памяти, чем сознательное

воспроизведение: он может сохраняться в течение более длительного времени

и почти не меняться при варьировании условий кодирования, радикально

влияющих на уровень воспроизведения (таких как отвлечение внимания).

Более того, нормальный прайминг находят в группах испытуемых преклонного

возраста и даже у пациентов с амнестическим синдромом. Произвольная

память у них ослаблена или практически отсутствует. 362


Таблица 5.2. Примеры непрямых тестов, применяемых при изучении имплицитного за-

поминания

Преимущественные

Разновидности тестов вербальные

области тестирования

невербальные

Перцептивная

Дополнение

Идентификация

фрагментов слова

фрагментарных изображений

Семантическая

Тест на знание

Категоризация предметов

обших фактов

Процедурная

Чтение инверти-

Рисование зеркальных

рованного текста

изображений

Некоторые особенности этих результатов могут быть объяснены

спецификой самого теста дополнения фрагментов слова, ориентиро-

ванного скорее на перцептивные процессы обработки. Поэтому было

предложено несколько десятков вариантов непрямых тестов, направ-

ленных на анализ других процессов (см. табл. 5.2). Исторически первы-

ми непрямыми тестами были разнообразные методики анализа форми-

рования навыков — умения ездить на велосипеде, плавать, печатать на

машинке, читать тексты, написанные скорописью, и т.д. (Thorndike, 1932). Лежащие в основе формирования навыков процедурные формы

памяти замечательны своим «долгожительством». В частности, как по-

казал в начале 70-х годов прошлого века канадский психолог Пол Ко-

лере (Kolers, 1979), выработанный в течение нескольких недель трени-

ровки навык чтения зеркально инвертированного текста сохраняется

без особых изменений в течение года, причем не только у обычных ис -

пытуемых, но и у пациентов с амнестическим синдромом, для кото-

рых каждое следующее посещение лаборатории во время тренировки

субъективно выглядело как первое в их жизни!

Для изучения имплицитных компонентов семантической памяти

далее может использоваться тест общих знаний, представляющий собой

набор стандартных вопросов типа «В названии самого известного рома-

на Достоевского упоминается "наказание" и что еще?». Прайминг вы-

ражается здесь в увеличении вероятности правильного ответа, если ра-

нее в каком-то контексте предъявлялось слово «преступление». (В

случае данного вопроса базовая референтная вероятность правильного

ответа составляет для студентов североамериканских университетов

примерно 60%.) При изучении семантических, или концептуальных, связей интерес представляют также прайминг-эффекты, выражающиеся

в активации целых семантических областей соответствующего понятия.

Так, показ слова «врач» может облегчать последующую работу со

363


словами «доктор» и «больной», ускоряя их узнавание или принятие ре-

шения об их принадлежности к множеству осмысленных слов в задаче

лексического решения (см. 4.3.2 и 7.2.2).

Возможные фундаментальные различия имплицитной памяти и

сознательного припоминания заставляют обратить внимание на то, на-

сколько избирательно различные методические процедуры позволяют

тестировать каждую из этих гипотетических подсистем памяти. С одной

стороны, в непрямых тестах часть испытуемых может иногда догады-

ваться о подлинных целях экспериментов, в результате чего результаты

оказываются не вполне чистыми — «контаминированными» влиянием

эксплицитной памяти. С другой стороны, в случае традиционных пря-

мых тестов, таких как эксплицитные задачи воспроизведения и узнава-

ния, получаемые результаты могут искажаться неосознаваемым — авто-

матическим — влиянием имплицитных процессов. Для определения

степени этих различных влияний на результаты выполнения прямых

тестов запоминания канадский психолог Лэрри Джакоби предложил в

начале 1990-х годов методический прием, получивший название мето-

дики диссоциации процессов (например, Jacoby, 1998). Этот методический

прием позволяет операционализировать различия сознательных и бес-

сознательных (или автоматических) процессов, дополняя тем самым

два рассмотренных выше подхода — анализ времени реакции в задачах

поиска (см. 4.2.3 и 5.1.2) и методику «проигрыша—выигрыша» Позне-

ра и Снайдера (см. 4.3.2).

Разработанный Джакоби метод может применяться с самыми разны-

ми прямыми тестами (как вербальными, так и невербальными), хотя в

каждом случае его применение требует известной изобретательности.

При этом всегда должны сравниваться результаты применения двух ва-

риантов соответствующего теста, а именно варианты «включения» и «ис-

ключения». Значение этих понятий лучше проиллюстрировать на конк-

ретном примере. Рассмотрим в качестве такого примера ситуацию

использования теста воспроизведения с семантической подсказкой: сна-

чала испытуемому показывается для запоминания ряд слов, а на стадии

тестирования предъявляются для облегчения припоминания слова, се-

мантически с ними связанные. Вариант «включения» — это то, что все-

гда делали испытуемые в исследованиях памяти, стараясь как можно

лучше припомнить и воспроизвести целевое слово. Новым является

только вариант «исключения»: в этом случае испытуемый должен поста-

раться ответить на слово-подсказку любым семантически похожим сло-

вом, но только не тем, которое показывалось ему ранее.

Какая логика стоит за всем этим? Это можно пояснить еще одним примером, на

этот раз с количественными данными. Допустим, что эмпирически установленная

вероятность воспроизведения ранее показанного слова в варианте «включения» равна

0,8. В варианте «исключения» испытуемые также иногда воспроизводят ранее

показанные слова — происходит такое воспроизведение по ошибке, так как они

стараются 364


этого не делать. Пусть вероятность таких ошибочных воспроизведений

ранее предъявленных слов в нашем гипотетическом примере равна 0,2.

По мнению Джакоби, этих двух чисел достаточно, чтобы оценить количе-

ственный вклад процессов сознательного припоминания (С, от conscious) и имплицитной памяти (U, от unconscious) в решение данной задачи.

В самом деле, в варианте «включения» нужное слово может поступать

из обоих источников — как эксплицитной, так и имплицитной памяти, а значит, справедливо следующее уравнение:

0,8 = С+ U-CU.

Следует обратить внимание на необходимость вычитания произведе-

ния двух вероятностей С и U, поскольку в противном случае это произве-

дение было бы подсчитано дважды — ведь это вероятность влияния бес-

сознательных имплицитных тенденций в том случае, когда целевое слово

и без того уже воспроизводится благодаря эксплицитному, сознательному

припоминанию. В варианте «исключения» ситуация совсем проста: 0 , 2 = U(1 - С ) .

Очевидно, речь идет о совместной вероятности имплицитного влия-

ния U и отсутствия влияния сознательного припоминания (1 — С), так

как любое присутствие сознательного припоминания С должно было бы

воспрепятствовать такому ответу. Решая эту простую систему двух урав-

нений с двумя неизвестными, можно получить оценки влияния созна-

тельного припоминания и имплицитной памяти в данной задаче. Они

равны соответственно 0,6 и 0,5.

Эти простые соображения послужили основой для значительного чис-

ла остроумных работ, направленных на выяснение роли «имплицитного

познания» — бессознательных компонентов в процессах восприятия, за-

поминания и понимания (см. 4.3.3). Данные некоторых реальных иссле-

дований Джакоби и его последователей, демонстрирующие двойную

диссоциацию вкладов сознательно контролируемых и автоматических

процессов в самых различных условиях решения задачи воспроизведе-

ния, а именно в зависимости от внимания к материалу, параметров его

предъявления и возраста испытуемых, приведены в табл. 5.3.

Как можно видеть из этой таблицы, данный подход позволяет полу-

чать чрезвычайно интересные и, судя по всему, систематические резуль-

таты. Вместе с тем, лежащие в основе методики диссоциации процессов

допущения, а равно интерпретация результатов вызывают в последние

годы бурные споры. Сам Джакоби считает, что показатель U представ-

ляет собой оценку обобщенного параметра знакомости, ведущую в зада-

чах на узнавание к ответам «знаю», тогда как показатель С связан с оцен-

кой вклада более рефлексивного ответа «вспоминаю» (см. 5.1.1). Если

обратиться к табл. 5.3, то складывается впечатление, что данная проце-

дура действительно выделяет в категории автоматические процессы не-

что, очень похожее на имплицитную память — так, как она обычно опи-

сывается в исследованиях, опирающихся на применение непрямых

тестов. Например, из других исследований (см. 5.4.3) известно, что эф-

фективность имплицитной памяти у молодых и у (здоровых) пожилых

людей примерно одинакова, тогда как произвольная память последних

заметно ослаблена.

365


Таблица 5.3. Оценки величины вкладов сознательных и автоматических процессов в за-

висимости от условий кодирования и ответа, а также возраста испытуемых (по: Kelley & Jacoby, 2000)

Критическая переменная для

Сознательное

Автоматизмы

диссоциации процессов

припоминание, С

памяти, U

Внимание полное

0,25

0,47

отвлеченное

0,04

0,46

Время предъявления 10

0,44

0,59

сек 1 сек

0,22

0,58

Возраст / 1 предъявление

0,38

0,45

молодые старые

0,20

0,44

Возраст / 3 предъявления

0,67

0,57

молодые старые

0,49

0,58

Результаты двух десятилетий интенсивных исследований импли-

цитной памяти говорят об отличии ее механизмов от процессов, лежа-

щих в основе эксплицитного запоминания. Следует отметить, однако, что иногда использование различных непрямых тестов памяти, таких

как перцептивный тест дополнения фрагментов слова и концептуаль-

ный (семантический) тест знания общих фактов, также приводит к су-

щественно различающимся результатам, что позволяет сделать предва-

рительный вывод о множественности механизмов самой имплицитной

памяти. Если, таким образом, существует несколько различных форм не

только эксплицитной, но и имплицитной памяти, то естественно воз-

никает вопрос о том, как все эти разновидности памяти могут быть свя-

заны между собой. Данные соответствующих экспериментов и их воз-

можная интерпретация будут рассмотрены нами в одном из следующих

разделов этой главы (см. 5.3.3), после анализа основных подходов к опи-

санию процессов непосредственного запоминания.

366


5.2 Теории непосредственного запоминания

5.2.1 Трехкомпонентные модели

Представление о трех блоках памяти долгое время выполняло функции

основной теоретической схемы когнитивной психологии, которая позво-

ляла упорядочивать поток эмпирических данных, обрабатываемых и от-

части создаваемых находящимися на линии психологического экспери-

мента вычислительными машинами. Не затрагивая вопроса об истории

различения первичной и вторичной памяти, следы которой теряются в

19-м веке, можно сказать, что в 1960-е годы практически все основные

работы в этой области вели к выделению трех компонентов памяти чело-

века. Очертания этих блоков можно найти уже у Д. Бродбента, затем Дж.

Сперлинг обосновал существование «очень короткой» зрительной памя-

ти, Н. Во и Д. Норман разработали первую математическую модель, а

Улрик Найссер продемонстрировал в «Когнитивной психологии», каким

образом огромное число разнообразных психологических феноменов

можно привести в соответствие с этой жесткой структурной схемой.

В истории когнитивных исследований непосредственного запоми-

нания выдающуюся роль сыграла трехкомпонентная модель памяти, предложенная в 1968 году американскими психологами Ричардом Ат-

кинсоном и Ричардом Шиффрином (см. Аткинсон, 1980). Она была не-

значительно модифицирована тремя годами позже и показана в этой

модификации на рис. 5.3. Очень похожие модели были разработаны за-

тем и другими, в том числе российскими авторами.


Рис. 5.3. Модель памяти Р. Аткинсона и Р. Шиффрина (Аткинсон, 1980).


367


Согласно этой модели, информация из внешней среды попадает

сначала в модатьно-специфические сенсорные регистры (гипа обсуждав-

шихся выше иконической и эхоической памяти — см. 3.2.1 и 3.2.2), где

хранится около секунды в форме очень полного описания, своего рода

отпечатка физической стимуляции. Затем информация либо стирается

(«угасает»), либо переводится в кратковременное хранилище, где остает-

ся на 10—20 секунд в форме амодатьного вербально-акустического кода.

Управляя циркуляцией информации между блоками, можно удлинять

этот срок. Типичными для блока кратковременной памяти являются

именно процессы управления — проговаривание. перекодирование, при-

нятие решения, выбор стратегии запоминания и т.д. Проговаривание

выполняет функцию «вербальной петли» (verbal loop), позволяющей не

только сохранять информацию в кратковременном хранилище, но и пе-

реводить ее в долговременную памя!ь. Чем дольше сохраняется материал

в кратковременной памяти, тем прочнее формирующийся долговремен-

ный след. Сама долговременная память оказывается в этой модели пер-

манентной — ее следы не подлежат распаду и сохраняются, в форме се-

мантического кода, в течение месяцев и лег. Характеристики трех блоков

памяти, как они понимались в 1970-е годы, представлены в табл. 5.4.

Исключительная популярность этой модели объясняется тем, что

с ее помощью удалось единообразно объяснить — гомогенизировать —

множество феноменов памяти, внимания и восприятия. При этом сама

модель прямо воспроизводила архитектуру компьютера: три вида памя-

ти соответствуют входным интерфейсам, активному процессору и пас-

сивной памяти, а процессы управления — программным алгоритмам, определяющим движение и характер преобразований информации от

поступления на вход системы до выдачи ответа. В работах 1960—70-х

годов приводились десятки аргументов в пользу разделения кратковре-

менной и долговременной памяти. При этом упоминались и клиничес-

кие данные об особенностях запоминания информации пациентами с

амнестическим синдромом"1. Подавляющее большинство аргументов

было связано с анализом ошибок полного воспроизведения и зависимо-

сти от позиции элемента в ряду, то есть с классическим эффектом края, первоначально обнаруженным Эббингаузом (см. 1.2.3).

Действительно, в эти годы было установлено, что успешность вос-

произведения первых и последних элементов последовательно предъяв-

ляемого для воспроизведения ряда букв, цифр или слов зависит от ряда

различных факторов, что привело к разделению эффекта края на, соот-

111 Чаще всего в лих работах упоминался Корсаковскии синдром — нарушение памяти, чаще

всего возникающее под влиянием длительной алкогольной интоксикации. Для этого варианта

ачнестическот синдрома, описанного С.С. Корсаковым, характерны чрезвычайно плохое

долговременное удержание новой информации, конфабулянии (псевло-воспоминания), а также

общие затруднения в припоминании материала, выученного за-368 долго до начала

заболевания (признак ретроградной амнезии — см 5.4.1 ).


Таблица 5.4. Характеристики блоков сохранения информации в трехкомпонентных мо-

делях памя1и

Параметры и

Сенсорные

Кратковременная

Долговременная

виды памяти

регистры

память

память

Ввод

механизмы

внимание

проговаривание

информации

предвнимания

Репрезентация след сенсорного акустическая и/или

в основном

информации

воздействия

артикуляционная,

семантическая

возможно, зрительная

и семантическая

Объем

большой

маленький, в

предел

хранящейся

пределах

неизвестен

информации

«магического числа»

Забывание

угасание

вытеснение, возмож- возможно,

информации

но, интерференция

отсутствует

Время

порядка 300 мс

порядка 30 с

от минут до

сохранения

десятилетий

Извлечение

считывание

поиск

возможно,

информации

поиск

Стру к гура

неассоциативная неассоциативная

ассоциативная

памяти

ветственно, эффект первичности и эффект недавности. Например, включение в запоминаемый список слов-синонимов (условие семанти-

ческой интерференции) приводит к избирательному снижению эффек-

та первичности, тогда как в случае списка, состоящего преимуществен-

но из гомофонов, то есть таких похожих по звучанию, но различных по

значению слов, как «магнолия» и «Монголия» (условие артикуляцион-

но-фонологической интерференции), уменьшается также и эффект не-

давности. Аналогичная разнонаправленность влияний на эффекты пер-

вичности и недавности была обнаружена для ряда других факторов —

скорости предъявления материала, распределения повторений, отсроч-

ки воспроизведения в условиях решения интерферирующей задачи и

т.д. (см., например, Андерсон, 2002).

В рамках модели Аткинеона и Шиффрина эти факты получают про-

стое объяснение, согласно которому эффект недавности обусловлен из-

влечением информации из вербально-фонологической кратковременной

памяти, а эффект первичности — из семантической долговременной.

В пользу гипотезы о фонематической основе кратковременного сохране-

ния информации говорило также то, что даже в случае зрительного

369


предъявления буквенного материала ошибки при его непосредственном

воспроизведении часто имеют характер акустического, а не зрительного

смешения. Таким образом, с помощью одной модели объясняются дан-

ные о форме репрезентации (перцептивная, вербально-акустическая, се-

мантическая), о продолжительности различных видов памяти и об объе-

ме хранящейся в них информации.

Аткинсон и Шиффрин разработали также математическую модель, описывающую функционирование системы с тремя блоками памяти.

Параметрами модели были величина буфера повторения, веройтность

ввода нового элемента в буфер, темп увеличения прочности и распада

долговременного следа. Примером использования этой модели может

служить один из экспериментов на парные ассоциации, в котором дву-

значные числа из фиксированного набора ассоциировались с буквами.

Испытуемые должны были по мере предъявления все новых символов

называть букву, которая в последний раз ассоциировалась с данным чис-

лом, и запоминать новые ассоциации к этому же числу. Независимыми

переменными были задержка между заучиванием ассоциации и ее тес-

тированием, а также объем набора чисел. В этих достаточно жестких ус-

ловиях данные лучше всего описывались следующими значениями пара-

метров — величина буфера повторения г=2, вероятность ввода нового

элемента в буфер а=0,32, скорость увеличения прочности 9=0,40, ско-

рость распада следа Т=0,93. В одной из модификаций эксперимента ус-

ловия были упрощены: после тестирования испытуемые должны были

запоминать ту же самую ассоциацию. Это привело к сдвигу значений

параметров: г=Ъ, α=0,65, θ=1,24, 7=0,82. Очевидно, долговременное со-

хранение стало здесь существенным подспорьем в решении задачи, по-

этому испытуемые без прежней робости вводили новые элементы в бу-

фер повторения. В общей сложности только первая статья этих авторов

насчитывала 12 таких экспериментов. Во всех этих экспериментах уда-

лось добиться довольно хорошей аппроксимации результатов.

Наконец, была предпринята попытка распространить трехкомпонент-ную модель на

объяснение хронометрических данных экспериментов по опознанию. Р. Агкинсон и

Дж. Джуола предположили, что каждый тестовый стимул ассоциирован с некоторым

значением «знакомости», которое определяется частотой и недавностью предыдущих

предъявлений. Отрицательные тестовые стимулы в задаче стернбергского типа характе-

ризуются распределением, имеющим меньшее среднее значение знакомости, чем

распределение положительных стимулов. Как видно из рис. 5.4А, определяющим для

выбора той или иной стратегии узнавания является сопоставление знакомости с двумя

критериями, устанавливаемыми испытуемыми. Если знакомость тестового стимула

достаточно высока или низка по сравнению с положением высокого и низкого

критерия, то это ведет к быстрым положительным или, соответственно, отрицательным

ответам. Если знакомость занимает промежуточное положение, то испытуемый

вынужден прибегать к более или менее развернутому поиску в памяти. Этот поиск

разворачивается как в кратковременной, так и в долговременной памяти. 370


Τ"

3

6

9

3

6

9

3

6

9

Объем положительного множества

Рис. 5.4. Динамика зрительного опознания в зависимости от знакомости материала: А. Выбор стратегии опознания на основе величины знакомости (по: Аткинсон, 1980); Б. Изменение зависимости скорости ответов от объема положительного множества по

ходу многодневного эксперимента (по: Величковский, 19826).

Вероятностная комбинация стратегий прямого доступа и разверну-

того поиска среди содержаний памяти позволяет объяснить ряд эффек-

тов, известных из исследований поиска в памяти (см. 5.1.2). В ряде

случаев, например в наших экспериментах, где использовались не про-

стые буквенно-цифровые стимулы или слова, а сложные видовые слай-

ды (Зинченко, Величковский, Вучетич, 1980), были в общих чертах по -

лучены традиционные зависимости, но наклон прямых был настолько

мал (2—5 мс/слайд), что ни о какой строго последовательной обработке

371


не могло быть и речи — она должна была бы осуществляться со скорос-

тью 200—500 изображений в секунду. Далее, данная модель объясняет

наблюдаемую в ряде случаев разную динамику наклонов функций поло-

жительных и отрицательных ответов по мере проведения экспериментов

на узнавание. Ее иллюстрируют показанные на рис. 5.4Б данные наших

исследований — с течением времени наклон функций положительных

ответов уменьшается, а отрицательных — растет.

Эти данные можно объяснить общим монотонным ростом знакомо-

сти, в силу которого распределение знакомости положительных в не-

которой пробе стимулов сдвигается в зону быстрых положительных от-

ветов, а распределение отрицательных постепенно выходит из зоны

быстрых отрицательных ответов и оказывается в зоне поиска (ср. рис.

5.4А). Важной особенностью показанных здесь результатов является то, что по условиям нашего эксперимента рост знакомости мог происходить

только в последовательные дни. Поскольку суточный интервал явно

превышает продолжительность хранения информации в кратковремен-

ной памяти, рост знакомости мог происходить лишь на базе долговре-

менных репрезентаций. Это могло бы означать, что кратковременная

память является не столько независимым «хранилищем», сколько фраг-

ментом более продолжительной формы памяти.

Попытки распространить трехкомпонентные модели на данные

хронометрических исследований процессов поиска в памяти совпали с

началом экспериментальной критики представлений о взаимодействии

кратковременной и долговременной памяти, характерных для началь-

ного периода развития когнитивной психологии. В конце 1970-х годов

стали выдвигаться многочисленные альтернативные предположения, например, что на самом деле существует лишь единственный след па-

мяти или что в зависимости от типа материала и характера задачи ме-

ханизмы запоминания могут быть совершенно различными.

Действительно, многие факты объясняет возникшая именно в этот

период теория единого следа Уайна Уикелгрина Рассматривая аргумен-

ты, используемые для обоснования разделения памяти на кратковре-

менную и долговременную, Уикелгрин пришел к выводу, что все они

недостаточно убедительны. По его мнению, в памяти существует

единственный след, прочность которого меняется под влиянием времени

и интерференции со стороны вновь приобретаемого материала. Во-пер-

вых, многие данные можно объяснить просто различиями в кодировании, которые вторично влияют на показатели забывания. Так, с увеличением

сходства между элементами запоминаемого материала интерференция и

скорость забывания, очевидно, будут возрастать (см. 5.4 1). При фоно-

логическом кодировании вербального материала такое сходство больше, чем при семантическом, так как в каждом языке существует лишь срав-

нительно ограниченный набор из 3—5 десятков фонем, но несколько де-

сятков тысяч различных понятий (см. 7.1.1). Поэтому фонологический

компонент единого следа будет распадаться быстрее, чем семантический.

Во-вторых, известно (из первого закона Иоста — см 1.2.3), что скорость

забывания уменьшается при увеличении интервала сохранения Если эк-


страполировать эту зависимость на первые секунды сохранения, то не-

обходимость в постулировании особого кратковременного следа отпада-

ет. Теоретическая функция сохранения выглядит следующим образом.

страполировать эту зависимость на первые секунды сохранения, то не-

обходимость в постулировании особого кратковременного следа отпада-

ет. Теоретическая функция сохранения выглядит следующим образом.

dm=a(l+ß) *(е »), где α, β, ψ, π > 0.

В этом уравнении dm — интервальная оценка прочности следа d', α — величина исходного уровня запоминания, β и ψ — параметры ско-

рости изменения прочности, е — основание натуральных логарифмов, a π — параметр, определяющий степень сходства материала Если пос-

ледний параметр близок к единице, то зависимость приобретает экс-

поненциальный характер, описывающий динамику кратковременно-

го запоминания. Если он близок к нулю, зависимость принимает вид

степенной функции, как в случае долговременной памяти.

Особую роль сыграла экспериментальная критика, показавшая, что

в рамках трехкомпонентных моделей сделана попытка сведения каче-

ственно различных явлений к одной структурной схеме. Под вопросом

постепенно оказалась и конвергенция методических процедур. Как мы

отмечали выше, доказательством разделения памяти на блоки кратко-

временного и долговременного хранения служит эффект края. Однако

американские психологи Генри Рёдигер и Роберт Краудер обнаружили

эффект края в таких условиях, при которых весь материал должен был бы

заведомо находиться в одном и том же блоке памяти, а именно в долго-

временной памяти. Когда они просили прохожих вспомнить всех пре-

зидентов США, то в позиционных кривых полного воспроизведения

наблюдался выраженный эффект края: более или менее стабильно при-

поминались лишь самые первые и самые последние президенты (с тремя

«отклонениями» в середине ряда: А. Линкольном, Ф.Д. Рузвельтом и

Дж.Ф. Кеннеди). Вполне возможно, что при семантической категориза-

ции любой относительно однородной последовательности мы просто

разделяем ее на две части, поэтому при необходимости воспроизведения

типичные представители — первые и последние элементы — воспроиз-

водятся наиболее успешно.

Предположение о смене форм репрезентации в каждом из блоков памяти

было поставлено под сомнение данными о семантическом кодировании при

кратковременном запоминании и фонематическом при долговременном.

Особенно неожиданными оказались свойства памяти на сенсорно-

перцептивный материал. Так, анализ узнавания тональных звуков показал, что

память на них является как бы продолжением восприятия — интерференция в

кратковременной памяти, как и воспринимаемое сходство звуков, объяснялись близостью в координатах музыкальной шкалы. В других

исследованиях было показано, что испытуемые могут успешно (порядка 90%

правильных ответов) узнавать отдельные звуки из прослушанного ими ранее

набора сотен звуков — плач ребенка, скрип двери, лай собаки и т.д. Примерно

то же самое было установлено по отношению к элементам набора

синтетических запахов, хотя для них было довольно сложно придумать

вербальные обозначения. Наконец, 373


сначала Р. Шепард, а затем Л. Стэндинг обнаружили исключительные

возможности зрительного запоминания и узнавания материала. В по-

следней из этих работ испытуемым однократно предъявлялось 11 000 (!) слайдов, и, тем не менее, успешность узнавания составила через четыре

недели после ознакомления около 75% правильных ответов (при вероят-

ности угадывания, равной 50%). Только предъявление материала про-

должалось здесь двое суток (Standing, 1973).

В эксперименте, проведенном нами совместно с К.-Д. Шмидтом

(Величковский, 1977), испытуемые должны были узнавать элементы на-

бора из 940 цветных слайдов с видами городов, настолько похожих се-

мантически, что вербальные описания не позволяли их различать. Не-

смотря на это, даже через пять недель после показа испытуемые могли

отличить старые и новые слайды. Узнавание зависело только от длитель-

ности первоначального показа, а не от общего времени между последо-

вательными слайдами — асинхронности включения, в течение которого

могло бы происходить вербальное и семантическое кодирование. Следо-

вательно, эта удивительная по возможностям форма долговременной па-

мяти связана с процессами, которые разворачиваются лишь до тех пор, пока есть наличный сенсорный материал. В другой работе испытуемым

предъявлялись 252 цветные фотографии, причем интервал предъявления

варьировался на пяти уровнях: от 110 до 1500 мс. Успешность узнавания

отдельных слайдов никак не коррелировала со временем, необходимым

для возникновения словесных ассоциаций (Potter, 1999). Было установ-

лено также, что при использовании сложного, предметно организован-

ного зрительного материала позиционные кривые воспроизведения не

обнаруживают обычного эффекта края, свидетельствующего об исполь-

зовании процессов проговаривания.

Так как отличительной чертой кратковременной памяти считалось

сохранение информации в форме фонологического и/или артикуляци-

онного кода, а долговременной — в форме семантического, среди выз-

ванных этими работами вопросов был вопрос о том, существуют ли эти

блоки вообще. Действительно, если хранилища памяти разделяются по

параметру продолжительности хранения информации, то минималь-

ным требованием является инвариантность данных о времени удержа-

ния относительно различных методик и экспериментальных условий.

Однако в результате многочисленных исследований так и не удалось

точно определить время пребывания информации в кратковременной

памяти: по разным подсчетам оно составляет от двух секунд до несколь-

ких часов.

Требование инвариантности приложимо и к вопросу об объеме хра-

нящейся информации. За полвека, прошедшие со времени публикации

Дж. Миллера (см. 2.1.3), предпринималось множество попыток уточнить

величину «магического числа». При этом только один автор — Герберт

Саймон (1918—2001) — подтвердил исходные результаты, все остальные

374


оценки оказались более низкими". Сравнение результатов нескольких

десятков экспериментов, направленных на оценку объема кратковре-

менной памяти, показывает, что мода распределения оценок (наиболее

часто встречающееся в распределении значение) лежит где-то около

трех единиц материала, то есть оказывается значительно ниже «маги-

ческого числа». Вместе с тем, эти единицы очень подвижны — в их ка-

честве могут выступить как отдельные фонемы, так и целые фразы, по-

этому, например, объем удерживаемых в кратковременной памяти слов

меняется в диапазоне от двух до 26.

Таким образом, хотя одни данные говорят о том, что в кратковре-

менной памяти хранятся продукты относительно поверхностного фоне-

матического описания материала, другие столь же убедительно свиде-

тельствуют об удержании информации в зрительной форме, а равно о

выполнении сложной семантической обработки. Как мы видели выше

(см. 3.2.1 и 3.2.2), к концу 1970-х годов критике стало подвергаться и

представление о периферических сенсорных регистрах. Постепенно ха-

рактеристики всех блоков трехкомпонентной модели были поставлены

под сомнение, так что сама эта модель стала частью истории психоло-

гии. На смену этому представлению пришли новые подходы, сосуще-

ствующие по сегодняшний день. Первый из них, к рассмотрению кото-

рого мы сейчас перейдем, отвергает концепцию блоков памяти и

рассматривает память как побочный продукт решения более широких за-

дач. Второй подход (см. 5.2.3) связан с развитием представлений о цент-

ральном компоненте трехблочных моделей — кратковременной памяти.

Наконец, третий подход (см. 5.3.2) направлен на расщепление прежде

единой долговременной памяти на отдельные подсистемы и уровни.

5.2.2 Теория уровней обработки

Общей чертой многих современных теорий познавательной активности

является ее описание в терминах стадий, этапов или уровней. Подобные

теории предполагают последовательный переход процесса переработки

информации с одного уровня на другой, причем это движение начина-

ется с анализа сенсорных признаков и кончается сложными семанти-

ческими преобразованиями (см., например, 4.1.1). Наиболее известным

вариантом теорий такого рода в психологии памяти является подход, разработанный канадско-шотландским психологом Фергюсом Крэйком

11 Отличие данных Саймона от результатов других авторов может объясняться инди

видуальными различиями — он проводил эти опыты на себе. В 1978 году Саймон первым

из психологов был удостоен Нобелевской премии (правда, формально за работы в облас

ти экономики). Хотя сведения об особенностях памяти Нобелевских лауреатов в литера

туре отсутствуют, положительная корреляция между объемом непосредственного запо

минания и интеллектом хорошо известна (см. 8.4.3).

375


совместно с его коллегой Робертом Локартом (Craik & Lockhart, 1972; Lockhart & Craik, 1990). В рамках этого подхода подчеркивается необ-

ходимость переориентации стратегии исследований от описания струк-

туры статичных блоков, или хранилищ, к описанию активных процес-

сов, причем процессов более широких, чем собственно мнестические

действия (то есть действия, сознательной целью которых является запо-

минание). Запоминание считается непроизвольным побочным продук-

том в общем случае немнестической познавательной активности, а его

прочность и длительность сохранения — функцией «глубины» этой ак-

тивности.

Согласно этому подходу, обработка материала может осуществлять-

ся на разных уровнях, связанных с выделением поверхностных (перцеп-

тивных) или глубоких (семантических) признаков. При этом внутри

каждого из уровней обработки можно выделить формы анализа, которые

в свою очередь также различаются по глубине и по обширности вовлека-

емых ассоциативных связей: «вертолет» можно определить как «то, на

чем летают», как «летательный аппарат тяжелее воздуха» или как «лета-

тельный аппарат тяжелее воздуха, идея которого впервые была высказа-

на великим Леонардо». Таким образом, глубина переработки, а следова-

тельно, и память представляют собой скорее континуум (или градиент), чем дискретную цепочку блоков. Уровень переработки определяется ин-

тенцией субъекта. Поскольку познавательная активность обычно на-

правлена «вглубь» — на выделение значения предметов и событий, это

способствует длительному сохранению воспринятой информации.

Наряду с обработкой, ведущей ко все более глубокому и поэтому

устойчивому когнитивному описанию, существует и другой способ со-

хранения материала — циркуляция информации на одном и том же уровне, или «удержание в поле внимания». Такая циркуляция обеспечивается работой

механизма внимания с ограниченной пропускной способностью. В этом

случае будут иметь место феномены первичной (кратковременной) памяти.

Выраженность и характер этих феноменов зависят от уровня кодирования, соответствующего интенциям субъекта, и модальности, в которых работает

внимание. Чем глубже уровень кодирования, тем больше объем удерживаемой

информации и тем более абстрактен ее характер. В отличие от

кратковременной памяти трех-компонентных моделей этот механизм не имеет

фиксированной локализации и может работать как с поверхностными, так и с

глубокими, семантическими репрезентациями. Находясь в состоянии

первичной памяти, информация сохраняется, но, как только внимание

отвлекается, она начинает теряться со скоростью, определяемой глубиной

проведенной обработки, точнее, наиболее глубоким ее уровнем. Внимание и

первичная память понимаются как некоторый единый функциональный

механизм, выполняющий по отношению к разноуровневым продуктам

когнитивной обработки подсобные, буферные функции. 376


Рис. 5.5. Экспериментальные данные, приводимые в пользу теории уровней

переработки: А. Эффект отрицательной недавности; Б. Зависимость

воспроизведения слов от сложности лингвистического контекста, подсказки и

типа ответа (Craik & Tulving, 1975).

Экспериментальные исследования, возникшие в рамках данного

подхода, были направлены прежде всего на демонстрацию связи запо-

минания с глубиной переработки, а не с продолжительностью пребы-

вания в первичной памяти («кратковременном хранилище»). Одним из

фактов, обнаруженных Ф. Крэйком, является эффект отрицательной

недавности. В обычном эксперименте на свободное воспроизведение

испытуемым последовательно предъявлялось 10 списков по 15 слов в

каждом. После каждого списка испытуемый воспроизводил его, причем

позиционные кривые полного воспроизведения неизменно обнаружива-

ли эффект края с выраженным эффектом недавности. Когда экспери-

мент был окончен, испытуемого неожиданно просили воспроизвести

как можно больше показанных ранее слов. Оказалось, что в этом слу-

чае слова, бывшие в отдельных списках последними, воспроизводятся

особенно плохо (рис. 5.5А). Данный эффект можно считать следстви -

ем поверхностной переработки последних элементов списков. С дру-

гой стороны, Аткинсон и Шиффрин могли бы объяснить этот эффект

недостаточным повторением последних элементов по сравнению с ма-

териалом, переведенным в долговременное хранилище.

Для сравнения объяснительных возможностей двух подходов необхо-

димы были более убедительные факты. Таких фактов сейчас получено

немало. Например, было установлено, что число повторений слова кор-

релирует с вероятностью его воспроизведения лишь в первых пробах. В

.случае категоризованного вербального материала более существенным

фактором оказалось то, организовано ли повторение в соответствии с

группами понятий, присутствующих в списках. Иными словами, важна

прежде всего организация повторений, а не их число.

377


В ходе своих экспериментов Крэйк показал, что испытуемые, инст-

руктированные обязательно правильно воспроизводить четыре послед-

них элемента списка, проговаривают главным образом эти элементы, но при внезапном тестировании после окончания эксперимента в целом

(он включал предъявление нескольких таких списков) воспроизводят их

не лучше, чем остальные. Все эти данные свидетельствуют о том, что по-

вторение не выполняет само по себе отводимой ему в трехкомпонентных

моделях функции автоматического перевода информации в долговре-

менную память. Крэйк различает при этом разные формы повторения, между которыми может выбирать испытуемый. «Повторение,» имеет

поверхностный характер и направлено на сохранение возможно более

полной «реплики» информации в состоянии первичной памяти. Его

влияние на запоминание оказывается относительно незначительным.

«Повторение2», напротив, артикулирует семантические особенности ма-

териала и ведет к более глубокому и, следовательно, продолжительному

кодированию (см. 5.4.3).

Основные эксперименты представителей теории уровней перера-

ботки используют варьирование ориентировочной задачи и несколько

напоминают исследования непроизвольного запоминания, проводившиеся

в Советском Союзе П.И. Зинченко (1903—1969) и A.A. Смирновым

(1894—1980). Эти исследования продемонстрировали зависимость ус -

пешности запоминания от характера работы с соответствующим мате-

риалом в контексте некоторой, в общем случае немнестической (то есть

не связанной с запоминанием как с сознательной целью) активности.

Чем более сложной и осмысленной была обработка, тем лучше запоми-

нался материал. Кроме того, все то, что нарушало привычную последо-

вательность событий и на что было направлено наше внимание, — или, другими словами, все связанное с целями действий — при последующем

внезапном тестировании припоминалось лучше, чем информация о

множестве сопутствующих обстоятельств (см. 6.3.3).

Примером экспериментов «Торонтской школы» может служить ра-

бота Крэйка и Тулвинга (Craik & Tulving, 1975), за которой последовали

сотни подобных исследований12. Типичный эксперимент состоял в

предъявлении 60 слов. Перед показом каждого слова испытуемому зада-

вался ориентирующий вопрос, который мог относиться к зрительным

характеристикам слова (например, «Написано ли это слово заглавными

буквами?»), его фонематическому рисунку («Рифмуется ли это слово со

словом "скамейка"?») или особенностям значения («Относится ли это

слово к названиям растений?»). Ожидалось, что эти вопросы вызовут

различную по глубине обработку и, соответственно, наихудшее запоми-

12 Проведенный в начале 2002 года анализ показал, что статья Крэйка и Локарта( 1972) занимает

второе место по частоте цитирования в истории экспериментальной психологии, уступая лишь

классической работе Джорджа Миллера (1956 — см Миллер, 1964). Наиболее часто

цитируемым психологом за последние 25 лет оказался коллега Крэйка по 378 университету

Торонто Эндел Тулвинг


нание в первом случае и лучшее — в последнем. Такие результаты и

были получены в целом ряде условий: при узнавании и воспроизведе-

нии, а равно при произвольном и непроизвольном запоминании. Было

показано, что лучшее запоминание не объясняется просто более про-

должительной работой с семантическим вопросом — вопрос: «Имеет ли

структура слова вид "согласная-гласная-согласная"?» также приводил к

плохому запоминанию. Нельзя объяснить полученные результаты и от-

сутствием подлинного восприятия слова при поверхностной переработ-

ке, поскольку результаты повторились, когда испытуемый записывал

каждое слово либо получал ориентирующий вопрос уже после показа.

Одним из неожиданных аспектов полученных данных оказалось

относительно слабое сохранение слов, ассоциированных с отрицатель-

ными ответами, то есть слов, которые не подходили к ориентировочно-

му вопросу, например, не попадали в определенную семантическую ка-

тегорию. Причем этот дополнительный эффект наблюдался только в

случае глубоких уровней обработки (см. табл. 5.5). Для его объяснения

Крэйк и Тулвинг предположили, что сохранение улучшается при боль-

шей ассоциативной «детализации» (elaboration) следа, то есть при уве-

личении числа и разнообразия связей, выявляемых в материале при его

развертывании «в ширину» — на одном и том же уровне обработки. Та-

кая «детализация» облегчается, если запоминаемый материал и кон-

текст, в условиях которого он кодируется, могут быть интегрированы в

некоторую целостную единицу. Это и имеет место в положительных

пробах, где задаваемые ориентировочные вопросы и целевые слова ес-

тественно дополняют друг друга, особенно в случае глубоких уровней

обработки.

Таблица 5.5. Вероятность правильного узнавания слов при различных условиях кодиро-

вания (по. Craik & Tulving, 1975)

Тип ответа

Тип вопроса: фигуративный фонетический

семантический

положительный

0,23

0,53

0,81

отрицательный

0,25

0,33

0,61

«Детализация» следа была подвергнута экспериментальному конт-

ролю с помощью использования вместо обычных ориентировочных

вопросов предложений различной степени сложности с одним пропущен-

ным словом. Испытуемый должен был определить, подходит ли предъяв-

лявшееся ему слово на место пропущенного. Как видно из рис. 5.5Б, веро-

ятность последующего воспроизведения слов возрастала при увеличении

сложности предложений, причем этот рост был выражен более сильно в

379


том случае, когда слова могли быть включены в контекст предложения

(положительные ответы). Если слово и предложение не могут образовать

целостной единицы (отрицательные ответы), степень воспроизведения

оставалась невысокой. Результаты становятся еще более рельефными, если на стадии первоначального кодирования предъявлять слова в кон-

тексте осмысленных предложений, а при воспроизведении предъяв-

лять испытуемому исходное предложение в качестве подсказки. Таким

образом, подсказка более эффективна, когда она присутствует при пер-

воначальном кодировании, образуя с запоминаемым материалом еди-

ное целое. Можно сделать и обратное утверждение: если подсказка

эффективна, она должна быть каким-то образом представлена в следе

хранящегося в памяти события.

Последняя формулировка совпадает с выдвинутым ранее Энделом

Тулвингом принципом специфического кодирования (известным также

как принцип адекватной переносу обработки). Этот принцип подчерки-

вает значение возможно более полного пересечения процессов, задей-

ствованных на стадии извлечения из памяти, с операциями, использо-

вавшимися для кодирования информации на стадии ознакомления с

материалом. Учет этого принципа давал возможность дополнить тео-

рию уровней обработки, связанную преимущественно с процессами

первоначального кодирования, представлениями о процессах, развора-

чивающихся во время извлечения информации из памяти. В последних

вариантах теории уровней переработки предполагается, что «припоми-

нание» происходит при совпадении или достаточном сходстве репре-

зентаций, полученных во время кодирования и при тестировании.

При всей кажущейся очевидности принцип специфического кодирования означает

отход от традиции вербального научения, так как он подчеркивает значение контекста

запоминания и воспроизведения, а не прочности следа. Например, хотя слова «холод»

и «тепло» образуют значительно более прочную ассоциативную связь, чем слова

«песок» и «тепло», если в задаче парных ассоциаций первоначально предъявлялась вто-

рая пара, то на стадии тестирования для восстановления слова «тепло» более

эффективной подсказкой оказывается «песок», а не «холод». Если степень

пересечения (сходства) гипотетических операций при первоначальном кодировании и

при тестировании высока, то и результаты в конкретном тесте запоминания будут

более высокими. Вместе с тем, специфическое кодирование не является полноценным

объяснительным принципом. Будучи сформулированным в очень общей форме, он

оставляет открытым вопрос о влиянии способа работы с материалом при пер-

воначальном ознакомлении на последующее припоминание. Этот вопрос подробно

обсуждается нами в следующем разделе данной главы в связи с анализом возможного

соответствия между «уровнями обработки» Крэйка и Локарта и уровневыми

механизмами познавательных процессов в целом (см. 5.3.3). В частности, данные

экспериментов с систематическим сравнением роли сходства кодирования и

извлечения инфор-380


мации из памяти на разных уровнях обработки позволяют значительно

уточнить уровневое объяснение (Velichkovsky, 2002).

В обширных прикладных исследованиях («память и старость», «па-

мять и алкоголизм» и т.д.) Крэйк и его коллеги отмечают также, что глу-

бина и ширина переработки зависят не только от задачи, но и от функ-

ционального состояния человека, которое может меняться под влиянием

ожидания, эмоционального контекста, возраста, утомления, фармаколо-

гического фона и т.д. Взаимодействуя, эти факторы придают репрезента-

циям событий определенную уникальность13. В этой связи можно гово-

рить о важности «единственности» следа. Воспроизведение оказывается

успешным в той мере, в какой доступная при тестировании информация

может быть однозначно соотнесена с кодированными перцептивно-се-

мантическими репрезентациями. Когда один и тот же ориентирующий

вопрос задается по отношению ко все большему числу слов в списке, ус-

пешность воспроизведения снижается при той же глубине обработки, а

сам вопрос оказывается менее эффективной подсказкой. Таким образом, существенным оказывается целый ряд переменных: «глубина», «шири-

на» («детализация»), «специфичность» и «единственность» кодирования

(Craik, 2002).

Все это свидетельствует о достаточной гибкости теории уровней пе-

реработки, позволяющей ей ассимилировать данные, получаемые в рам-

ках весьма разных линий исследований. Но и эта теория наталкивается

на определенные трудности. Роль «троянского коня» сыграл принцип

специфического кодирования. После его включения в теорию уровней

переработки был проведен более полный анализ роли специфического

кодирования. Эти работы неожиданно показали, что если при тестирова-

нии испытуемому дается в качестве подсказки рифмующееся слово, то

лучше могут воспроизводиться слова, которые первоначально восприни-

мались в условиях фонематической, а не семантической ориентирующей

задачи. Более того, даже совсем поверхностная переработка, связанная, например, с особенностями шрифта напечатанного текста или тембра

голоса, может приводить к возникновению устойчивых мнестических

эффектов, если только для их выявления используется адекватная про-

цедура тестирования. Под вопросом оказался главный тезис — более глу-

бокая переработка ведет к лучшему запоминанию.

Были выявлены и другие ограничения действенности условий ко-

дирования. Так, например, оказалось, что эффекты уровня обработки

преимущественно связаны с эксплицитными (прямыми) тестами памя-

ти, причем и в этой категории наиболее устойчивые результаты были

" Так можно подойти к объяснению феномена воспроизведения, зависящего от со

стояния, а также отмечавшейся В. Вундтом, Φ Бартлеттом и отечественным психологом

П.П. Блонским роли восстановления общего эмоционального отношения в припомина

нии деталей прошедших событий (см. 5.1.1)

381


получены с вербальным материалом. При использовании имплицитных

тестов памяти, подобных перцептивному тесту дополнения слова (см.

5.1.3), манипуляция уровней обработки не меняет величину прайминг-

эффектов. Иными словами, то, что мы делаем с материалом, суще-

ственно меняет показатели эксплицитного запоминания, но никак не

сказывается на эффектах имплицитной перцептивной памяти (хотя вли^-

яние уровня обработки при кодировании, похоже, восстанавливается

при использовании тестов на имплицитную семантическую память —

см. 5.3.3).

Наконец, критике были подвергнуты и логические основания тео-

рии уровней обработки. По мнению Алана Бэддели, авторы данной

концепции попали в порочный круг: они сначала постулировали зави-

симость успешности запоминания от «глубины» переработки, а затем

приняли данные об изменении успешности запоминания, полученные

в различных условиях, за доказательство этого предположения и эмпи-

рический критерий «глубины». Основной вопрос, следовательно, со-

стоит в том, можно ли найти независимые от памяти критерии, позво-

ляющие определять «глубину», или «уровень», тех или иных процедур

кодирования материала. Похоже, что такие критерии были найдены в

последние годы. Ими оказались параметры распределения мозговой

активности при решении разнообразных когнитивных задач. Мы под-

робно остановимся на этих исследованиях в следующем разделе этой

главы (см. 5.3.3), а сейчас рассмотрим другой, исключительно влия-

тельный подход, который продолжает более традиционную линию ана-

лиза, намеченную уже в трехкомпонентных моделях памяти.

5.2.3 Эволюция модели рабочей памяти

В отличие от Крэйка и Локарта, которые разработали подход, довольно

радикально отличающийся от возникших в рамках компьютерной мета-

форы представлений, другие авторы попытались уточнить характерис-

тики центрального блока трехкомпонентных моделей — кратковремен-

ной памяти. Алан Бэддели и его ученик Джон Хич (Baddeley & Hitch, 1974) выдвинули гипотезу, согласно которой кратковременная, или, в их

терминологии, рабочая память неоднородна и сама состоит как мини-

мум из трех блоков. Первый и высший из них — это центральный испол-

нитель (centralexecutive)™, контролирующий распределение внимания и

способный осуществлять сложные преобразования информации. Ему

14 В английском языке термин «исполнитель» в общем случае имплицирует более высокий и более

автономный социальный статус, чем в русском языке, где помимо собственно «исполнителя»

обычно еще подразумевается существование других, иерархически надстроенных инстанций, принимающих решения и дающих указания о том, что сле-382 дует исполнять.


подчинены две служебные (slave, то есть буквально «рабские») системы:

■

артикуляционная петля, которая выполняет буферные функции, сохра-

няя в течение пары секунд ограниченный объем продуктов фонемати-

>

ческого анализа, и зрительно-пространственный блокнот (в действи-

I

тельности, скорее «этюдник» — sketch-pad). Последний представляет

1

собой зрительный аналог артикуляционной петли и позволяет удержи-

вать в течение нескольких секунд информацию о двух-трех (или, быть

может, всего лишь одном — Phillips & Christie, 1977) объектах, ι

Теория рабочей памяти исключительно популярна сегодня в психо-

логии и за ее пределами, поскольку процессы оперативного сохранения

и преобразования информации, во-первых, играют критически важную

роль во многих повседневных задачах и, во-вторых, обнаруживают вы-

сокую корреляцию с показателями интеллекта (см., например, Lepine, Barrouillet & Camos, 2005). Кроме того, Алан Бэддели и его коллеги на

протяжении более двух десятилетий постоянно уточняли представления

о рабочей памяти, включая в ее состав все новые компоненты. Подоб-

ным образом они часто реагировали на данные, противоречащие перво-

начальной версии теории.

В этой двухуровневой модели настоящей наследницей кратковре-

менной памяти является артикуляционная петля. Она и оказалась в

центре внимания многих исследований. Базовым эффектом, объясня-

ющим необходимость введения артикуляционной петли в состав моде-

ли, является эффект длины слова: непосредственное воспроизведение

ряда слов оказывается лучше для коротких, чем для длинных слов. Бо -

лее того, объем непосредственного воспроизведения испытуемых уда -

ется довольно точно предсказать, оценивая число слов, которые они

могут произнести за две секунды. Связь объема непосредственной па-

мяти с временем произнесения можно объяснить существованием пет-

ли повторения, в чем-то подобной склеенному концами отрезку магни-

тофонной ленты фиксированной длины.

Усложнение картины принесли проведенные в 1980-е годы экспе-

рименты с подавлением артикуляции, например, с помощью конкури-

рующей задачи называния чисел. Подавление артикуляции устраняло

такие проявления вербальной кратковременной памяти, как эффект

длины слова и эффект недавности, но происходило это лишь при зри-

тельном, а не при акустическом предъявлении словесного материала.

Поэтому было предположено, что воспринимаемая на слух информация

может автоматически кодироваться и удерживаться независимо от про-

цессов артикуляции в некотором пассивном фонологическом хранилище, специфически связанном с восприятием устной речи. Как показывают

данные мозгового картирования, этот подблок вербальной части рабо-

чей памяти локализован в нижних теменных отделах левого полушария, в непосредственной близости к задней части верхней височной борозды, или речевой зоны Вернике (см. 7.1.1). Процессы артикуляции, напротив, 383


сопровождаются активацией структур, расположенных в передних, фронтальных отделах левого полушария, широко известных как другая

речевая область — зона Брока (см. 7.3.3).

Неожиданные результаты принесли эксперименты с пациентами, у

которых были селективно нарушены процессы артикуляции. Ни задачи

на кратковременную память, ни основные тесты понимание речи при

этом не были сколько-нибудь серьезно нарушены. В результате возник-

ла дискуссия о том, зачем вообще нужна артикуляционная петля. По

мнению Бэддели (Baddeley, 1990), она необходима, например, при изу-

чении нового языка, когда нужно удерживать пока еще бессмысленные

фонетические структуры. Действительно, заучивание парных ассоциа-

ций слов родного языка и бессмысленных для этих пациентов речевых

звуков (на самом деле это были слова незнакомого им языка) оказалось

полностью невозможным. Так как, согласно исследованиям развития

памяти (см. 5.4.3), устойчивое использование артикуляции для лучшего

запоминания наблюдается у детей лишь начиная примерно с 5 лет, на

более ранних этапах развития, при усвоении лексикона родного языка, более важным, по-видимому, является пассивное фонологическое хра-

нилище. Мы еще вернемся к спорному вопросу о роли внутренней речи

в процессах оперативной обработки информации в конце данного под-

раздела.

Не избежал расщепления и второй служебный блок рабочей памя-

ти — зрительно-пространственный «блокнот». Его введение в модель

было обусловлено фактами запоминания информации в зрительной, или наглядно-образной, форме, например, при визуализации предмет-

ных референтов слов. Вопрос состоял в том, какие компоненты — про-

странственные или чисто зрительные — играют при этом решающую

роль. Бэддели и его сотрудники провели исследование, в котором изу-

чалась успешность мысленного движения по краям визуализируемой

буквы (тест интерференции Брукса — см. 4.2.2). Одно условие было

зрительным, но непространственным — испытуемый должен был па-

раллельно с регистрацией поворотов «мысленного взора» отмечать из-

менения яркости светящейся панели. Второе условие было незритель-

ным, но пространственным. Испытуемый, сидевший с завязанными

глазами в темном помещении, пытался освещать качающийся маятник

с помощью фонарика. При попадании луча света на прикрепленный к

маятнику фотоэлемент менялась высота звукового тона. Оказалось, что

первое условие (зрительная интерференция) не влияет на движение в

плане зрительного образа, тогда как пространственное отслеживание на

слух его полностью нарушает. Так же негативно пространственная за-

дача влияла и на успешность использования мнемотехнического «мето-

да мест» (см. 5.1.1).

Разделение пространственных (пространственно-действенных) и

зрительных (форма и цвет) компонентов этой подсистемы рабочей па-

384 мяти, таким образом, не вызывает сомнений. Оно подтверждается и


нейрофизиологическими данными, например, результатами трехмер-

ного мозгового картирования. Пространственная обработка включает

активации задних теменных отделов коры, а также активацию субкор -

тикальных (базальные ганглии) и фронтальных (дорзо-латеральная

префронтальная кора правого полушария) структур. Последняя интер-

претируется как проявление произвольного внимания к местоположе-

нию объектов. Собственно зрительные компоненты рабочей памяти ак-

тивируют затылочные и нижневисочные доли коры. Эта диссоциация

соответствует известному разделению систем локализации (дорзальная

система) и идентификации (вентральная система), подробно обсуждав -

шемуся нами ранее (см. 3.4.2), или уровням С и D, как эти системы

были обозначены в теории построения движений Бернштейна (см. 1.4.3

и 8.4.3).

Центральный исполнитель — главный и наиболее спорный компо-

нент рабочей памяти. По ироническому замечанию специалиста по

эволюции поведения Марлина Дональда (Donald, 1991), центральный

исполнитель подобен Будде (или, может быть, гомункулусу?), «восседа-

ющему на вершине процессов оперативного запоминания и оживляю-

щемуся лишь тогда, когда на его рабочий стол попадают вопросы, с ко-

торыми не смогли справиться когнитивные психологи». Первоначально

этот блок понимался несколько диффузно, как резервуар центрального

пула ресурсов и одновременно структура, управляющая стратегиями

распределения внимания. В 1990-е годы были предприняты попытки

более детального анализа центральных процессов управления (экзеку-

тивных процессов) с помощью специально подобранных задач. Важную

роль сыграло сравнение решаемых центральным исполнителем задач с

функциями фронтальных (лобных) долей. Классические описания воз-

никающего при поражениях этих областей коры лобного синдрома, дан-

ные в работах А.Р. Лурия и других авторов, подчеркивают крайнюю не-

устойчивость, отвлекаемость и одновременно ригидность внимания, неспособность понять суть сложных взаимоотношений, неумение спра-

виться с новым типом задач — при относительно нормальном выпол-

нении рутинных заданий15. Все эти признаки могут быть своего рода

негативной характеристикой центрального исполнителя.

Основная задача, используемая для экспериментального тестирова-

ния работы центрального исполнителя, заключается в продуцировании

возможно более случайных последовательностей чисел или букв из

15 Как мы отмечали выше, в настоящее время под влиянием исследований рабочей

памяти для обозначения этого синдрома чаще используется термин дезэкзекутивный син

дром (см. 4.4.2 и 8.1.3). Изменение традиционного названия обусловлено нежеланием

априорной привязки подобной поведенческой картины к фронтальным областям коры, поскольку аналогичные изменения, в принципе, могут быть вызваны нарушениями в ра

боте других анатомических структур (например, базальных ганглиев, связанных с фрон

тальной корой рядом петлеобразных соединений)

385


некоторого, заранее заданного набора (допустим, от 1 до 9 или от 1 до

15). При выполнении подобной задачи случайного генерирования труд-

но удержаться от повторений или реализации определенной стратегии

перебора символов. Все это уменьшает случайность (то есть повышает

избыточность — см. 2.1.1) генерируемых последовательностей. Степень

случайности может легко оцениваться компьютером. Успешное решение

данной задачи, следовательно, предполагает постоянную смену стратегий

извлечения информации из памяти и их рекомбинации, по типу тестов

на переключение внимания с одной задачи на другую, но с дополнитель-

ной существенной нагрузкой на память (см. 4.4.2). Одновременное вы-

полнение вторичных заданий приводит к снижению показателя случай-

ности. Например, при необходимости запоминания ряда символов

случайность продуцируемых последовательностей линейно снижается с

увеличением количества таких удерживаемых в памяти символов.

Новые данные, однако, говорят о том, что задача случайного генери-

рования не является тестом центрального исполнителя в чистом виде.

Так, постоянное присутствие исходного набора элементов в поле зрения

испытуемых позволяет им генерировать более случайные последователь-

ности, а значит, решение этой задачи зависит также и от работы «зри-

тельно-пространственного блокнота». Взаимодействие центральных, амодальных механизмов внимания и мышления именно со зрительно-

пространственными репрезентациями особенно заметно в случае таких

задач, как нахождение оптимального хода в той или иной шахматной

позиции (см. 8.3.3). Характерно, что в случае испытуемых-экспертов

(начиная с уровня международного мастера и выше) нагрузка на арти-

куляционные механизмы перестает влиять здесь на качество и скорость

принятого решения. В большом количестве других ситуаций, подобных

пониманию текста и, в особенности, ведению беседы, на первый план

выступают взаимодействия многоуровневых речевых процессов и меха-

низмов социального интеллекта (см. 7.1.2).

Проверка связи рабочей памяти с функциями фронтальных долей

коры, проводившаяся как с помощью трехмерного мозгового картиро-

вания процессов решения задач нормальными испытуемыми, так и пу-

тем нейропсихологического анализа отдельных клинических случаев, выявила неоднородность возможных компонентов центрального испол-

нителя. Явно различной оказалась локализация центральных механиз-

мов удержания и активного преобразования амодальной перцептивной

информации. В рамках префронтальных структур были также обнару-

жены не только амодальные, но и модально-специфические (прежде

всего зрительные) механизмы, хотя этот последний результат, получен-

ный в нейрофизиологических исследованиях на приматах, иногда оспа-

ривается психологами, изучающими память человека.

В последние годы наметилось дополнительное разделение центрального

исполнителя по принципу диссоциации, с одной стороны, механизмов

удержания и обработки материала, а с другой — процессов, ответственных за

принятие решений (см. 8.4.2). Дело в том, что именно 386


принятие решений, а не традиционные функции внимания или памя-

ти, оказывается селективно нарушенным у некоторых групп пациентов

с фронтальными поражениями. Для этих пациентов характерна выра-

женная беспомощность как раз в ситуациях выбора одного из несколь-

ких возможных вариантов действия. Более того, механизмы принятия

решения и собственно целенаправленной реализации уже принятого ре-

шения, по-видимому, также требуют специального различения. (Оно

обсуждается в современных исследованиях мотивации как различение

процессов, локализованных по разные стороны мотивационно-волево-

го «Рубикона» — см. Хекхаузен, 2003.)

Еще одна новая линия исследований, меняющая представление о

рабочей памяти, возвращает нас к вопросу о роли речи. В первоначаль-

ном варианте модели ее роль была сведена к служебным функциям про-

говаривания (артикуляции) и удержания продуктов фонологической

обработки. По отношению к этим функциям в какой-то момент даже

возникли сомнения в их существенности для оперативной обработки.

Ситуация изменилась с началом изучения процессов смены задачи, то

есть изменения установки с выполнения одной задачи на выполнение

другой {task-set switching — см. 4.4.2). Инициировавший эти исследова-

ния оксфордский психолог Дэвид Олпорт является одним из критиков

концепции рабочей памяти. Им было, в частности, показано, что вы -

полнение тестов на переключение задачи, хотя и требует от испытуемо-

го предельной внимательности, не интерферирует с нагрузкой на па-

мять, а следовательно, оперативное запоминание и смена задачи едва

ли управляются единой инстанцией, типа центрального исполнителя

(или системы внимательного контроля Шаллиса—Нормана). Развитие

этих работ, в свою очередь, позволило установить, что процессы произ-

вольной смены задачи осуществляются с помощью вербальной самоин-

струкции (Goschke, 2000). Этот результат изменяет представление о

роли артикуляции и неожиданно ставит внутреннюю речь, по любимо-

му выражению Выготского, «во главу угла» структуры произвольного

контроля действия.

Подвижность единиц и речевое опосредование говорят о том, что

рабочая память скорее должна рассматриваться не как фиксированная

структурная единица процессов обработки информации, а как функцио-

нальная система (или высшая психическая функция в понимании Выгот-

ского и Лурия — см. 1.4.2 и 5.4.1 ), осуществляющая текущий контроль за

сохранением и оперативной заменой целей наших познавательных и

практических действий. Эта общая функция предполагает высокую гиб-

кость и интеграцию значительного числа различных механизмов. В са-

мом деле, многолетние попытки найти местоположение рабочей памяти

в мозге выявили чрезвычайно пеструю картину локализации компонен-

тов. Данные об основных нейропсихологических механизмах, выявлен-

ных в ходе этих исследований, приведены в табл. 5.6.

387


Таблица 5.6. Основные мозговые корреляты компонентов рабочей памяти

Компоненты

Вовлеченные

Функции и

рабочей памяти

мозговые области

типичные задачи

Центральный

Дорзолатеральная

Распределение и переклю-

исполнитель

префронтальная кора

чение внимания, случайное

Фронтополярная кора

генерирование Принятие

Медианная и вентролате-

решений, самоконтроль

ральная префронтальная кора Поддержание внимание и

оценка материала

Артикуляторная Левая премоторная область

Контроль артикуляции,

петля

(зона Брока), мозжечок

повторение, удержание

Фонологическое Верхняя височная борозда,

псевдослов Сохранение

хранилище

нижнетеменная кора

продуктов фонологической

обработки

Зрительно-про-

Затылочно-теменные и

Удержание пространствен-

странственный

правые префронтальные зоны ной информации, удержа-

блокнот

Затылочно-височные области

ние образа Узнавание

отдельных объектов (лиц) и

сложных сцен

Последовательно уточняя параметры и состав рабочей памяти, Алан Бэддели поднял комплекс проблем, затрагивающих организацию

познавательной активности и ее мозговых механизмов в целом. Можно

ожидать обогащения рабочей памяти и другими блоками хранения ин-

формации. Так, относительно недавно Бэддели (Baddeley, 2001) ввел в

модель «эпизодический буфер» — новую служебную систему, которая

должна удерживать в течение непродолжительного времени информа-

цию о текущих событиях, в особенности если они имеют автобиогра-

фический характер16. В связи с постоянно растущим числом блоков и

субкомпонентов перед теорией рабочей памяти стоят сегодня, как ми-

нимум, два конкретных вопроса — как организовано взаимодействие

всех этих подсистем между собой и как они взаимодействуют с долго-

388

16 В случае этого нового функционального блока речь идет, очевидно, о структуре, аналогичной обсуждаемой ниже эпизодической памяти (см. 5.3.2). Конечно, тенденция

добавлять «всего понемножку» подозрительно похожа на стратегию построения модели

«маленького человечка в голове», чреватую опасностью бесконечного регресса объясни-

тельных моделей (проблема Юма — см. 1.1.2). По мнению Бэддели (личное сообщение, январь 2003), «гомункулярный подход» вполне возможен в качестве эвристического при-

ема, который должен быть уточнен последующими экспериментами. Еше один неудоб-

ный методологический вопрос в данном случае связан с выполнением попперовского прин-

ципа фальсифицируемости теорий (см. 1.4.1).


временной памятью (рис. 5.6).. Например, в диалоге нужно не только

удерживать фонологическую информацию в течение нескольких се-

кунд, но и главным образом понимать, что и с какой целью было сказа-

но, для осуществления адекватного ответа (см. 7.1.2). Понимание же, очевидно, предполагает контакт с более долговременными, семанти-

ческими репрезентациями.

Все более распространенной становится точка зрения, согласно

которой рабочая память представляет собой не столько независимое

хранилище с некоторым запасом ресурсов внимательной обработки, сколько просто активированное подмножество структур долговремен-

ных репрезентаций. В самое последнее время эта точка зрения начина-

ет получать и нейрофизиологическое подтверждение. Данные нейрови-

зуализации показывают, что, похоже, нет заметного топографического

различия между структурами мозга, в которых можно фиксировать сле-

ды разных видов долговременной памяти, и соответствующими блока-

ми рабочей памяти (см. 6.1.3).

Эти результаты подтверждают позицию таких критиков, как К. Эрик-

сон и У. Кинч (Ericsson & Kintsch, 1995), давно предлагавших говорить

о долговременной рабочей памяти. С их точки зрения, необходимо допу-

стить существование прямых связей между перцептивными процесса-

ми и структурами долговременной памяти. В противном случае непо-

нятны феномены быстрой экспертной оценки ситуации. Экспертные

оценки обычно не обнаруживают выраженных ограничений объема

представленной информации, известных из традиционных работ по

кратковременной или по рабочей памяти. Очевидно, здесь теория Бэд-

дели наталкивается на старую проблему — если осмысленная группи-

ровка, как хорошо известно, способствует непосредственному запоми-

нанию, то само формирование таких осмысленных групп возможно

389


только при контакте с долговременными компонентами наших зна-

ний и умений. В форме количественной аналогии предложение Эрик-

сона и Кинча можно понять так. Предположим, что объем рабочей

памяти равен 5 единицам. Но если материал знаком и рабочая память

есть подмножество активированных фрагментов долговременной памя-

ти, то легко представить, как благодаря использованию эффективных

приемов кодирования или сформировавшимся связям между семанти-

ческими структурами (то есть, по сути дела, бартлеттовским схемам —

см. 1.4.3 и 6.3.1) эти 5 единиц сразу смогут активировать значительное

число дополнительных единиц, что резко расширяет возможности ра-

бочей памяти.

Изложенная точка зрения подтверждается исследованиями запоми-

нания релевантного материала экспертами в различных областях (см.

8.3.3). Так, опытные медики способны группировать случайные диагно-

стические сведения в описания типичных синдромов заболеваний с не-

которыми специально маркируемыми отклонениями, что позволяет им

запоминать после однократного просмотра большие массивы сведений, недоступные для памяти новичков. К. Эриксон продемонстрировал, что, учитывая сформировавшиеся интересы испытуемых, можно постепенно

научить их демонстрировать выдающиеся достижения в запоминании, казалось бы, бессмысленного материала. Так, один из его испытуемых

смог улучшить свои показатели непосредственного запоминания с 8 до

80 цифр. Большой любитель спорта, он научился кодировать цепочки

цифр в форме репортажа о результатах фиктивных соревнований по бегу

на различные дистанции.

В одном из последних по времени исследований (Houde & Tzourio-Mazoyer, 2003) был проведен нейрофизиологический анализ решения

арифметических задач в уме обычными испытуемыми и «человеком-

калькулятором», обладающим способностью чрезвычайно быстрого из-

влечения корня из многозначных чисел, причем с точностью примерно

60 знаков после запятой. Трехмерное картирование показало, что поми-

мо активации тех же областей, что и у испытуемых контрольной группы

(нижнетеменные и левые префронтальные структуры), в данных актива-

ции мозга «человека-калькулятора» наблюдались определенные отли-

чия. Они состояли в активации правой префронтальной коры, которая

ответственна за продолжительное сохранение невербального материала

в активированном виде (см. 4.3.3) и, как будет показано в следующем

разделе (см. 5.3.3), за разновидность долговременной памяти, связанную

с кодированием и особенно извлечением личностно значимой информа-

ции. Этот факт может вновь указывать на особую роль личностно-смыс-

ловых (метакогнитивных и мотивационных) факторов в формировании

и функционировании выдающейся памяти.

Вместе с тем, пока полностью сохраняется возможность редукциони-

стского объяснения природы рабочей памяти, а тем самым, и парамет -

ров интеллектуальных достижений. Так, недавно было проведено об-

ширное сравнение группы задач на оперативную память, которые

допускали произвольный выбор стратегий обработки информации, с


предельно упрощенными тестами (типа теста называния предъявляемых

зрительно букв), режим выполнения которых жестко навязывался ком-

пьютером, не оставлявших испытуемым возможности выбора стратегии

решения (Lepine, Barrouillet & Camos, 2005). Оказалось, что результаты

выполнения простых тестов служат еще более хорошим предиктором

показателей творческого интеллекта и понимания. Авторы данного ис-

следования считают стратегические компоненты задач на оперативное

запоминание своего рода статистическим шумом, маскирующим влия-

ние более элементарных, в смысле их фундаментальности, параметров

когнитивной обработки. Эти последние, по мнению авторов, скорее все-

го, связаны с временными особенностями функционирования нейрофи-

зиологических процессов. Следует ожидать интенсивного обсуждения и

перепроверки результатов этого нового исследования, поскольку они в

равной степени важны как для изучения рабочей памяти, так и для по-

нимания природы индивидуальных различий интеллекта (см. 8.1.1).

Итак, в результате критики трехкомпонентных моделей первона-

чальное жесткое разделение кратковременной и долговременной памя-

ти как последовательных блоков хранения информации было поставле-

но под сомнение. В центре внимания психологов оказались проблемы

обработки семантической информации, а рабочая память стала пони-

маться как совокупность активированных фрагментов постоянных

репрезентаций знания, обычно называемых схемами (см. 6.3.1). Эти

взгляды оказались одним из основных источников коннекционизма в пси-

хологии — направления, представители которого часто вообще отрицают

структурированность памяти (см. 2.3.3). По мнению большинства со-

временных авторов, такая точка зрения чрезмерно радикальна. Значи-

тельная часть междисциплинарных исследований памяти последних лет

бьша направлена в первую очередь на выделение различных глобальных

подсистем и уровней процессов долговременного запоминания.

5.3 Системы и уровни памяти

5.3.1 Теория двойного кодирования

В своем субъективном опыте мы обычно находим разнообразные сен-

сорные, прежде всего зрительные, впечатления, которые могут отно-

ситься как к актуальной ситуации, так и к некоторым более ранним со-

бытиям. Психологические исследования зрительных образов, казалось

бы, давно возвращенных когнитивной психологией из бихевиористско-

го «изгнания», продолжают оставаться достаточно противоречивыми.

Так, современные исследования эйдетизма — способности к чрезвычай-

но отчетливому представлению давно отсутствующих в поле зрения

объектов и сцен — заставляют усомниться в правильности сообщений о

391


почти повсеместной распространенности эйдетических образов у детей, накопленных в 1920-е годы в работах представителей так называемой

марбургской психологической школы. В самом деле, 40 лет спустя в ре-

зультате одного из обследований среди 1570 школьников города Мар-

бурга не было обнаружено ни одного эйдетика17.

Другие данные, несомненно, свидетельствуют о существовании фе-

номенальной зрительной памяти, которая, однако, исключительно ред-

ка. К таким данным прежде всего относятся результаты исследования

памяти мнемониста Ш., проведенного А.Р. Лурия. Но и в этом случае

некоторые детали не позволяют говорить просто об эйдетической памя-

ти. «Я узнаю не только по образам, — отмечал Ш., — а всегда по тому

комплексу чувств, который этот образ вызывает. Их трудно выразить —

это не зрение, не слух... Это какие-то общие чувства» (Лурия, 1968, с. 19) Как ни увлекательны исследования, направленные на поиск и анализ

примеров уникальных познавательных способностей, когнитивные

психологи обычно пытаются работать не с отдельными случаями, а с

общими механизмами познавательных процессов.

Наиболее известной теорией образной памяти является теория

двойного кодирования канадского психолога Алана Паивио (например, Paivio, 1975; 1977). По его мнению, для объяснения имеющихся фактов

необходимо предположить существование в нашей памяти двух «неза-

висимых, но взаимодействующих систем»: вербальной и невербальной

(образной). Использование невербальной системы позволяет более ус -

пешно решать задачи, требующие симультанного пространственного

представления конкретной информации, тогда как вербальная лучше

приспособлена для обработки последовательностей абстрактных сим-

волов во времени. Каждая система организована как иерархия из четы-

рех уровней. Первый уровень служит для первоначальной сенсорной

обработки информации. На втором уровне происходит контакт инфор-

мации с соответствующей частью разделенной на две автономные сис-

темы долговременной памяти: в случае образной системы это приводит

к извлечению представлений, в случае вербальной — к активации реп-

резентаций слов. На следующем, ассоциативном уровне осуществляет-

ся активация похожих следов памяти. Взаимодействие систем оказыва-

ется возможным на четвертом, референционном уровне, когда

устанавливается соответствие («референция») образных и вербальных

описаний некоторым объектам.

17 Марбургская психологическая школа была наиболее близким национал-социализму

направлением психологии, довольно быстро утратившим научное значение Были ли данные о

распространенности эйдетизма фальсифицированы9 Этот вывод не обязателен Во-первых, эти

данные подверждались многими современниками, например, Л С Выготским, H А Бернштейном

и А Р Лурия Во-вторых, за четыре десятилетия что-то могло случиться с условиями проявления

эйдетической памяти Например, ее развитие может подавляться, если окружение перенасыщено

динамичной зрительной информацией, 392 ведь именно начиная с 1960-х годов широкое

распространение получило телевидение


Для обоснования своей точки зрения Паивио привлек данные из

нескольких различных областей. В дифференциальной психологии

большинство тестов умственных способностей имеют независимые шка-

лы для вербального и пространственно-практического интеллекта, кото-

рые лишь относительно слабо коррелируют между собой. Согласно ней-

ропсихологическим данным, многие вербальные механизмы связаны с

левым полушарием, тогда как невербальные — скорее с правым. Так, со-

гласно исследованиям, проводимым с помощью трехмерного мозгового

картирования, образное представливание информации чаще всего со-

провождается активацией теменных и теменно-затылочных отделов моз-

га, тогда как вербальное кодирование включает левые фронтальные и

височные структуры коры (см. 7.3.3). Наконец, собственные, более тра-

диционные психологические эксперименты Паивио свидетельствуют о

том, что вероятность правильного воспроизведения слов зависит от сум-

марного (аддитивного) влияния вербального и образного кодирования.

Избыточность этого двойного кодирования и объясняет, по мнению Па-

ивио, лучшее запоминание картинок и конкретных слов по сравнению с

абстрактными словами.

Существенную информацию о природе образов дали исследования

внутренних трансформаций зрительных представлений, таких как мыс-

ленное вращение или конструирование фигур, а также сравнение (по па-

мяти) размеров, удаленности и других метрических характеристик объек-

тов. Первой и, возможно, до сих пор наиболее известной работой такого

рода были эксперименты Р. Шепарда и Дж. Метцлер (Shepard & Metzler, 1971). Они предъявляли на экране дисплея пары конфигураций типа

показанных на рис. 5.7. Испытуемые должны были как можно быстрее

Рис. 5.7. Фигуры, используемые для изучения мысленного вращения А Поворот в плос

кости рисунка, Б Поворот с выходом в третье измерение, В Несовместимые фигуры

393


определить, относятся ли эти конфигурации к одному и тому же повер-

нутому на различный угол объекту. Латентное время положительных от-

ветов оказалось при этом линейной функцией угла поворота, что соот-

ветствует предположению об осуществлении испытуемыми мысленного

поворота фигур с постоянной угловой скоростью (о некоторых ограни-

чениях — см. 9.3.2). Более того, зависимости времени реакции от угла

поворота были идентичными при вращении фигур в плоскости экрана и

с выходом в третье измерение, что говорит об осуществлении этого вра-

щения в некотором аналоге трехмерного «изотропного» пространства18.

Хотя эти результаты исследований образных явлений больше не

вызывают серьезных вопросов, существуют другие, довольно противо-

речивые данные, по поводу которых вот уже свыше двух десятилетий

ведутся оживленные споры. Здесь мы обрисуем лишь основные подхо-

ды к проблеме и проанализируем образы как средство запоминания. В

следующей главе мы рассмотрим также формат сохранения наглядной

информации (6.3.1 и 6.4.2). В двух последующих главах будет обсуж-

даться связь воображения с речью (7.3.2) и мышлением (8.3.1). Нако -

нец, в последней главе мы вернемся к теоретическим вопросам и общей

интерпретации данных (9.1.3). Эта распределенность материала по не-

скольким главам объясняется серьезностью проблемы. Не приходится

удивляться, что наметилось несколько альтернативных по отношению

к теории двойного кодирования подходов, среди которых следует вы-

делить прежде всего радикальную теорию образов и теорию ментальных

пропозиций.

В рамках первого подхода зрительные образы понимаются как мен-

тальные картинки или сцены, сохраняющие в более или менее полном

виде конкретные перцептивные характеристики объектов и служащие, как когда-то считал Э.Б. Титченер, а до него и философы-сенсуалисты, основным элементом когнитивных репрезентаций. Видным представи-

телем этой точки зрения является американский нейропсихолог Стивен

Косслин. Им и его сотрудниками разработана модель, в которой гене-

рирование образов описывается как результат активации гипотетичес-

кой нейрофизиологической структуры — зрительного буфера, сравнива-

емого с дисплеем вычислительной машины — отсюда второе название

данного подхода: теория кортикального дисплея. Предполагается, что та

же структура активируется сенсорной информацией в ходе процессов

восприятия. Образ — это пространственная репрезентация, в принципе

18 В дальнейшем Шепард пришел к выводу что трансформациям обычно подвергается

репрезентация стимула, уже находящаяся в памяти, а не воспринимаемая в данный момент. Нечто

подобное обнаружено и в экспериментах стернбергского типа (см. 5.1.2): когда в задаче на поиск в

памяти коды тестового стимула и положительного множества не совпадают, то «переводу»

почему-то последовательно подвергаются элементы положительного множества, а не

воспринимаемый тестовый стимул, хотя в последнем случае это до-394 статочно было бы

сделать только один раз.


подобная той, которая лежит в основе реального восприятия объектов и

сцен, но только несколько менее четкая, чем восприятие19.

В последнее время радикальная теория образов получила развитие в

работах ученика Найссера Барсалу (Barsalou, 1999), который полагает, что все многообразие форм знания, в том числе и понятийного, может

быть комбинацией фрагментов «просеянного» избирательным внимани-

ем сенсомоторного и перцептивного опыта. Для успеха этого подхода, считает Барсалу, чувственный опыт нужно рассматривать не интроспек-

тивно (феноменологически), а с точки зрения специфики лежащих в его

основе нейрофизиологических процессов и состояний. В этом случае, однако, сохраняются некоторые типичные трудности образного подхо-

да, например, объяснение возможности существования абстрактных ка-

тегорий или осуществления столь простого в языковых конструкциях ло-

гического отрицания некоторой порции сведений — «Неверно, что (х)».

Решение подобных проблем Барсалу ищет на пути рассмотрения обра-

зов как особых схематических структур знания — фреймов, допускающих

различные комбинаторные трансформации, в частности, рекурсивную

подстановку одних фреймов в качестве аргументов в другие фреймы (см.

6.4.2). Это новое развитие объективно означает ревизию положений ра-

дикальной теории образов и позволяет надеяться на синтез различных

подходов, тем более, что похожие представления начинают появляться

и в современной когнитивной лингвистике (см. 7.3.2).

Согласно второму подходу, образы не являются объяснительной

категорией и в действительности как за образами, так и за словами ле-

жит одна и та же гомогенная форма репрезентации, понимаемая по об -

разцу логического пропозиционального исчисления. Единицами по-

добных репрезентаций являются пропозиции — логические суждения, которые напоминают предложения естественного языка. Они имеют

предикатно-аргументное строение и, с точки зрения соответствия пред-

метной ситуации, а также другим пропозициям в «базе знаний» (па -

мяти), могут быть либо истинными, либо ложными (см. 2.2.3). Инте-

рес к пропозициям обусловлен тем, что их комбинация позволяет

автоматически осуществлять логический вывод, то есть оценивать ис-

тинность некоторых новых суждений, если они содержат элементы

уже встречавшихся ранее репрезентаций. К числу наиболее известных

" Мнение о том, что представления являются ослабленными копиями восприятий, было широко распространено в истории философии (см. 1.1.2). Как считает разделяю

щий эту точку зрения Шепард, между физическими объектами, нейрофизиологически

ми процессами и субъективными образами существуют отношения изоморфизма. Вместо

прямого структурного изоморфизма гештальтпсихологов (см. 1.2.1), Шепард имеет в виду

«изоморфизм второго порядка», сохраняющий информации об отношениях между объек

тами, а не о конкретных признаках объектов. Точное значение этого принципа не полу

чило в работах Шепарда подробного истолкования. Не ясно, например, в каком смысле

можно говорить об изоморфизме в связи с восприятием и визуализацией вторичных ка

честв объектов (см. 1.1.1).

395


представителей этой точки зрения относятся Зенон Пылишин

(Pylyshyn, 2003), который первым выступил против анализа того, что

«мысленный взор сообщает мысленному мозгу», а также Дж.Р. Андер-

сон (2002) и ряд других авторов, противопоставивших «неоментализму»

анализа образов «неоассоцианизм» абстрактно-символьного описания

когнитивных структур.

Данные о возможности мысленного вращения фигур объясняются в

рамках этого подхода следующим образом. Предположим, что положе-

ние точки χ в фигуре репрезентировано в системе полярных координат

в форме двух пропозиций:

ДИСТАНЦИЯ (χ,ρ,η) и НАПРАВЛЕНИЕ (χ,ρ,ο),

где η и о — соответственно дистанция и направление д: по отношению к

точке отсчета ρ (центр вращения).

Тогда процесс вращения фигуры представляет собой просто замену

параметра о для каждой точки фигуры. Чтобы смоделировать результа-

ты экспериментов Шепарда по мысленному вращению фигур, доста-

точно последовательно менять параметр о с очень небольшим шагом.

«Аналоговый» аспект заложен в процесс этой замены и не связан с

природой самой репрезентации, которая в принципе остается дискрет-

ной логической функцией. Трехмерное вращение могло бы осуществ-

ляться тем же образом, для его реализации понадобился бы лишь до-

полнительный параметр в категории «направление»20. Надо сказать, что

представители данного подхода совсем не обязательно отрицают, что

процессы восприятия и воображения могут совпадать, так как и само

восприятие понимается ими как логическое описание пространствен-

ных отношений между локальными элементами типа точек, линий и

углов. Именно с такими абстрактными многоуровневыми описаниями

работают современные компьютерные программы генерирования и об-

работки изображений.

В пользу пропозициональной точки зрения приводятся некоторые

экспериментальные данные. Так, было показано, что образное кодиро-

вание ведет к лучшему запоминанию только тогда, когда представляе-

мые объекты объединяются нашим воображением в некоторую взаимо-

действующую структуру. Дж.Р. Андерсон и Г. Бауэр (см. Андерсон, 2002) объясняют это тем, что для эффективного сохранения в памяти объекты

должны быть репрезентированы не просто как «А» и «В», а в соответ-

ствии со схемой логического суждения — «Предикат (А, В)». Еще одним

источником аргументов против радикальной теории образов (хотя и не

обязательно в пользу теории ментальных пропозиций) служат накапли-

вающиеся данные о качественных различиях наших наглядных пред-

20 Некоторая дискретность операции мысленного вращения действительно была обнаружена в

ряде недавних исследований. Но она оказалась связанной с саккадическими движениями глаз: во время саккад процессы мысленного вращения прерываются — по-396 добно тому, как

прерывается и обработка сенсорной зрительной информации (см. 3.1.1).


ставлений и реального восприятия (см. 9.1.2). Наконец, для обоснования

пропозиционального подхода также привлекаются результаты классичес-

ких и современных исследований, свидетельствующих о взаимодействии

перцептивной и вербальной информации в задачах понимания и запоми-

нания невербального материала, такого как геометрические фигуры или

фотографии лиц.

Действительно, это взаимодействие выражено очень отчетливо —

сильнее, чем это можно было бы ожидать на основе исходной версии

теории двойного кодирования, где вербальная и образная системы мо-

гут взаимодействовать лишь на выходе из долговременной памяти.

Однако возможно, что этот факт говорит лишь о необходимости либе-

рализации теории двойного кодирования, а не ее замене пропозицио-

нальными моделями. Во-первых, упоминавшиеся выше нейропсихоло-

гические данные свидетельствуют о различиях механизмов вербального

и образного кодирования. Во-вторых, характер взаимодействия этих

двух форм обработки и представления знаний явно демонстрирует их

взаимодополняемость: если неопределенной является зрительная ин-

формация, то любая вербальная подсказка сильнейшим образом вли-

яет на ее запоминание; при неопределенности (обедненности) вер-

бальной информации, поддержка в ее понимании и запоминании

может быть оказана невербальным осмысленным материалом (см. 7.3.1

и 7.3.2).

На рис. 5.8 показаны два примера обедненных зрительных изобра-

жений, запоминание которых зависит от словесного обозначения. Та-

ким образом, запоминание и обработка бессмысленных изображений

находятся под контролем вербальной системы. Напротив, в случае ос-

мысленных картин, по-видимому, возможна прямая связь зрительных

репрезентаций с понятийными структурами, так как задачи на установле-

ние семантических отношений легче решаются здесь в случае образного, Рис. 5.8. Примеры изображений, запоминание которых зависит от интерпретации: А —

«мытьё полов»; Б — «шея жирафы».

397


а не вербального кодирования21. Весьма ярко взаимодействие вербаль-

ных и образных компонентов знаний выступает при изучении процес-

сов понимания, которые мы рассмотрим в одной из следующих глав

(см. 7.3.2).

Эти данные вызывают определенные сомнения в справедливости

трактовки зрительных образов как конкретного и поверхностного описа-

ния объектов в терминах их сенсорных качеств, перенесенной в совре-

менную психологию из эмпирицизма 18-го века. Даже Паивио, считаю-

щий образы одной из двух основных форм репрезентации знания, связывает их с кодированием конкретной информации. Против этой

точки зрения говорят результаты Дж. Ричардсона (Richardson, 1981 ), по-

казавшего, что нужно различать конкретность и образность как разные

семантические характеристики. В экспериментах на свободное воспро-

изведение он вводил слова, которые были образными и абстрактными

(например, «фантазия») либо необразными и конкретными («шарла-

тан»). Оказалось, что успешность воспроизведения определяется образ-

ностью, но не конкретностью. Эти факторы взаимодействуют, причем в

случае абстрактных слов влияние образности выражено сильнее. В одной

из последующих работ этого автора было показано, что в позиционных

кривых полного воспроизведения образное кодирование слов взаимо-

действует с эффектом первичности, а не с эффектом недавности, кото-

рый обычно связывается с относительно поверхностной обработкой.

О том, что зрительные образы не сводятся к наглядным картинкам, писал уже Альфред Бине, отмечавший, что запоминание шахматных

позиций мастерами имеет обобщенный характер, чем отличается от по-

пыток запоминания множества деталей начинающими шахматистами

(см. 8.3.3). Некоторые результаты говорят о роли интермодальных или, быть может, амодальных компонентов образов. Так, при предъявлении

трехмерных объектов для тактильного узнавания, слепые от рождения

испытуемые решают эту задачу с помощью процессов мысленного вра-

щения того же типа, который известен из описанных выше экспери-

ментов Шепарда и Метцлер, проводившихся со зрячими испытуемыми

и при зрительном показе объектов.

В одной из работ Найссера испытуемые продемонстрировали спо-

собность в равной степени использовать преимущества образного коди-

рования предложений «табакерка в кармане Наполеона» и «табакерка на

столе Наполеона» для последующего воспроизведения слова «табакер-

ка», хотя субъективные оценки яркости и отчетливости образа табакерки

в случае первого предложения были существенно ниже. Промежуточный

11 Интересно, что использование инструкции (ориентировочной задачи) на перцептивное или

семантическое кодирование, как эт о принято делать в рамках подхода Крэйка и Локарта (см 5 2

2), в случае осмысленных изображений часто не ведет к изменению успешности запоминания

Видимо, это происходит из-за того, что даже при желании испытуемого кодировав подобный

материал лишь на уровне перцептивных признаков ав-398 тематически осуществляется

«глубокая» семантическая обработка (см 3 3 3)


итог нашего обсуждения состоит в том, что интроспективные характери-

стики образов служат плохим предиктором успешности их использова-

ния как мнемотехнического средства. По-видимому, в случае образов

речь идет скорее о схематической пространственной организации зна-

ния, которая будет подробнее рассмотрена в следующих главах (см. 6.3.1

и 9.1.2). Опора на репрезентации высокого уровня («ментальные про-

странства» — см. 7.4.1) может быть проиллюстрирована следующим

примером. Пусть нам показывается некое коллективное фото европей-

ских политиков. Если при этом произносится фраза, задающая простран-

ственные отношения между ними, скажем, «На этой фотографии руко-

водителей европейских государств британский премьер-министр Блэр

полностью закрыт президентом Шираком», то после этого всякое при-

поминание фотографии будет служить эффективным напоминанием как

о Шираке, так и о Блэре, хотя никакой зрительной информации о Блэре

на сенсорный «кортикальный дисплей» первоначально не поступало.

5.3.2 Системы памяти: модель 2000+

ЕСЛИ разделение вербальной и образной систем описывает скорее два

параллельных модуса представления информации в долговременной

памяти, другое важное разграничение скорее говорит о возможности

выделения разных иерархических уровней организации процессов за-

поминания. Эндел Тулвинг подчеркнул в 1972 году, что большинство

психологических экспериментов в области памяти связано с эпизодичес-

кой памятью, фиксирующей информацию об отдельных событиях про-

шлого опыта испытуемых. Эти события могут быть как личностно зна-

чимыми, так и вполне банальными — подобно предъявлению некоторого

слова в составе списка, подлежащего последующему воспроизведению.

Эпизодической памяти Тулвинг противопоставил семантическую память, понимаемую как «субъективный тезаурус, то организованное знание, ко-

торым обладает субъект о словах и других... символах, об их значениях, об отношениях между ними и о правилах, формулах и алгоритмах, ис-

пользуемых для манипулирования этими символами, понятиями и их

отношениями» (Tulving, 1972, р. 386). В отличие от эпизодической па-

мяти, семантическая память не регистрирует контекстуальные — время

и место — свойства входных сигналов, фиксируя лишь их когнитивные

референты22.

22 Аналогичное различение можно найти уже в работах Τ Рибо (учитель Π Жане) Он

выделял локализованную во времени память, имеющую автобиографический характер, и

некоторую безличную форму сохранения знании и умений Позднее разграничение запо

минания событий индивидуальной биографии и усвоения общих знании, навыков и при

вычек обсуждал в работе «Материя и память» французский философ-виталист Анри Берг

сон (1911) По его мнению, лишь первая из этих форм памяти является «памятью духа», свободной от материальных «привычек тела»

399


Это различение привело к возникновению одной из важнейших

линий исследований памяти, которая получила в последние годы серь-

езное нейропсихологическое обоснование. Первоначально внимание

исследователей было сконцентрировано на описании эпизодической и

семантической памяти как двух независимых систем, своего рода «мак-

ромодулей» в рамках процессов долговременного хранения информа-

ции. Тулвинг выделил ряд свойств, отличающих их друг от друга. Во-пер-

вых, эпизодическая память в значительно большей степени подвержена

забыванию. Во-вторых, извлечение из эпизодической памяти (как толь-

ко что отмечалось) сопровождается более или менее осознанным вос-

произведением пространственно-временного контекста соответствую-

щего эпизода. В-третьих, любой акт сознательного припоминания сам

по себе имеет статус эпизода, который образует новую «запись» в эпи-

зодической памяти. В-четвертых, эпизодическая память имеет автобио-

графический характер, хотя, безусловно, не всякое автобиографическое

знание обязательно базируется на припоминании отдельных эпизодов

своего прошлого опыта.

Всплеск интереса к разделению эпизодического и семантического

хранения был связан с анализом функциональных и патологических из-

менений в работе памяти. Хорошо известная каждому особенность па-

мяти заключается в том, что часто мы узнаем предметы или других лю-

дей, но далеко не всегда можем вспомнить где, когда и при каких

обстоятельствах мы впервые познакомились с ними («знаю», но не могу

«вспомнить» — см. 5.1.1). В психологической литературе этот феномен

получил название амнезии на источник. Подобная селективная забывчи-

вость на обстоятельства конкретных эпизодов собственной биографии

наталкивает на мысль, что в данном случае мы имеем дело с ослаблен-

ной эпизодической и сохранной семантической памятью. Интересно, что амнезия на источник становится особенно выраженной с возрастом, по мере возникновения старческих изменений возможностей запомина-

ния. Нечувствительность к источнику сведений характеризует также са-

мые ранние этапы развития памяти в онтогенезе (см. 5.4.3).

Особенно привлекательной представляется перспектива описания

таких особенностей возникающих при поражениях мозга амнестичес-

ких расстройств, как селективное выпадение эпизодической памяти при

относительной сохранности семантической. Действительно, при необ-

ходимости решения варианта ассоциативного теста, когда в ответ на

предъявление некоторого слова нужно придумать некоторое описание, пациенты с амнестическим синдромом дают безличные определения, вместо столь типичных для нормальных испытуемых припоминаний

разнообразных «случаев из жизни». Так, в ответ на слово «флаг» пациент

может дать его абстрактное словарное описание, например, «символ го-

сударственности» или «прямоугольный кусок материи», но обычно не

вспоминает ни одного эпизода, в котором он лично стоял или в силу сте-

400


чения обстоятельств даже спал под государственным флагом. Иными

словами, амнестический синдром объясняется здесь селективным выпа-

дением эпизодической памяти при сохранной семантической (а не на-

рушением перевода информации в долговременную память как в трех-

компонентных моделях — см. 5.2.1).

Спорным вопросом оказалось возможное взаимодействие эпизоди-

ческой и семантической памяти. С одной стороны, естественно предпо-

ложить, что семантическая память формируется на основании абстра-

гирования общих аспектов множества отдельных эпизодов прошлого

опыта, то есть в некотором смысле расширяется на базе и за счет эпизо-

дической памяти. С другой стороны, понимание даже элементарных эпи-

зодов и ситуаций нельзя представить без контакта с долговременными

компонентами знаний, а значит, вне опоры на семантическую память.

Эти круговые взаимоотношения несколько напоминают отноше-

ния между значением и личностным смыслом — двумя «образующими

сознания» теории деятельности А.Н. Леонтьева (см. 1.4.2). Уилер, Стасс

и Тулвинг (Wheeler, Stuss & Tulving, 1997) действительно описывают осо-

бенности сознательного переживания в качестве основного различитель-

ного признака двух рассматриваемых систем памяти. С этой точки зре-

ния, для эпизодической системы характерно присутствие самосознания

(или autonoetic consciousness — «я вспоминаю»), а для семантической —

безличностного, или энциклопедического, знания {noetic consciousness —

«известно»). Еще одной важной особенностью эпизодического припо-

минания является то, что оно предполагает возможность мысленного

перемещения в противоположном потоку времени направлении, от Т2

(время возникновения интенции на припоминание) к Т, (время при-

поминаемого эпизода), с последующим возвратом к моменту Т2. Если

продлить временную ось в данной простой схеме в будущее, то мы

столкнемся с так называемой проспективной памятью, примерами ко-

торой могут служить некоторые запланированные действия — «обяза-

тельно бросить письмо в почтовый ящик по дороге на работу» и т.д.

Нейропсихологические исследования свидетельствуют о том, что оба

варианта «путешествия во времени» опосредованы работой одних и тех

же структур мозга, локализованных в префронтальных долях коры, осо-

бенно справа. Не случайно ориентация во времени тесно связана с фор-

мированием рефлексивного сознания, личности и автобиографической

памяти (см. 5.4.3 и 8.1.1).

Вопрос о взаимодействии эпизодической и семантической памяти

может быть переведен в эмпирическую плоскость, если проанализиро-

вать его в контексте нейропсихологических нарушений. Подобный ана-

лиз показывает, что взаимоотношения этих систем памяти явно асим-

метричны. Если нарушена семантическая память, то более или менее

обязательно нарушена и эпизодическая. Нарушение эпизодической па-

мяти, однако, еще не ведет автоматически к выраженным проблемам с

40

1


извлечением информации из семантической памяти, как мы видели

выше на примере амнестического синдрома (см. 5.1.1). Что происходит

с процессами приобретения новых знаний об общих фактах, если систе-

ма эпизодического запоминания нарушена? Тулвинг и его коллеги смог-

ли представить убедительные данные, что накопление новых знаний

возможно и в этом состоянии, то есть семантическая память может быть

относительно автономна от эпизодической. Анализ онтогенетического

развития также свидетельствует о более раннем становлении безлично-

стной семантической памяти по сравнению с механизмами осознанного

эпизодического припоминания (см. 5.4.3).

Подобная асимметричность отношений в любом случае говорит не

столько о модулярности и строгой параллельности, сколько об уровневых

взаимоотношениях, в которых семантическая память образует иерархи-

чески более низкий (и эволюционно относительно более ранний) уро-

вень, чем эпизодическая. Данный вывод, похоже, подтверждается ана-

лизом нейрофизиологических механизмов. В ряде исследований с

применением мозгового картирования у здоровых испытуемых было ус-

тановлено, что припоминание событий собственной биографии связа-

но с повышенной активацией правых префронтальных областей, тогда

как извлечение из памяти общих знаний (семантическая память) ведет

к активации левых височных и левых фронтальных структур коры (Nyberg, 2002). Эти данные вполне вписываются в представление о двух иерар-

хически связанных между собой структурах, поскольку префронтальная

кора, в особенности ее правополушарные участки относятся к числу

наиболее новых и быстрорастущих в филогенезе областей мозга.

Точка зрения Тулвинга и его учеников (например, психолога из Гар-

вардского университета Даниела Шектера) об особом значении пре-

фронтальных механизмов в эпизодическом запоминании оспаривается

известным нейрофизиологом Лэрри Сквайром, который, во-первых, скептически относится к самому разделению семантического и эпизоди-

ческого хранений, считая, что они относятся к одной и той же группе ме-

ханизмов декларативной (то есть доступной осознанию и вербальному

отчету — «декларированию») памяти. Во-вторых, согласно его данным, основанным на обширных экспериментах с животными и на изучении

клинических случаев, субстратом декларативной памяти являются височ-

ные доли коры и расположенные прямо под ними структуры гиппокампа.

Опираясь на данные анализа поражений, ведущих к амнестическому син-

дрому, Сквайр, а вместе с ним и большинство работающих в этой области

нейрофизиологов видят в височно-гиппокампальном комплексе цент-

ральный механизм консолидации следа — перевода актуально воспринима-

емой информации в формат долговременного хранения (см. 1.2.3).

Гиппокамп в целом относится к древней, лимбической коре мозга.

Он впервые появляется у рептилий как ассоциативная нейронная сеть, 402

связывающая обонятельный мозг и амбьентные зрительные механизмы


(корпус стриатум в базальных ганглиях и зарождающаяся дорзальная

кора — см. 3.4.2), что обеспечивает отображение пространственного ок-

ружения в формате интермодальных, аффективно размеченных «когни-

тивных карт» (см. 6.3.2 и 9.4.3). Гиппокамп хорошо развит у всех млеко-

питающих (Aboitiz, Morales & Montiel, 2003). Его центральная роль в

фиксации новой информации объясняется двумя обстоятельствами.

Первым из них являются обширные анатомические связи с различными

областями коры и с субкортикальными структурами, включая префрон-

тальные отделы коры и расположенную поблизости миндалину. Она иг-

рает важную роль в регистрации аффективных впечатлений (в основном

страха и гнева) и выработке условных рефлексов на основе подкрепле-

ния и наказания. Второй особенностью гиппокампа является высокая

плотность нейронов с NMDA-синапсами (см. 4.4.3). Эти синапсы встре-

чаются и в других участках мозга, но в существенно меньшей концент-

рации. Как отмечалось, они отличаются способностью долговременного

и одноразового — здесь и теперь — изменения пороговых характеристик, что напоминает быстроту изменений сознательного опыта23. Для измене-

ния их порогов должны, однако, выполняться специальные требования, такие как относительно высокий энергетический уровень конвергирую-

щих на этих синапсах влияний. Это может требовать одновременной

активации со стороны как специфических кортикальных, так и неспе-

цифических, субкортикальных структур, прежде всего восходящей рети-

кулярной активирующей формации (см. 2.4.3 и 4.4.1).

Интенсивность активации гиппокампа служит хорошим предикто-

ром успешности последующего воспроизведения (Alkire et al., 1998). В

последнее время были проведены эксперименты на запоминание и уз-

навание слов пациентами с вживленными на длительное время электро-

дами (эти пациенты с тяжелыми формами эпилепсии наблюдались в

связи с подготовкой к нейрохирургической операции). Эксперименты

показали, что для фиксации информации в памяти на стадии кодирова -

ния необходима прежде всего синхронизация работы нейронов гиппокам-

па и его непосредственного окружения, в частности, нейронов так на-

зываемой энторинальной коры, соединяющей гиппокамп с неокортексом

(Fell et al., 2002). Поскольку одной из близлежащих к гиппокампу струк-

тур также оказывается миндалина, этот же механизм мог бы объяснить

и особую устойчивость памяти на эмоциональные события. Типичным для

нейрофизиологических процессов эмоциональной интеграции памяти

является возникновение относительно медленного (4—8 Гц), так назы-

ваемого тета-ритма. Взаимоотношения миндалины и гиппокампа, впрочем, немонотонны — в случае сильных аффектов и острого стресса

активация миндалины угнетает работу гиппокампальных структур. Так

23 Вместе с тем, гиппокамп не должен считаться чем-то вроде «субстрата сознания».

При его поражениях пациенты сохраняют способность к рефлексивному мышлению. Они

могут общаться и способны произвольно вспоминать события и информацию, которые

относятся к отрезкам времени, предшествовавшим поражению. Иными словами, обыч

но у них нет выраженной ретроградной амнезии. Роль гиппокампа, как отмечалось, види

мо, состоит именно в быстрой консолидации актуальной интермодальной информации, что является необходимой предпосылкой для сохранения в памяти новых эпизодов (см.

также 5.4.1 и 5.4.3).

403


может возникать диссоциация между нарушенным эксплицитным запо-

минанием и сохранным имплицитным узнаванием. Судя по всему, по-

добная диссоциация может лежать в основе посттравматического синд-

рома (см. 9.4.3).

Согласно мнению еще одной группы исследователей (Mishkin et al., 1999), собственно гиппокамп ответствен за эпизодическую память, а ок-

ружающие его структуры — за семантическую. Поэтому узнавание се-

мантического типа («знаю» — см. 5.1.1) иногда возможно и при локаль-

ных поражениях гиппокампа, тогда как при более обширных

поражениях, вовлекающих как височные доли, так и нижележащие ана-

томические образования, часто одновременно страдают оба вида памяти.

Новые нейрокогнитивные исследования развития височно-гиппокам-

пального комплекса показывают, что выпадения собственно гиппокампа

сказываются на функциях памяти сравнительно поздно, в возрасте 5—7

лет, подтверждая, таким образом, гипотезу об иерархических отношени-

ях между гиппокампом и его ближайшим окружением (Bachevalier & Vargha-Khadem, 2005). Как в этом случае можно объяснить многочислен-

ные данные мозгового картирования, а равно клинические наблюдения, свидетельствующие об особой роли префронтальных структур коры в

процессах извлечения эпизодической информации? Функция этих

структур, по-видимому, состоит прежде всего в реализации процессов

произвольного управления эпизодической (и автобиографической) памя-

тью. К числу важнейших из таких процессов относятся, во-первых, фор-

мирование интенции на извлечение (retrieval volition) личностно-релевант-

ной информации и, во-вторых, контроль за правильностью выполнения

этого мнестического действия (см. 4.3.3 и 5.4.3).

Интересно, что все перечисленные авторы в целом склоняются сегодня к

уровневым представлениям об организации памяти. Так, Сквайр фактически

является сторонником двухуровневой модели — он противопоставляет

декларативному запоминанию относительно низкоуровневые процессы

процедурной памяти. Если декларативные процессы отвечают на вопрос «что?», то процедурные — на вопрос «как?» (см. 1.4.2). Примерами процедурного

запоминания могут быть моторные навыки и перцептивные прайминг-

эффекты, выявляемые с помощью таких методик, как тест дополнения

фрагментов слова (см. 5.1.3). Клинические наблюдения показывают, что

процедурное запоминание возможно при нарушениях височно-

гиппокампальных и префронтальных механизмов. Согласно данным

трехмерного мозгового картирования, субстратом перцептивных прайминг-

эффектов являются соответствующие по сенсорной модальности первичные и

вторичные отделы коры. Нейрофизиологические механизмы сенсомоторных

навыков и условных рефлексов, по-видимому, в основном связаны с

субкортикальными структурами, такими как базальные ганглии и мозжечек. В

этом отношении между пред-404 ставлениями Сквайра и Тулвинга нет

противоречий: Тулвинг и его пос-


ледователи склонны рассматривать прайминг-эффекты в качестве ниж-

него уровня в иерархии систем памяти — этот уровень предшествует, с их

точки зрения, семантической памяти.

Процедурная память демонстрирует двойную диссоциацию по отно-

шению к декларативной памяти. Пациенты с некоторыми тяжелыми

формами амнезии и с болезнью Альцгеймера (это заболевание сопровож-

дается дегенеративными изменениями нейронов коры, прежде всего ее

высших, ассоциативных отделов), у которых серьезно нарушены как

эпизодическая, так и семантическая память, тем не менее, обнаружива -

ют нормальные прайминг-эффекты в ответ на предъявление зрительной

или акустической информации, а также обычную динамику сенсомотор-

ного научения в соответствующих тестах (см. 5.4.3 и 6.1.2). Как показал

нейропсихолог Джон Габриели (Gabrieli, 1998), при поражениях задних

отделов коры перцептивные прайминг-эффекты могут значительно ос-

лабевать, хотя декларативная память, в частности, эксплицитное узна-

вание того же самого материала, остается без серьезных изменений. По-

добные случаи, однако, исключительно редки, поэтому следует подождать

дальнейших публикаций по данному вопросу. Более однозначной и об-

щепризнанной является возможность селективного нарушения форми-

рования сенсомоторных навыков при относительной сохранности ког-

нитивных форм памяти. Это имеет место на ранних стадиях болезни

Паркинсона и при так называемой хорее Хантингтона — заболеваниях, связанных прежде всего с нарушениями в работе базальных ганглиев

(эти нарушения обусловлены недостатком и, соответственно, переиз-

бытком нейромедиатора дофамина — см. 9.4.3).

Интересные результаты были получены при анализе перцептивных

прайминг-эффектов. Как считает Тулвинг, они позволяют сделать вывод

о существовании особой перцептивной системы репрезентации, имею

щей имплицитный характер. Хотя эта система могла бы показаться лишь

механизмом, инерционно фиксирующим сенсорные параметры стиму

ляции (нечто вроде долговременной иконической или эхоической па

мяти), эксперименты свидетельствуют о том, что перцептивная импли

цитная память, возможно, обладает некоторыми фундаментальными

знаниями о мире (Cooper, 1994). Испытуемые в этих экспериментах

должны были работать с изображениями, показанными на рис. 5.9. Не

которые из задач были эксплицитными тестами на узнавание, и в них

оба класса объектов, как реалистические, так и невозможные (с точки

зрения физического воплощения), показали одинаковые результаты.

Другие тесты были имплицитными — с их помощью, например, опреде

лялось насколько быстро испытуемый работает с изображением при по

вторном его предъявлении. Оказалось, что если в случае реалистических

объектов обнаруживается выраженный прайминг, то в случае невозмож

ных прайминг отсутствует. Видимо, перцептивная память каким-то об

разом «распознает», что возможно, а что невозможно в реальном мире,

«отказываясь работать» с совсем уж фантомными структурами. Такое

распознавание — нетривиальные достижение, поскольку математичес

кая задача выявления признаков «невозможности» объекта в общем слу

чае чрезвычайно сложна (см. Пенроуз, 2003).

405


Рис. 5.9. Примеры возможных (А) и невозможных (Б) объектов из экспериментов по

сравнению имплицитной и эксплицитной невербальной памяти (по Cooper, 1994).

406

Включены ли прайминг-эффекты в процессы узнавания? Трудно

представить себе, что имплицитные процессы не имеют отношения к

некоторым ранним этапам восприятия и узнавания. Об этом косвенно

говорит тот факт, что поразительные возможности узнавания сложного

зрительного материала (см. 5.2.1), как и эффекты имплицитной зритель-

ной памяти, также возможны лишь до тех пор, пока материал сохраняет

свою реалистичность. Поскольку в предметных сценах наиболее выра-

жена их структурированность относительно вертикального измерения

(рыба в реке, самолет в небе, дом на земле и т.д.), в ряде исследований

узнавания сложных предметных сцен (Величковский, 19826) вводились

пространственные повороты слайдов при ознакомлении и тестирова-

нии. Зеркальные повороты, менявшие левые и правые части при озна-

комлении и тестировании, практически не влияли на узнавание. Если

же при ознакомлении изображение ставилось «с ног на голову», то это

заметно ухудшало его последующее узнавание как уже виденного, при-

чем значительно более сильное ухудшение наблюдалось при продолжи-


тельных отсрочках тестирования (несколько недель). Этот эффект так-

же зависел от длительности экспозиции, достигая максимальной выра-

женности при наименьшей ее величине, составлявшей в наших опытах

около 300 мс. Следовательно, естественная ориентация сложных пред-

метных изображений способствует их долговременному запоминанию, но формируется это влияние на относительно ранних этапах восприятия

(см. 3.3.3).

Приведенные данные говорят о том, что узнавание естественных

пространственных сцен связано с навыками перцептивной ориенти-

ровки в этом материале. Гипотетической основой узнавания при этом

служит сходство микроструктуры операций при первоначальном вос-

приятии и последующем тестировании. В литературе по психологии

восприятия давно обсуждается вопрос о возможной роли сходства тра-

екторий движений глаз в качестве критического фактора, определяю-

щего зрительное узнавание. Если бы это предположение подтвердилось, можно было бы, в частности, связать перцептивные прайминг-эффек-

ты с моторными навыками Однако ожидаемая корреляция сходства

траекторий обследования изображений при ознакомлении и повтор-

ном предъявлении с успешностью узнавания никогда не была проде-

монстрирована убедительно. Более того, против этого предположения

прямо говорит тот факт, что уменьшение угловых размеров изображения

на стадии тестирования существенно меняет параметры движений глаз, но совершенно не влияет на успешность узнавания24.

Таким образом, несмотря на продолжающиеся интенсивные споры

о роли отдельных нейрофизиологических структур, в психологии и ней-

рофизиологии впервые начинает вырисовываться когерентная картина

системной организации памяти. В зависимости от масштаба рассмотре-

ния разные авторы выделяют различное число систем памяти, однако

все они сравнительно легко соотносятся между собой. Л. Сквайр делит

память на две глобальные системы: декларативную (память «что?») и

процедурную (память «как?»). Эндел Тулвинг и его коллеги проводят

важное с психологической точки зрения разделение первой из этих сис-

тем на эпизодическую и семантическую память. Процедурная память, в

свою очередь, естественно распадается, как минимум, на две подсисте-

мы — перцептивную и моторную. Подобное описание памяти не явля-

ется всеобъемлющим, так как оно не включает элементарные формы

научения (типа формирования условных рефлексов и привыкания). Но

оно представляется достаточным для обсуждения большинства интере-

сующих когнитивную психологию памяти вопросов.

24 Полезным было бы разделение саккадических движений глаз в подобных исследо

ваниях на связанные с амбьентной и фокальной обработкой (см. 3.4.1). Быть может, эти

два класса движений различным образом связаны с узнаванием, а именно такая связь

более вероятна в случае фокальной обработки, тогда как амбьентная обработка и соот

ветствующие саккадические движения должны быть чувствительны к изменениям раз

меров изображения.

407


5.3.3 От уровней памяти к стратификации познания

Разработанное в течение последних 10—15 лет представление о системах

памяти позволяет подойти к объяснению основной массы накопленных

в психологии данных о процессах эксплицитного и имплицитного запо-

минания. Однако при таком объяснении без должного ответа все еще

остается несколько серьезных проблем. Не вполне ясен, например, ста-

тус имплицитных концептуальных процессов, тестируемых с помощью

вопросов на знание общих фактов (см. 5.1.3) — по содержанию они тя-

готеют к семантической, то есть декларативной памяти, а по типу задей-

ствованных операций — к процедурной. Следовало бы показать также, как только что описанная модель системной организации памяти, по-

строенная почти исключительно на базе анализа извлечения информа-

ции в различных ситуациях тестирования, соотносится с данными о ха-

рактере процессов, вовлекаемых в первоначальное кодирование

материала. Наконец, очень важно понять место подобных систем памя-

ти в более общей структуре познавательных процессов.

Процессы кодирования материала, как мы видели в предыдущем

разделе, находятся в центре интересов теории уровней обработки Крэй-

ка и Локарта. Можно ли установить соответствие между различными

уровнями обработки при кодировании и уровневыми механизмами при

тестировании памяти? Поверхностное, перцептивное кодирование в те-

ории Крэйка и Локарта, скорее всего, должно соответствовать механиз-

мам имплицитной перцептивной памяти. Более глубокое, семантичес-

кое кодирование — семантической памяти Тулвинга. Вопрос состоит

лишь в том, какое «сверхглубокое» кодирование могло бы соответство-

вать эпизодической памяти. Очевидно, таким кодированием может

быть оценка материала с точки зрения его личностного смысла для ис-

пытуемого. Для выяснения этих вопросов нами совместно с Ф. Крэй-

ком и Б. Чэллисом были проведены эксперименты, отличительной чер-

той которых была комбинация всех перечисленных форм кодирования —

от перцептивного до семантического и метакогнитивного (оценка лич-

ной значимости материала) — с максимально большим количеством

разнообразных тестов памяти. Среди этих тестов наряду с традицион-

ными прямыми задачами на извлечение информации из памяти (узна-

вание и различные тесты на воспроизведение) были также непрямые

(или имплицитные) тесты, причем как перцептивные, так и концепту-

альные (Velichkovsky, 2001).

В одном из типичных экспериментов испытуемые должны были ра

ботать со списками из 120 существительных. Все эти слова ранее были

стандартизированы в целом ряде отношений. Кроме общей частотности

и вероятности ассоциативного воспроизведения в ответ на показ семан

тически или графически похожих слов, было известно, например, с ка

кой базовой вероятностью испытуемые данной выборки (студенты уни-

408

верситета Торонто) могут угадать одно из этих слов при предъявлении


определенного фрагмента его букв. Было также известно, с какой базо-

вой вероятностью они могут ответить на вопросы типа: «В названии

наиболее известного романа Достоевского упоминается преступление и

что еще?» (понятно, что слово «наказание» входило в список 120 целе-

вых существительных). Эти слова кодировались при пяти различных ус-

ловиях. Одно из них было контрольным — традиционное интенциональ-

ное заучивание слов с целью последующего воспроизведения.

Остальные условия были условиями непроизвольного запоминания при

различных уровнях обработки: графическом (подсчет букв, выступаю-

щих из строки — как «h» и «р»), фонологическом (подсчет числа слогов), семантическом (определение принадлежности слова к категории живых

существ), метакогнитивном (оценка личностной значимости). Пример-

но через час после кодирования испытуемые должны были решать одну

из шести задач. Четыре из них были традиционными прямыми тестами

эксплицитного припоминания: 1) узнавание, 2) полное воспроизведе-

ние, 3) воспроизведение с семантической подсказкой, 4) воспроизведе-

ние с графемной подсказкой. Два следующих теста были непрямыми: 5) семантический тест на знание общих фактов и 6) перцептивный тест

дополнения фрагментов слова (см. 5.1.3).

Если расположить условия кодирования в следующем порядке: пер-

цептивное, фонологическое, семантическое, интенциональное, мета-

когнитивное, а в тестах памяти отдельно сгруппировать прямые и не-

прямые тесты, как это и сделано на рис. 5.10, то результаты приобретают

упорядоченный характер. Они позволяют сказать, насколько сильно то

или иное условие кодирования усиливает успешность запоминания по

LSDs

число

минимально

значимых

различий

личностный смысл

намеренное запоминание

категоризация слог буква

ФС

Рис. 5.10. Зависимость успешности прямых и непрямых тестов памяти от способов ко-

дирования вербального материала (по: Величковский, 1999; Velichkovsky, 1999). Тесты

памяти: У — узнавание, СВ — свободное воспроизведение, СП — семантическая под-

сказка, ГП — графемная подсказка, ОЗ — общие знания, ФС —'дополнение фрагмента

слова. На оси ординат отложено число наименьших, статистически значимых отличий

(LSDs — least significance differences) результатов от референтных для данного теста па-

мяти значений.

409


сравнению с базовой для данного теста памяти величиной. Как можно

видеть, группа прямых тестов запоминания демонстрирует кумулятив-

ный рост успешности узнавания и воспроизведения, причем узнавание

начинает улучшаться уже после перцептивного кодирования. Интерес-

но, что вид этих функций в значительной степени не зависит от специ-

фических комбинаций тестов на память и уровней обработки, что позво-

ляет сделать вывод о более выраженном влиянии собственно уровней

обработки по сравнению с эффектами специфического кодирования (то

есть соответствия условия кодирования некоторому тесту на память —

см. 5.2.2). Из всех пяти использованных форм обработки метакогни-

тивное кодирование, связанное с оценкой личностного смысла, дей -

ствительно ведет к лучшим результатам. Как правило, результаты не-

произвольного запоминания в случае оценки личностной значимости

оказываются более высокими, чем при условии интенционального коди-

рования — сознательного заучивания материала для последующего вос-

произведения!

Соответствующие функции для непрямых тестов выглядят значи-

тельно более плоскими, одно- или двухступенчатыми. Перцептивный

прайминг в задаче дополнения фрагмента слова остается одним и тем же

при всех уровнях обработки, начиная с перцептивного, ориентирован-

ного на форму букв кодирования. В случае семантического непрямого

теста общих знаний эффект варьирования уровня обработки проявляет-

ся лишь начиная с этапа семантического кодирования материала. При

более поверхностных перцептивном и фонологическом кодированиях

какой-либо семантический прайминг полностью отсутствует, что одно-

значно говорит о связи результатов этого имплицитного семантическо-

го теста с обработкой в семантической памяти, а не с процессами в им-

плицитной перцептивной системе.

В чем тогда состоит специфика процессов, лежащих в основе вы-

полнения прямых и непрямых тестов? Прежде всего те и другие тесты, очевидно, апеллируют к одним и тем же иерархически организованным

механизмам. Однако присутствие в явном виде задачи вспомнить, ха-

рактеризующее прямые тесты, по-видимому, позволяет объединить ме-

ханизмы разных уровней в единую функциональную систему. Успеш-

ность узнавания и разных видов воспроизведения определяется поэтому

в прямых тестах суммарным вкладом ряда уровней, участвовавших в

первоначальном кодировании материала. Специфика непрямых тестов

состоит тогда в отсутствии подобной вертикальной интеграции между

уровнями — результаты их выполнения зависят от работы относительно

специализированных, «модулярных» механизмов. Так, при самых раз-

нообразных способах первоначального кодирования лишь его ранний, перцептивный компонент влияет на успешность перцептивного теста

дополнения фрагмента слова.

Дополнительные исследования, проведенные с помощью методов

мозгового картирования, обнаружили закономерные сдвиги процессов

активации структур мозга при изменении использованных в описанном

эксперименте уровней обработки. Зрительное перцептивное кодирова-

ние вызывает активацию затылочных регионов коры, которые пример-

но совпадают с областями, ответственными за прайминг-эффекты в зри-

410


тельных имплицитных тестах. Фонологическое и семантическое кодиро-

вание вовлекают височные и левые фронтальные структуры коры. Эти

же структуры обычно выявляются в задачах категоризации и извлечения

информации из семантической памяти. При подобном семантическом

кодировании возможна также активация гиппокампа. Наконец, оценка

материала с точки зрения его личностного смысла (вариант метакогни-

тивного кодирования) сопровождается дополнительной активацией пре-

фронтальных, фронтополярных и правых префронтальных регионов.

Именно эти области имеют статус филогенетически наиболее новых

или, точнее, наиболее быстро растущих в антропогенезе структур коры

головного мозга. Их активация постоянно наблюдается при любых по-

пытках воспроизведения эпизодической и, в особенности, автобиогра-

фической информации (Craik et al., 1999; Velichkovsky, 1999). Поскольку

такая информация чаще всего эмоционально значима, в этом случае мож-

но ожидать особенно сильной и когерентной активации комплекса мин-

далины и гиппокампа.

Таким образом, существует довольно полное совпадение между

кортикальными механизмами кодирования и воспроизведения инфор-

мации. Росту успешности показателей запоминания в прямых тестах

при варьировании уровней обработки соответствует прогрессивная ак-

тивация все более новых в эволюционном отношении нейрофизиоло-

гических структур, расположенных вдоль глобального градиента роста

от задних к передним областям коры (см. 2.4.3). В табл. 5.7 суммирова-

ны данные о мозговых механизмах, лежащих, с одной стороны, в основе

эффектов уровней обработки (кодирования), а с другой — в основе

систем памяти, согласно классификациям Тулвинга и Сквайра. В край-

нем правом столбце таблицы показано также возможное соответствие

этих механизмов более общим уровням когнитивной организации, вы-

деленным нами в развитие идей H.A. Бернштейна об уровнях построе-

ния движений (Величковский, 19866; Velichkovsky, 1990).

Рассмотрим обоснованность этого последнего сравнения механизмов

памяти с уровнями когнитивной организации несколько подробнее. Как мы

видели, широко обсуждаемым в современных исследованиях системам

перцептивной, семантической и эпизодической памяти соответствуют

различные уровни обработки (кодирования) материала. Решаемые этими

механизмами задачи не сводятся, однако, только к функциям памяти.

Например, височные доли и левые фронтальные области — основные

структуры из числа обеспечивающих функционирование семантической

памяти — участвуют и в ряде других процессов, например, в процессах

порождения речи и категоризации. Следуя традиции Бернштейна, воспользовавшегося буквами латинского алфавита для обозначения уровней

построения движений (см. 1.4.3), мы предложили называть соответствующую

группу механизмов концептуальными структурами, или уровнем Е.

Концептуальные структуры, судя по всему, используются для описания

типичного, ожидаемого положения дел .. .


Таблица 5.7. Соответствие различных уровневых представлений в психологии памяти и

исследованиях когнитивной организации вероятным мозговым механизмам

Адекватные

Системы

Системы

Вероятные

Уровни

формы

памяти

памяти

мозговые

когнитивной

кодирования

по Тулвингу

по Сквайру

механизмы

организации

Оценка

Эпизоди-

Декларатив- Правые пре-

Метакогни-

личностной

ческая

ная («что?») фронтальные и

тивные

значимости

фронтополяр-

координации,

ные зоны.

F

Гиппокамп.

Миндалина

Категоризация.

Семанти-

Левые фрон-

Концептуаль-

Речевое коди-

ческая

тальные и

ные структу-

рование зри-

височные зоны.

ры, Ε

тельного

Близкое окру-

материала

жение

гиппокампа

Зрительное

Имплицит-

Процедур-

Модальные и

Предметные

кодирование

ная перцеп- ная («как?») интермодальные восприятия

формы, фоно-

тивная

зоны задних от- и действия, D

логическое —

делов коры. Пре-

речи

моторная кора

Тренировка

Имплицит-

Теменные и

Простран-

точностных и

ная сенсо-

премоторные

ственное

гимнастических моторная

зоны коры.

поле^ С.

движений

Базальные ганг- Синергии, В

лии. Таламус

и мозжечок

412

в мире. Поэтому они служат основой для феноменов обыденного созна-

ния (см. 6.4.3).

Выраженная полифункциональность характерна для работы фило-

генетически наиболее быстро растущих в антропогенезе префронталь-

ных структур коры. Они ответственны не только за формирование ин-

тенции на припоминание личностно значимых событий, но и за

кодирование материала в контексте личностного к нему отношения, а

также за множество других задач, не имеющих прямого отношения к

функциям эпизодической или автобиографической памяти. В их число

входят вьщеление релевантной для данной задачи информации и тор-

можение иррелевантной, длительное произвольное поддержание вни-

мания, произвольное изменение стратегии работы (переключение зада-


чи — см. 4.4.2), сложные умозаключения (см. 8.2.1), а также понимание

поэтических метафор, иронических замечаний и анекдотов (см. 7.4.2).

Поскольку эти задачи связаны с произвольным управлением соб-

ственной познавательной активностью — целеполаганием, принятием

решений, запоминанием, восприятием, мышлением, порождением и

пониманием речи, — соответствующие механизмы в их совокупности

естественно назвать уровнем метакогнитивных координации F (Велич-

ковский, 19866). Этот уровень вовлекается в работу тогда, когда ситуа-

ция приобретает в каком-то отношении особый характер, например, становится личностно значимой или подчеркнуто необычной, даже аб-

сурдной. Содержание его работы во многом определяется взаимодей-

ствием с уровнем концептуальных структур Е, который выполняет в

этом отношении функцию гигантского семантического фильтра —

обычно лишь то, что отклоняется от банальности повседневных ситуа-

ций, становится предметом метакогнитивного анализа (см. 8.4.3).

Это представление меняет взгляд на многие рассмотренные в этой

главе феномены. Прежде всего оно позволяет внести необходимые кор-

рективы в современные теории памяти. В случае теории уровней обра-

ботки вместо обычного дихотомического разделения «поверхностной» и

«глубокой» обработки мы можем говорить теперь о целом ряде уровней, как в приведенной только что таблице. Кроме того, многоуровневая

трактовка проясняет причины особой эффективности «глубокой» (се-

мантическая категоризация, уровень Е) и «сверхглубокой» (оценка лич-

ностного смысла, уровень F) форм кодирования. Как мы только что от-

метили, эти формы кодирования вовлекают в работу наиболее новые в

филогенетическом отношении и продвинутые в переднем направлении

структуры коры головного мозга. Когерентная активация этих структур

должна вести к особенно выраженным изменениям в нейронных сетях

гиппокампа и его непосредственного окружения (энторинальная кора), которые считаются сегодня вероятным субстратом процессов экспли-

цитного запоминания (см. 5.3.2).

В начальный период развития когнитивной психологии — под влиянием

компьютерной метафоры — все формы обработки информации «внутри»

организма считались связанными с ее пребыванием в том или ином «блоке

памяти». Этот подход начинает меняться в последние годы. Особенно

радикально меняется сама трактовка отношения памяти и познания — вместо

того чтобы пытаться вывести все остальные когнитивные процессы из памяти, исследователи начинают рассматривать функции и структуры памяти в

зависимости от общей, главным образом, уровневой организации

деятельности и познания. Одновременно, как будет показано в следующем

разделе, становится все более ясным, что в ряде случаев результативность

нашей памяти нельзя объяснить одними лишь внутренними формами

сохранения информации — приходится допустить существование своего рода

«внешней памяти», находящейся вне организма. Как ни сложны все эти

вопросы, сегодня они могут быть 413


впервые отчетливо сформулированы. Более того, даже понятно, каким

образом нужно искать на них ответы25.

5.4 Память в повседневном контексте

5.4.1 Амнезии обыденной жизни

В отличие от лабораторных исследований, в повседневной жизни нас

сравнительно мало интересует проблема механизмов запоминания и

очень волнует проблема забывания — имени сотрудника или студента, значения иностранного слова или времени давно запланированной

встречи. Уже Эббингауз (Ebbinghaus, 1885) попытался найти общий ма-

тематический закон динамики забывания. Забывание бессмысленных

слогов в его экспериментах успешно описывалось отрицательной лога-

рифмической функцией. С появлением моделей, выделяющих кратко-

временную и долговременную память, было высказано предположе-

ние, что разные участки кривой забывания могут описываться разными

функциями (см. 5.3.2). Следует отметить, что в реальности некоторые

воспоминания сохраняются и даже усиливаются со временем (феномен

реминисценции), обрастая новыми подробностями, особенно если они

имеют личностно значимый характер. Имплицитная память, как мы ви-

дели (см. 5.1.3), также может быть очень устойчивой, и ее забывание

требует специального рассмотрения. Все это говорит об ограниченной

полезности описаний единой функции забывания.

Тем не менее при контролируемых лабораторных условиях вид кри-

вой забывания стабилизируется и может быть с достаточной степенью

точности описан математически, что имеет большое значение именно в

практическом отношении. Например, оценивая последствия травм го-

ловного мозга или влияние новых фармакологических веществ, разраба-

тываемых для поддержки психологических функций, хотелось бы знать, где локализованы соответствующие эффекты, на фазах кодирования или

сохранения информации в памяти? Для ответа на этот вопрос нужно

иметь возможность оценивать эффективность кодирования и скорость

забывания.

414

ъ Исследования активации микрообластей мозга должны определить степень совпа-

дения структур, ответственных за кодирование и извлечение информации. Это важно для

проверки гипотезы о различной степени межуровневой интеграции в зависимости от на-

личия сознательной задачи — возможно, что только такая задача, активируя префрон-

тальные (в частности, фронтополярные) структуры, позволяет интегрировать модулярные

механизмы обработки в функциональную систему произвольного припоминания (Palier, 2001; Stuss & Alexander, 2005 ш press).


В обзоре под названием «Сто лет забывания» (Rubin & Wenzel, 1996) было показано, что данные многочисленных экспериментов на заучива-

ние и узнавание достаточно хорошо аппроксимируются рядом матема-

тических функций с отрицательным ускорением, прежде всего, лога-

рифмическими (как полагал Эббингауз) или же экспоненциальными

функциями (как считали Мюллер и Иост — см. 1.2.3). Наиболее удобно

пользоваться экспоненциальной функцией вида·

у = а хе*1,

где у — это интервальная оценка различимости старого и нового мате-

риала (она может быть получена на основе вычисления d'), a — параметр

исходной степени кодирования, b — параметр «наклона» кривых, или

скорости забывания, е — основание натуральных логарифмов, t — ин-

тервал времени сохранения (еще лучше данные описывались при под-

становке в уравнение квадратного корня от t). На рис. 5.11 показано, как

меняются кривые забывания при независимом варьировании парамет-

ров кодирования и скорости забывания. Анализ этих параметров свиде-

тельствует о том, что во многих случаях нарушения функций памяти —

при болезни Альцгеймера и при связанном с поражением гиппокампа ви-

сочном амнестическом синдроме — основным «локусом» изменений явля-

Интервал сохранения

Рис. 5.11. Изменения вида кривых забывания при варьировании степени первоначального

кодирования (А) и наклона — скорости забывания (Б)


415


ется стадия кодирования, в частности, внимание к материалу, а не пос-

ледующее удержание информации в памяти (см. 5.4.3).

Существует значительное число психологических и психофизиоло-

гических теорий, или, точнее, довольно эскизно обрисованных гипотез

о природе забывания. Большинство этих теорий представляет лишь ис-

торический интерес, так как они возникли еще в период представлений

об едином следе памяти — «мнеме». Мы кратко рассмотрим здесь три

гипотезы, представляющиеся сегодня наиболее перспективными: тео-

рию интерференции, теорию законченного действия и теорию вытеснения.

Согласно теории интерференции, причиной забывания являются

процессы взаимодействия следов и внешние воздействия на систему

памяти. В столь общей формулировке у этой теории возникают явные

проблемы с принципом фальсифицируемости Поппера (см. 1.4.3), так как

«процессы взаимодействия» протекают в живом организме всегда. По

направленности интерференционных влияний во времени некоторое

уточнение вводят понятия про- и ретроактивной интерференции. С их

помощью уже во времена Мюллера и Пильцекера (см. 1.2.3) объяснял-

ся классический эффект края в позиционных кривых полного воспро-

изведения: первые элементы ряда подвержены только ретроактивной

интерференции, последние — только проактивной, а элементы, распо-

ложенные ближе к середине запоминаемой последовательности, испы-

тывают оба вида интерференции. Это приводит к характерному «про-

гибанию» (U-образной форме) позиционных кривых. К эффектам

интерференции следов относят также влияние сходства материала на

успешность его запоминания, хотя надо заметить, что характер этого

влияния может быть различным в зависимости от процедуры тестиро-

вания памяти — отрицательным при узнавании и положительным при

воспроизведении (см. 5.1.1).

Не всегда ясно, какая из грех глобальных фаз функционирования

памяти — кодирование, сохранение или извлечение — преимуществен-

но подвержена интерференции. Так, забывание учебного материала ча-

сто объясняется невнимательностью — поверхностным кодированием

материала учеником уже на стадии восприятия и понимания. В самом

деле, в предыдущей главе мы подробно обсуждали примеры того, как

простое отвлечение внимания (нарушение контроля текущего действия) ведет к эффектам более или менее полной функциональной слепоты —

«слепоты невнимания» (см. 4.4.1).

Особенно серьезные последствия для памяти имеют черепно-мозговые травмы, патологические изменения тканей мозга, отравления и состояния гипоксии. При этом

различают антеро- и ретроградную амнезию. Хотя эти клинические формы амнезии

обычно считаются следствием ускоренного забывания, данные выявляют более

сложную картину. Новые исследования антероградной амнезии, возникающей при

поражениях медиальных отделов височных долей и гиппокампа, показывают, что

собственно 416


скорость забывания (она определялась по наклону кривых забывания, как на рис. 5.10) остается неизменной, а нарушенными оказываются

скорее процессы кодирования (White & Ruske, 2002). При травматичес-

кой амнезии с течением времени нередко наблюдается постепенное вос-

становление памяти на события, непосредственно предшествовавшие

травме. Это означает, что ретроградная амнезия, по крайней мере час-

тично, обусловлена нарушениями, связанными с фазой извлечения из

памяти. Эффективное моделирование амнезии в лабораторных и клини-

ческих условиях возможно при использовании фармакологических

средств, в частности, из числа тех, которые ведут к общей анестезии (ча-

сто эти средства ведут к нарушениям в работе N MDA-синапсов — см.

4.4.3 и 5.4.3). В некоторых ситуациях амнестических расстройств забы-

вание не является полным, что удается продемонстрировать с помощью

непрямых (имплицитных) тестов памяти.

Но амнезии возникают отнюдь не только в результате некоторых не-

посредственных физико-химических воздействий. Американская иссле-

довательница Элизабет Лофтус обнаружила эффект непродолжительной

ретроградной амнезии при просмотре фильма, содержащего сцену жес-

токого нападения. Забывание распространялось на детали всех событий, непосредственно предшествовавших (порядка 2 минут) нападению. Ес-

тественно предположить, что значительно более выраженный эффект

подобная, чисто функциональная амнезия может иметь в реальных ус -

ловиях. Надо сказать, что в теоретическом плане эти результаты напо-

минают эффекты обратной зрительной маскировки, которые могут вызы-

ваться внезапным показом изображения, имеющего для наблюдателя

аффективное значение (см. 3.1.3). Отдаленным аналогом антероградной

амнезии служат эффекты отвлечения и «мигания» внимания, наблюдае-

мые при обработке быстро предъявляемых последовательностей стиму-

лов (см. 4.1.2).

В качестве второй теории забывания мы упомянули выше «теорию

законченного действия». Строго говоря, такой теории пока не суще -

ствует, но она может быть намечена на основании общих соображений

и анализа данных. Как показывают исследования непроизвольного за-

поминания, проводимые в рамках теории уровней обработки (см. 5.2.2

и 5.3.3), память может рассматриваться как побочный продукт того, что

мы делаем с материалом. Действие является единицей деятельности, ее

базовым осмысленным сегментом (см. 1.4.3). Пока действие не завер-

шено, необходимо помнить о цели, а также поддерживать его много-

уровневое информационное обеспечение26. Завершение действия озна-

чает возможность «сброса», по крайней мере, части этой информации.

26 Разнообразие возможных действий определяет практически открытый список уча

ствующих-в их обеспечении структурно-функциональных механизмов, что, кстати, и де

лает столь сложной предпринятую Бэддели задачу описания компонент рабочей памяти

(см. 5.2.3). Инвариантной особенностью контроля текущего действия является лишь уча

стие префронтальной коры и передней поясной извилины (Brass et al., 2005; Gehring & Knight, 2000, Posner, 2004).

417


Иными словами, можно предположить существование особого меха-

низма модуляции забывания в такт с сегментацией деятельности. Клас-

сические наблюдения Б.В. Зейгарник продемонстрировали исчезнове-

ние детальной памяти на подсобную информацию после завершения

действия, делающего эту информацию ненужной27. Последующие экс-

перименты, правда, выявили более сложную картину, особенно в отно-

шении запоминания обстоятельств незаконченного действия — в ряде

случаев здесь также наблюдалось плохое запоминание, хотя по логике

«эффекта Зейгарник» сохранение должно было быть хорошим (Хек-

хаузен, 2003).

Очевидно, для развития этой теории придется решить несколько

сложных задач. Главная из них — определение статуса того, что делает

субъект. До сих пор мы не знаем, чем на самом деле является наблюдае -

мое в реальных условиях или моделируемое лабораторно «действие» и

чем в силу этого становится используемое для тестирования памяти пре-

рывание — досадной задержкой в достижении личностно значимого ре-

зультата, паузой, предшествующей возобновлению того же действия, или

же просто прекращением операций, иррелевантных по отношению к под-

линным целям и мотивам. При таком спектре возможностей результаты

начинают определяться индивидуальными особенностями испытуемых.

Например, общий депрессивный фон и склонность к поддержанию status quo, а не к его изменению (англ. state-orientation trait = ориентация на

состояние как личностная черта) коррелируют с улучшением запомина-

ния неоконченных действий (Kühl, 2000). Вероятное объяснение неожи-

данного подтверждения «эффекта Зейгарник» именно в случае этой

группы лиц состоит в том, что они испытывают трудности в отказе от

однажды поставленной цели, сколько бы иррелевантной с точки зрения

смыслообразующих мотивов их деятельности она ни была. У пациентов

с депрессией это сочетается с нарушением автоматизированных форм

обработки информации и обеднением эпизодической памяти. Можно

сказать, что в этом, специальном случае мы имеем дело с действием в

относительно чистом виде, без обычной его включенности в систему

личностно-смысловых контекстов «сверху» и поддержки со стороны

иерархии самонастраивающихся операций «снизу».

Еще один вопрос связан с уровнем выполняемого «действия». Про-

цессы прямого сенсомоторного взаимодействия с окружением обычно

вовлекают относительно низкоуровневые нейрофизиологические меха-

низмы и, судя по всему, имеют меньшую временную «зернистость», чем

осознанное («фокальное») восприятие, припоминание личностно значи-

мых событий или доказательство математической теоремы (см. 3.4.2).

Видимо, поэтому в случае сенсомоторных операций часто не удается

27 Эта работа была выполнена под руководством Курта Левина. В их исходном, экологически

валидном, но методически не очень строгом варианте наблюдения Б.В. Зейгарник заключались

в опросе официантов в берлинских ресторанах, показавшем, что они хорошо помнят характер и

стоимость заказа клиентов до тех пор, пока последние не рас-418 плачиваются и не

покидают заведение.


обнаружить следов памяти, хотя до сих пор не вполне ясно, формируют-

ся ли они вообще с самого начала, просто быстро распадаются сами со -

бой или же подвергаются дополнительному подавлению. Мы еще вер-

немся к обсуждению этого вопроса в конце данного подраздела.

Гипотеза вытеснения возникла в психоанализе. В отличие от тео-

рий интерференции и законченного действия она имеет более частный

характер, связанный с работой механизмов психологической защиты, преодолением (англ. coping) влияния воспоминаний травматического

содержания. Наш собственный опыт говорит, что острота болезненных

воспоминаний со временем притупляется и они если и не забываются

полностью, то, по крайней мере, меняют свой характер. Имеющиеся на

этот счет научные данные несколько противоречивы. Испытавшие пси-

хическую травму лица иногда могут довольно детально рассказать, что

с ними случилось (Andrews et al., 1999). Вместе с тем, психиатрические

исследования женщин, ставших жертвами сексуального насилия, пока-

зывают, что спустя 17 и более лет до 40% из них не могут ничего об этом

вспомнить, а еще 16% отмечают, что в их жизни были периоды, когда

они, казалось бы, полностью забывали эти события (Williams, 1994). В

клинических формах так называемого посттравматического синдрома

(PTSD — posttraumatic syndrome disease) нарушения произвольного при-

поминания обстоятельств травмы очевидны, причем иногда на фоне

сохранного имплицитного узнавания деталей аффектогенной ситуации

(см. 5.3.2 и 9.4.3).

Изучение вытеснения связано с большими методическими и этичес-

кими трудностями. Серьезную проблему представляет собой проверка

аутентичности воспоминаний, особенно из далекого прошлого. Психо-

терапевтические приемы, направленные на осознание имевших место, но забытых событий, легко способствуют возникновению псевдовоспо-

минаний, иногда сопровождаемых обилием деталей. В литературе описы-

ваются случаи, когда люди очень подробно «вспоминали» об осуществ-

лявшихся над ними инопланетянами хирургических операциях или об

изощренных сатанинских ритуалах, жертвами которых они якобы были.

Кроме того, работу бессознательного (или сверхсознания), предположи-

тельно цензурирующего содержания нашего сознательного опыта, очень

трудно исследовать в контролируемых условиях. Экспериментально про-

ще изучать произвольное забывание. В типичных экспериментах испытуе-

мым предъявляется список слов, одни из которых они должны запом-

нить, а другие забыть. Такая инструкция явно влияет на успешность

последующего внезапного воспроизведения, хотя, похоже, это влияние

более выражено по отношению к материалу с нейтральным содержани-

ем, и, следовательно, не может объяснить сам феномен вытеснения.

Интересная возможность состоит в том, что «вытеснение» на самом деле

представляет собой не «выдавливание» информации из памяти — перевод

воспоминаний в состояние небытия, а изменение их статуса. Военным

психологам известно правило, согласно которому «солдат по- . .


мнит не сам бой, а свой первый рассказ о бое». Как серьезная, часто не-

разрешимая проблема, «уже случившееся» постоянно привлекает наше

внимание, заставляет искать решение, в частности, апеллируя к помо -

щи других. То, что первоначально имеет статус памяти об эпизоде соб-

ственной биографии (уровень F), в результате многократного возвраще-

ния и повторного пересказа, обычно с более или менее значительными

вариациями, постепенно превращается в вариант семантической памя-

ти (уровень Е), знания вообще28. Этому переходу способствует осмыс-

ление казалось бы банальных истин, типа «Жизнь прожить не поле пе-

рейти!», выполняющих роль универсальных метакогнитивных средств

перехода от автобиографического опыта — «Как это случилось со

мной?» — к безличностной энциклопедической справке — «Так бывает».

Для метакогнитивных координации характерна также манипуляция ис-

тинностными параметрами знаний (см. 8.1.3 и 8.2.3). Такой контрфак-

тический контекст припоминания-сомнения хорошо иллюстрирует ро-

ман A.M. Горького «Клим Самгин». Оказавшись когда-то свидетелем и

невольным виновником гибели ребенка, главный герой этого романа

постоянно возвращается в своих воспоминаниях к этому травматическо-

му эпизоду, но в характерной релятивизирующей форме: «А был ли

мальчик? Может, мальчика и не было?»

Серьезной практической проблемой является оценка свидетель-

ских показаний. С точки зрения когнитивной науки, они должны рас-

сматриваться с чрезвычайной осторожностью. Во-первых, уже наше

восприятие представляет собой лишь наиболее вероятную интерпрета-

цию, а совсем не точную реплику имевших место событий (см. 3.3.1 и

9.3.1). Во-вторых, содержания эпизодической памяти подвержены за-

быванию, причем если событие имело травмирующий характер, то, воз-

можно, еще и в варианте вытеснения.' В-третьих, как будет показано

ниже (см. 8.2.3), для наших оценок и решений часто характерна уста-

новка на подтверждение — мы целенаправленно ищем подтверждения

наших ожиданий (убеждений и предубеждений), хотя во многих случа-

ях, например, при даче свидетельских показаний или при проверке на-

учных гипотез, правильнее было бы занять критическую позицию. Кро-

ме того, принятие всякого решения находится под влиянием так

называемой эвристики доступности: информация, которая легко дос-

тупна, непроизвольно привлекает наше внимание и служит основой для

принятия решений (см. 8.4.1). Поэтому любые выделяющие человека

признаки, такие как блуждающий взгляд или грязный свитер, вполне

могут оказать решающее влияние на «опознание».

28 Вариативность даже простейших наших действий была впервые установлена в ис-

следованиях феномена психического пресыщения Анитрой Карстен, работавшей в 1920-е годы в

Берлинском университете под руководством Курта Левина. Такая вариативность является

проявлением одной из фундаментальных метапроцедур мышления — ВАРЬИРОВАНИЯ. Ее

особенности будут подробно рассмотрены в одной из следующих глав 420 (см. 8.1.3).


г Следует отметить также возможное влияние внушаемости и вооб-

ражения. Допрос (как, впрочем, и любой вопрос или интервью) создает

контекст, который при восстановлении информации может вести к ис-

кажениям и псевдовоспоминаниям. Выраженное влияние оказывает

уже формулировка вопроса. Пару десятилетий назад это продемонстри-

ровали американские психологи Э. Лофтус и С. Палмер. Они показыва-

ли испытуемым короткие фильмы, в одном из которых была сцена столк-

новения автомобилей. Через неделю испытуемых неожиданно просили

подробно ответить на вопросы об этом инциденте. В разных вариантах

вопроса о скорости автомобилей использовались глаголы «врезались»,

«столкнулись» или «соприкоснулись» («С какой скоростью двигались

машины перед тем, как они врезались друг в друга?»). Средняя оценка

скорости менялась в зависимости от этого почти на 40 км/час. Можно

возразить, что информация о скорости плохо передается в фильме. По-

этому существенно, что, отвечая на вопрос с глаголом «врезались», ис-

пытуемые почти в три раза чаще рассказывали о выбитых стеклах, чем

при использовании глагола «соприкоснулись». На самом деле выбитых

стекол, рассыпанных по дороге, в фильме не было — в показанном эпи-

зоде стекла лопнули, но не выпали из рамок29.

Наряду с понятием эпизодической памяти, по определению име-

ющей автобиографический характер (см. 5.3.2), в литературе использу-

ется его житейский аналог, термин автобиографическая память. Соот-

ветствующие исследования обычно концентрируются на изучении

припоминания личностно значимых событий, отличающихся от лабо-

раторных экспериментов с предъявлением списков слов или последо-

вательностей слайдов. Как показывают данные мозгового картирования, припоминание значимых эпизодов собственной биографии сопровожда-

ется активацией тех же правых префронтальных структур, что и в слу-

чае эпизодической памяти. Типичным для работ по автобиографичес-

кой памяти является проведение обширных опросов («Как Вы впервые

узнали о распаде Советского Союза?», «О террористических актах 11

сентября в Нью-Йорке?» и т.д.), не требующих ни оборудования, ни, строго говоря, теории. За экологическую валидность, однако, прихо-

дится расплачиваться надежностью результатов. Проблема состоит в ус-

тановлении аутентичности описываемых событий. Поучительный при-

мер приводит в одной из работ Жан Пиаже. Долгое время он считал

своим первым детским воспоминанием попытку его похищения прямо

из коляски, когда лишь вмешательство няни спасло его от похитителей.

29 Влияние вопроса наблюдается главным образом тогда, когда у испытуемых есть ос

нования предполагать, что спрашивающий, во-первых, осведомлен и, во-вторых, нейт

рален в отношении опрашиваемых событии. Под влиянием этих результатов при опросе

свидетелей и пострадавших в последнее время психологами предлагается использовать

определенные правила организации речевого общения, в совокупности получившие на

звание когнитивное интервью.

421


Значительно позже родители Пиаже получили от бывшей няни письмо

с просьбой простить ее за давний обман — она придумала историю с

похищением, чтобы получить внеочередной отпуск (см. 5.4.3).

Улрик Найссер и его ученики (например, Hirst & Gluck, 1999) вос-

пользовались возможностью сравнения подробных показаний одного

из участников так называемого уотергейтского скандала с магнитофон-

ными записями реальных переговоров30. В этих показаниях ближайший

советник президента Никсона Джон Дин демонстрирует, наряду с не-

точностью в воспроизведении отдельных деталей и последовательнос-

ти микрособытий, постоянные смысловые искажения в свою пользу.

Это можно объяснить особенностями осознания прошлого (в варианте

оруэлловской или сталинской моделей — см. 4.4.3), хотя причиной мо-

жет быть и просто заинтересованность ответчика в создании макси-

мально благоприятного впечатления. Более интересна сама динамика

показаний, с постоянными возвращениями к ключевым эпизодам и

изменениями формулировок. В результате происходит сдвиг от эпизоди-

ческой к семантической памяти, с характерной для последней амнезией

на источник. Найссер предложил недавно назвать эту память репезодичес-

кой, от «репетиция» — повторение с целью подготовки выступления. В

современной научной литературе иногда возникают споры о полезнос-

ти таких, скорее феноменологических исследований, поскольку сами

воспоминания столь часто неадекватны. По мнению Найссера, пони-

мание этой неадекватности и есть важнейший результат изучения авто-

биографической памяти.

Приведенные примеры относятся к метакогнитивным механиз-

мам, суть которых состоит в манипулировании знаниями. Проблемы

возникают и при слишком низком, сенсомоторном уровне активности, не имеющем доступа к высшим формам памяти. Примером служит

наше взаимодействие с техническими устройствами. Развитие компью-

терных технологий в течение последних 20 лет проходит под непосред-

ственным влиянием когнитивных исследований. В результате открытия

гигантских возможностей зрительного узнавания (см. 5.2.1), в начале

1980-х годов произошла замена способа взаимодействия человека и

компьютера. Вместо интерфейсов командной строчки {command-line interfaces), когда в процессе «диалога» с компьютером пользователь дол-

жен был впечатывать в строку название требуемой команды, использу-

ются знакомые сегодня каждому графические интерфейсы {graphical user interfaces, GUIs). Их применение с иконическими знаками, указываю-

щими на характер связанных с этим знаком функций, и компьютерной

мышки либо аналогичных устройств пространственного ввода инфор-

30 Эта инициированная окружением президента Ричарда Никсона в 1972 году попытка

похищения предвыборных документов оппозиционной демократической партии (ее штаб-

квартира находилась в гостинице «Уотергейт») привела к громкому судебному про-422 цессу

и вынужденной отставке самого президента США.


мации привело к значительному ослаблению когнитивной нагрузки

пользователя.

Вместо декларативной семантической памяти (уровень концепту-

альных структур Е) на название команд, специфику правил и соответ-

ствующих формальных операций задействованными оказались сравни-

тельно низкоуровневые процессы — перцептивное узнавание и простые

сенсомоторные операции, пространственно «привязанные» к опреде-

ленному месту на дисплее (уровни предметного действия D и простран-

ственного поля С). Это открыло возможность для массового использова-

ния компьютеров, в частности, лицами без специального образования.

Проблема состоит в том, что освобождаемые ресурсы не всегда исполь-

зуются для лучшего решения задач или обучения. Складывается впечат-

ление, что легко доступная, более или менее постоянно присутствующая

в нашем непосредственном окружении информация образует своего

рода «внешнюю память». Она не усваивается когнитивно, хотя и исполь-

зуется в контексте сенсомоторной и перцептивной активности. Деятель-

ность строится по принципу «внешний мир является лучшей моделью

самого себя» (см. 9.3.3).

Первыми соответствующие факты описали в начале 1970-х годов

американские инженерные психологи. Сначала Дональд Норман обра-

тил внимание на то, что по отношению к некоторым типичным объек-

там нашего окружения мы можем вновь и вновь допускать ошибочные

действия, не обнаруживая сколько-нибудь выраженного обучения. При-

мером могут служить попытки подогреть пищу на электрической плите, когда время от времени (и так в течение ряда лет!) мы опять включаем

не ту конфорку, хотя, казалось бы, давно можно было раз и навсегда

выучить соответствующую простую связь. Не менее яркий факт устано-

вил коллега Нормана Раймонд Никерсон. Он внезапно просил студен-

тов на лекции нарисовать по памяти различные американские монеты, например цент. Хотя каждый из студентов тысячи раз держал в руках и

видел этот объект, оказалось, что практически никто не способен без

ошибок, да и вообще сколько-нибудь полно восстановить изображен-

ную на каждой из сторон монеты информацию. В британской популя-

ции вероятность припоминания, в какую сторону смотрит королева на

самой распространенной в Соединенном Королевстве монете, оказалась

близкой к 50%, то есть была случайной. Выраженные ошибки наблюда-

лись не только при воспроизведении информации, но также и при узна-

вании изображений монет.

В главе о внимании мы упоминали исследования зрительного поиска, проводимые Джереми Вольфе и Тоддом Хоровитцем (см. 4.2.3). Обычно в

таких задачах при каждой пробе меняют положение не только объектов-

целей, но также заново «перемешивают» и иррелевантные объекты (ди-

стракторы). Это делается специально для того, чтобы избежать обуче-

ния, которое может с течением времени делать процессы поиска более

эффективными. В одном из их экспериментов испытуемым 300 раз под-

ряд была по ошибке показана одна и та же конфигурация дистракторов

423


(менялось только расположение цели), и оказалось, что скорость поис -

ка, определяемая зависимостью времени решения задачи от числа дист-

ракторов, совершенно не изменилась. Иными словами, испытуемые тра-

тили примерно одно и то же время на обработку дистракторов, когда

видели их в первый и в трехсотый раз, никак не используя возможное

знание об их идентичности и взаимном расположении.

Отсюда делается вывод, что зрительный поиск сопровождается пол-

ной амнезией на предыдущие пробы и осуществляется в «вечном насто-

ящем времени». Вместе с тем, иногда обучение (ускорение зрительного

поиска в последовательных пробах) оказывается возможным. Оно, на-

пример, возникало, когда задача усложнялась и испытуемые должны

были держать все объекты в памяти, не имея их постоянно перед глаза-

ми. Кроме того, согласно новым данным, улучшение в решении серии

таких задач критическим образом зависит от существования некоторых

закономерных отношений между целевыми объектами и дистракторами.

Когда эти отношения случайны, как в экспериментах Вольфе и Хоро-

витца, каждая новая проба оказывается по сути дела новым действием.

Более того, резкое тахистоскопическое предъявление материала каждый

раз запускает всю спираль уровней обработки (см. 3.4.1 и 4.4.1), что со-

провождается «сбросом» ненужных более сведений. Если же информа-

ция о дистракторах все-таки способна как-то сориентировать процессы

целенаправленного поиска, то возникает, по меньшей мере, имплицит-

ное обучение (см., например, Peterson et al., 2001). Авторам будущих вер-

сий действенной (или деятельностной) трактовки памяти и процессов

забывания, по-видимому, придется как-то интегрировать все эти факты

в свои теории.

5.4.2 Обучение и формирование навыков

Парадоксальным образом проблема обучения длительное время не отно-

силась к числу центральных тем когнитивных исследований. Бихевио-

ристская традиция, когда обучением (или, вернее, научением, посколь-

ку экспериметы в основном проводились на животных) оперантного

типа объяснялось все, что только может представлять потенциальный

интерес для психологии и педагогики, явно противоречила имеющему-

ся у каждого из нас опыту множества возможных путей приобретения

знания и отрицательно повлияла на интерес к такого рода исследовани-

ям. Характерно, что даже Курт Левин, первоначально с энтузиазмом

выдвигавший задачу единообразного (или «галилеевского»— см. 1.3.2) объяснения возможно более широкого спектра психологических фено-

менов, в конце жизни неожиданно выступил с критикой бихевиорист-

ского подхода, сравнив его с попытками описать все химические реак-

ции одной-единственной формулой.

В рамках компьютерной метафоры ранней когнитивной психоло-

гии, на фоне десятков и сотен исследований кратковременной памяти, обучению не уделялось сколько-нибудь сопоставимого внимания. Впер-


вые оно начинает систематически рассматриваться в теоретическом пла-

не при создании так называемых глобальных когнитивных моделей (они

будут рассмотрены в следующей главе — см. 6.4.1), а также в контексте

моделирования познания с помощью нейронных сетей (см. 2.3.3). Вмес-

те с тем, практическая значимость процессов обучения и их возможных

механизмов обусловили появление растущего числа когнитивных иссле-

дований этой проблемы. Основными признаками этих работ являются: 1)

выделение нескольких, часто иерархически связанных между собой

форм обучения;

2)

распространенность представлений об относительно узком (моду

лярном, или «домено-специфическом» — см. 2.3.2) характере воз

никающих в результате обучения изменений;

3)

интерес к сфере микросоциальных взаимодействий как к одной из

основ специфически человеческих форм обучения;

4)

попытки использования возникающих теорий на практике — при

менительно к процессам обучения в школе, а также формированию

и развитию навыков.

Отход от бихевиористского принципа единообразного объяснения

хорошо иллюстрирует работа видной представительницы современно-

го необихевиоризма Трэси Кендлер (Kendler, 1995), которая установила

в экспериментах на дискриминантное обучение31, что животные и ма-

ленькие дети научаются находить правильное решение (задуманную

экспериментатором комбинацию перцептивных признаков) в результа-

те очень медленного, ассоциативного в своей основе кодирования как

релевантных, так и иррелевантных признаков изображений. Старшие

дети и взрослые, напротив, используют стратегию активной проверки

гипотез, направленную на выявление релевантных признаков. Методи-

ческой особенностью этих экспериментов была полная и внезапная за -

мена (reversal shift) значения признаков — положительные становились

отрицательными и наоборот. При таком внезапном изменении «правил

игры» вторая, активная стратегия, предположительно опосредованная

символическим знанием, обеспечивает возможность значительно более

быстрой адаптации и нахождения нового «решения». По мнению Кенд-

лер, эти данные свидетельствуют о существовании двух фило- и онтоге-

нетических уровней обучения — «ассоциативного» и «когнитивного».

Разумеется, речь идет здесь об относительно искусственных лаборатор-

ных экспериментах, но аналогичные, требующие перестройки поведе-

ния ситуации часто возникают и в повседневной жизни.

Полезными для рассмотрения более реалистических примеров яв-

ляются уровневые представления, разработанные в когнитивной психо-

логии. Самым общим из них стало выдвинутое Дональдом Норманом и

31 Эта типичная для бихевиористских исследований задача состояла в данном случае в

выборе одной из двух одновременно предъявлявшихся зрительных конфигураций, кото

рые отличались между собой формой, цветом и размерами.

425


его учеником Дэвидом Румелхартом в начале 1980-х годов представле-

ние о трех качественно различных типах изменений в процессах обуче -

ния. Знания рассматриваются ими как схематические структуры. Эти

структуры прежде всего демонстрируют постоянную градуальную адап-

тацию ко все более тонким параметрам активирующих наши знания си-

туаций. Как форма обучения, подобная настройка лежит в основе со-

вершенствования навыков. Принципиально иная форма обучения

связана с обогащением схем путем добавления к их составу новых терми-

нов, понятий и фактов. Примером может служить традиционное, .ори-

ентированное скорее на накопление знаний, чем на их использование, академическое обучение. Наконец, иногда нам удается (самим или при

помощи других) обнаружить новые закономерности в имеющихся зна-

ниях, что позволяет качественно, «скачком» расширить возможности их

применения. Норман называет эту форму обучения, близкую к творчес-

кому мышлению, переструктурированием, но в литературе встречаются

и другие названия, например, «обучение путем открытия» или (в рабо-

тах гештальтпсихологов — см. 1.3.1) «обучение посредством инсайта»32.

Еще одна группа понятий связана с идеями социокультурного

опосредствования познавательной активности (см. 1.4.3). Как отмечал

Л.С. Выготский в 1930-е годы в своем обсуждении проблемы соотноше-

ния обучения и познавательного развития, правильно построенное

обучение может опережать и вести за собой развитие. Такое обучение

происходит в зоне ближайшего развития, то есть при поддержке и в

контексте общения ребенка со взрослым. Понятие зоны ближайшего

развития (англ. zone of proximal development — ZOPED) стало в последние

годы очень популярным в психолого-педагогической литературе, одна-

ко оно все еще является общим, философским понятием, нуждающим-

ся в экспериментальном уточнении (см. 8.4.3). С этим же кругом идей

связано уже упоминавшееся в предыдущей главе понятие совместное

внимание (Joint attention). Это понятие оказывается полезным как раз для

анализа микродинамики общения и совместного обучения. Оно может

быть операционализировано с помощью регистрации направления ли-

нии взора и использовано для улучшения процессов совместного реше-

ния задач (VelichJcovsky, 1995). Исследования влияния состояний совме-

стного внимания на речевое и когнитивное развитие ребенка, а также

первые попытки учета этого психологического понятия при создании

новых средств коммуникации и в роботике будут подробно рассмотре-

ны в последующих главах (см. 7.1.2, 7.4.3 и 9.2.3).

32 Надо сказать, что эти формы обучения примерно соответствуют трем группам механизмов

памяти, выделенным в предыдущем разделе (см. 5.3.2), а именно перцептивной и сенсомоторной

имплицитной памяти («настройка»), семантической памяти («обогащение») и эпизодической

памяти («переструктурирование»), по крайней мере, с точки зрения связи последней с

самосознанием («автоноэтическим сознанием», по Тулвингу) и 426 оперирующими над

знаниями метапознавательными процессами (см. 5.3.3).


Используя предложенную Норманом и Румелхартом общую схему

анализа — переструктурирование, обогащение и градуальная настрой-

ка (адаптация), можно попытаться более подробно рассмотреть отдель-

ные примеры процессов обучения. Мы начнем этот анализ со школьно-

го и академического обучения, а закончим процессами формирования

навыков.

Складывается впечатление, что основой всех серьезных продвиже-

ний в обучении, ведущих к переструктурированию существующих пред-

ставлений, служит интеграция первоначально изолированных областей

знания (см. также 6.3.1). Ученица Найссера Элизабет Спелке провела в

последние десятилетия ряд доказывающих это исследований обучения

математике (Spelke, 1999). Первоначально знания в области арифмети-

ки и геометрии развиваются независимо друг от друга, так что уже до на-

чала школьного обучения дети могут пересчитать число объектов и спо-

собны правильно ответить на вопросы о многих свойствах прямых. Тем

не менее до 6 лет дети обычно не знают дробей и отрицают возможность

бесконечного деления отрезка пополам, поскольку этот процесс рано или

поздно приводит к выделению «совсем маленьких», неделимых далее то-

чек. Преодоление этих ограничений предполагает интеграцию обеих об-

ластей. Решающим моментом в понимании дробей является осознание

того, что на любой линейке имеются точки, расположенные между обо-

значающими целые числа рисками. От понимания того, что любое целое

число может быть разделено пополам, лишь незначительный шаг ведет к

осознанию возможности бесконечного деления любой дроби и к после-

дующему обратному переносу этого нового знания на свойства геомет-

рических объектов и пространства в целом33.

Как иллюстрация экспериментального подхода к проблеме соци-

альных механизмов обучения, интерес представляют работы извест-

ной американской исследовательницы Микелин Кай и ее сотрудни -

ков (например, Chi et al., 2001). Они проанализировали особенности

процессов центрированного на индивиде обучения, когда прикреп-

ленный к студенту наставник-преподаватель, или «тьютор»- (от англ.

tutor), один на один помогает ему разобраться в учебном предмете. Ис-

ходными для этой работы послужили три группы фактов. Во-первых, согласно данным контрольного тестирования, такое обучение оказыва-

ется успешнее, чем обучение в группах и классах (от 30 и более чело-

33 Конечно, даже десятилетия спустя наше знание основ математики остается не вполне

совершенным, отчасти потому, что оно противоречит повседневному опыту — фактичес

кой невозможности бесконечного деления любого реального отрезка (см. 6.4.3). Мы час

то не отдаем себе отчета в многочисленных контринтуитивных следствиях интеграции

арифметики и геометрии в единую предметную область. Так, мы едва ли отчетливо пони

маем, что между 1 и 2 расположено столько же чисел, сколько между 1 и 1000 или что не

существует точки, ближайшей к последней точке отрезка. Поскольку всякое знание в прин

ципе парциально, то суть обучения во многом сводится к выяснению того, где можно об

этом прочитать и у кого можно спросить.

427


век). Во-вторых, в ходе такого индивидуализированного обучения про-

исходит явное улучшение знаний... самого тьютора34. В-третьих, эф-

фективность обучения не зависит от различий в возрасте тьютора и уча-

щегося, а также от того, имеет ли тьютор какую-либо педагогическую

подготовку. Существенно, впрочем, чтобы он в достаточной степени

владел своей предметной областью и сам мог отчетливо понимать, о

чем идет речь.

Проведенные этой группой авторов эксперименты на материале

курса физиологии были направлены на прояснение критических для

психологии обучения вопросов. Анализ данных выявил ряд зависимос-

тей успешности обучения от взаимодействия учащегося и тьютора, ко-

торые не вписываются в картину односторонней передачи «культурно-

исторического опыта» от тьютора студенту. Заметим также, что от

обучающей активности тьютора зависит немногое. В самом деле, его за-

мечания не систематичны, так как он больше озабочен пересказом

того, что знает сам, а не тем, что нужно учащемуся, и часто игнорирует

затруднения своего подопечного. В одном из экспериментов тьютору

запрещалось давать объяснения и комментировать ответы, но он дол-

жен был посредством общих вопросов (типа «Почему Вы так считае-

те?») поддерживать самостоятельную учебную активность учащегося.

Несмотря на сокращение обратной связи, результаты обучения не ухуд-

шились, а с точки зрения глубины понимания предмета даже стали луч-

ше. Итак, предположение, что студент учится на основании системати-

ческих пояснений, не подтверждается, так как характер активности

преподавателя (что и когда он говорит) не имеет решающего значения.

Важнее оказалось то, что студенты сами делают ошибки и признают их

таковыми. Лучшим предиктором успешности обучения были вопросы

и замечания студента по поводу собственных знаний.

Иными словами, для обучения важна метакогнитивная активность

студента, провоцируемая общением как таковым и направляемая в оп-

ределенное русло совместным предметом обсуждения. Сама возмож-

ность существования такого общего подхода к обучению, однако, до

сих пор остается для многих авторов спорной (см., например, Андер-

сон, 2002). Речь идет о классической проблеме философской педагоги-

ки Нового времени — проблеме формальной дисциплины. Существует ли

дисциплина (то есть предметы типа логики, математики или обязатель-

ных для учебных программ гимназий мертвых языков, греческого и

латинского), изучение которой «подготавливает ум» для усвоения любых

знаний? Известнейшим критиком концепции формальной дисциплины

был автор ранних бихевиористских теорий обучения Эдвард Торндайк

14 Несомненно, не лишен горькой правды старинный студенческий анекдот про профессора, который жалуется на доставшихся ему непонятливых студентов: «Представьте себе, три раза им

объяснил — в конце концов уже и сам все понял, а до них никак не 428 доходит!»


(Thorndike, 1932). Правда, его эксперименты вряд ли можно считать

адекватными, так как они были ограничены анализом переноса умений

решения простых задач в области геометрии. Кроме того, за прошедшее

время изменились критерии оценки данных: то, что для Торндайка

было «очень незначительным переносом», сегодня вполне можно было

бы назвать «выраженным праймингом». Поэтому применительно к се-

мантически богатым областям этот важный вопрос все еще остается от-

крытым.

Традиционные прикладные исследования обучения имеют отно-

шение к более простым ситуациям, когда речь идет, по классификации

Нормана, об обучении как о процессе обогащения памяти новыми зна-

ниями, а на первый план выступают мнемотехнические приемы и стра-

тегии улучшения запоминания. Здесь обнаруживается практическая

значимость многих рассмотренных выше результатов. Особый интерес

представляют данные, полученные в рамках теории уровней обработки

(см. 5.2.2). На успешность непроизвольного запоминания влияет то, что мы делаем с материалом, то есть такие факторы, как «глубина»,

«ширина» и «единственность» кодирования (Craik, 2002).

Согласно результатам наших исследований (Velichkovsky, 2002), ис-

пользование кодирования, основанного на оценке личностной значи-

мости (личностного смысла), оказывается в общем случае наиболее эф-

фективным путем к хорошему запоминанию. Более того, при таком

кодировании непроизвольное запоминание может оказаться успешнее

произвольного (см. 5.3.3). Иными словами, чтобы выучить материал, совсем не обязательно его заучивать (а тем более «зубрить»). Лучших

результатов можно добиться, попытавшись понять и оценить его в од-

ном из индивидуально значимых («смыслообразующих») контекстов, например, с точки зрения прагматической полезности, логической за-

конченности или эстетического совершенства. Кроме того, запомина-

ние улучшается, когда работа с материалом обеспечивает выявление

возможно большего количества семантических связей («детализация»), но возникающая при этом репрезентация оказывается уникальной

(«единственность»).

Чтобы ввести изучаемый материал, например текст учебника, в более

широкий семантический контекст, полезен предварительный просмотр

материала и попытки формулировки вопросов (эти вопросы, кстати, учащимся

лучше сформулировать самим — поэтому данное учебное пособие и не содержит

заранее подготовленного списка вопросов). В англоязычных странах студентам

рекомендуется методический прием работы с текстом, чаще всего

называющийся SQ3R (по первым буквам названий пяти последовательных

действий — survey, question, read, recite, review). Согласно рекомендуемому

порядку действий, работа с текстом должна начинаться с его беглого просмотра

(survey или preview), направленного на выяснение того, о чем вообще идет речь.

На втором этапе студент задает себе более конкретные вопросы (question), используя для 429


Рис. 5.12. Старинный метод определения количества дней в последовательных месяцах

года.

этого, например, подзаголовки текста. Затем следуют собственно чтение

(read), с последующим повторением (recite) основных положений и сжа-

тым резюме (review) приобретенных знаний. Хотя конкретные особен-

ности данного подхода к изучению текстового материала не основаны на

каких-либо серьезных исследованиях35, он, безусловно полезен, по-

скольку дисциплинирует учебную работу студента и улучшает ее резуль-

таты. Речь идет, таким образом, о системе правил, организующих или

упорядочивающих поведение, — формальной (то есть безразличной к со-

держанию) учебной дисциплине, хотя и в другом смысле, чем это имелось

в виду Джоном Локком или Торндайком.

В специальных случаях для запоминания последовательной инфор-

мации используются те или иные мнемотехнические приемы. Так, толь-

ко что упомянутая необычная аббревиатура SQ3R («ЭС-КЬЮ-ТРИ-А») единственным образом кодирует три буквы латинского алфавита, позво-

ляющие студенту припомнить названия пяти действий, которые он дол-

жен выполнить, оказавшись один на один с учебником. В ряде ситуаций

возможно использование очень специальных мнемотехнических приемов.

Пытаясь вспомнить, сколько дней нам осталось работать в марте или ок-

тябре, мы можем на всякий случай обратиться к проверенной детской

430

35 Существует множество вариаций этого метода, такие как PQ3R, PQ4R, SQ4R и

т.д. В частности, появление еще одного «R» обычно связано с предложением «обду-

мать» (rethink) содержание прочитанного. Одновременная банальность и полезность

таких рекомендаций типична и для многих других метапроцедур (то есть процедур ра-

боты со знаниями — см. 8.1.3). Их функция, очевидно, состоит прежде всего в орга-

низации познавательной активности, придании ей целенаправленного и целесообраз -

ного характера.


считалочке, связанной с перебором костяшек руки (см. рис. 5.12). Если

косточка, то 31 день, если ямка, то 30 (или даже меньше в феврале, который представляет собой особый случай и требует еще и учета года —

високосный или нет). Точно так же для перечисления семи цветов раду-

ги нам нужно только вспомнить странную фразу «Каждый Охотник Же-

лает Знать, Где Сидит Фазан», и припоминание последовательности цве-

тов от красного до фиолетового уже не должно составить труда. Более

универсальный характер имеет упоминавшийся выше метод мест (см.

5.1.1), хотя его возможности ограничены размером пространственного

окружения, используемого для размещения запоминаемых объектов и

воображаемой прогулки.

Областью педагогической практики, где использование общих мне-

мотехнических приемов имеет доказанное практическое значение, явля-

ется обучение иностранным языкам, особенно на ранних его этапах, а

также тогда, когда оно не поддерживается постоянным общением с но-

сителями изучаемого языка в естественных условиях. Как правило, обу-

чение иностранным языкам в школе представляет собой чрезвычайно

медленный и неэффективный процесс. Согласно британским данным, даже лучшие учащиеся не способны выучить в этих условиях более 4

слов за урок, а около 25% учащихся обычно вообще не запоминают ни

одного (Milton & Меага, 1998).

Чтобы улучшить эту ситуацию, Ричард Аткинсон (один из авторов

трехкомпонентных моделей памяти — см. 5.2.1) предложил так называ-

емый метод ключевых слов, позволяющий ассоциативно связать фоноло-

гическую форму слова в малознакомом языке А со значением слова в

известном языке Б. Например, как облегчить американскому курсанту

запоминание значения русского слова «линкор»? Сначала в любом слу-

чае ему нужно выучить буквы русского алфавита, чтобы иметь возмож-

ность воссоздать звуковой образ слова. Затем найти в лексиконе англий-

ского языка слово или имя, чисто ассоциативно вызываемое в памяти

этим звуковым образом, например, Lincoln, link или liqueur. Памятуя, что всякое кодирование должно быть уникальным, «возьмем» американ-

ского президента Линкольна и «посадим» его в кресло под орудия глав-

ного калибра дредноута с российским флагом. (В качестве альтернативы

можно, конечно, загрузить боевое судно ящиками с ликером, но здесь

возникают дополнительные, совершенно ненужные ассоциации.) Кон-

трольные исследования показывают, что после такого кодирования сло-

во «линкор» с очень высокой вероятностью вызывает соответствующий

образ (—»«Линкольн»—»«большой военный корабль») и правильно пере-

водится (Herrmann, Raybeck & Gruneberg, 2002).

Чрезвычайный интерес представляют собой психологические меха-

низмы обучения чтению и письму с помощью китайских иероглифов и

производных от них японских канжи. Хотя их заучивание и связано с, казалось бы, чудовищной нагрузкой на память, но в действительности

оно облегчается многочисленными иконическими, сравнительно лег-

ко узнаваемыми включениями, поддерживающими широко разветв-

ленную и достаточно избыточную сеть образных ассоциаций (см. так-

же 7.2.1). Зная «иконическую этимологию» этих слов-знаков, вполне

431


можно поставить себе задачу овладеть минимальным набором из при-

мерно 3000 иероглифов, рекомендованных в настоящее время япон-

ским министерством образования для повседневного использования

(Henshall, 1995). Более того, судя по всему, овладение иероглифической

письменностью ведет к некоторым неспецифическим побочным эф-

фектам для когнитивного развития в целом. Оно играет положитель-

ную роль в развитии интеллектуальных способностей, поддерживая на-

глядно-образную интерпретацию абстрактных научных и технических

понятий. Овладение этой мощной системой образного кодирования

наиболее близко соответствует функции искомой европейской педаго-

гикой и философией «формальной дисциплины» — если в начале обу-

чения в школе китайские и японские дети еще несколько отстают от

своих европейских и североамериканских сверстников, то к концу обу-

чения они начинают их быстро обгонять, причем фактически во всех

без исключения академических дисциплинах.

Особую область прикладных исследований образуют работы по

формированию навыков. О навыках говорят в том случае, когда процес-

сы выполнения некоторого действия со временем приближаются или

достигают стадии автоматизации (см. 4.3.2)36. Обычно навык тракту-

ется как некоторое приобретенное умение, которое в явном виде вклю-

чает сенсомоторные звенья (навыки письма или вождения автомоби-

ля), хотя иногда присутствие двигательных компонентов может быть

и не столь очевидным (навыки чтения и счета или «навыки обще -

ния»). Многочисленные теории единодушно описывают процесс фор-

мирования навыков в терминах стадий или фаз автоматизации. Так, инженерные психологи П. Фиттс и М. Познер выделили в 1960-е годы

когнитивную, ассоциативную и автономную фазы формирования. На

первой фазе имеет место вербальное кодирование необходимых дей-

ствий, на второй они фиксируются в долговременной памяти и могут

ассоциативно извлекаться оттуда в нужной последовательности при

одновременно сохраняющемся сознательном контроле. Наконец, на

последней происходит полная автоматизация и соответствующие опе-

рации выполняются автономно, как бы сами по себе. В советской пси-

хологии П.Я. Гальперин дополнительно подчеркнул роль детальных ре-

чевых самоинструкций на промежуточном этапе формирования, в связи

с чем он называл его этапом «развернутой речи про себя».

36 Мы не останавливаемся здесь на работах, которые связаны с описанием формы кривой

научения (Андерсон, 2002). Обычно для этого оказывается достаточным использования

выходящей на плато степенной функции Существование большого количества альтернативных

предложений (см. Groeger, 2000) лишний раз доказывает, что практически любая

математическая формула с достаточным количеством свободных параметров может быть

использована для описания любой эмпирической зависимое -432 ти (см. 9.1.2).


В современных когнитивных исследованиях распространено мне-

ние Дж.Р. Андерсона (Андерсон, 2002), согласно которому формирова-

ние навыка есть переход от декларативных («что?») к процедурным

(«как?») репрезентациям (см. 6.4.1). Эта точка зрения близка некото -

рым нейрофизиологическим моделям памяти (см. 5.3.2), однако она

очень неспецифична в отношении участвующих механизмов. Кроме

того, декларативный характер знаний не без основания оспаривается в

ряде направлений семантики и лингвистики (см. 6.1.1 и 7.3.2). Более ин-

тересным нам представляется уровневый подход H.A. Бернштейна (сфор-

мулированный, напомним, в 1947 году!), выдвинувшего предположе-

ние, что новое действие сначала выполняется на некотором ведущем

уровне и целиком осознается. Затем оно расщепляется на ряд операций, которые постепенно автоматизируются, находя для себя более низкие, фоновые уровни.

Рассмотрим в качестве примера важный (до повсеместного введе-

ния в будущем автоматических коробок передач) компонент управления

автомобилем — переключение скоростей. Для начала кто-то другой дол-

жен подробно объяснить, как это делается. На этой, совместной фазе

обучения решающее значение имеют механизмы, названные нами мета-

когнитивными координациями (уровень F) и концептуальными структу-

рами (уровень Е). Затем переключение педалей и рукоятки скорости на

длительное время становится предметным действием (уровень D), про-

текающим под сознательным контролем (самоинструкция) и с участием

зрения. Постепенно — в результате нормановской «настройки» или ка-

ких-то других изменений — переключение скоростей оказывается там, где оно и должно быть, превращаясь в типичную синергию. Соответству-

ющие процессы (уровень В) не требуют сознательного мониторинга, за

исключением случаев деавтоматизации в результате технических сбоев, а

также переутомления или стресса. Интересно, что менее частая, потен-

циально более опасная и отличающаяся в разных моделях автомобилей

операция включения задней скорости обычно так и остается предметно-

пространственным действием (уровни D и С или, соответственно, вент-

ральная и дорзальная системы обработки — см. 3.4.2).

Иерархические модели объясняют формирование навыков как про-

цесс освобождения ресурсов вышележащих уровней для решения новых

задач и контроля еще не автоматизированных действий. Факт состоит в

том, что по мере формирования и автоматизации навыков выполнения

некоторого действия увеличивается возможность перехода к решению

других задач — иными словами, происходит «освобождение ресурсов

внимания» (см. 5.4.2). Современные нейропсихологические исследова-

ния позволяют, до известной степени, проследить эти процессы in vivo.

Так, эксперименты с применением трехмерного мозгового картирования

показывают, что выполнение нового действия обычно сопровождается

выраженной активацией префронтальных областей, функция которой

433


состоит в активном подавлении тенденций использования уже известных

правил и способов работы (Raichle, 1998)37. По мере формирования на-

выка наблюдается резкое снижение активации, прежде всего в префрон-

тальных областях, хотя одновременно может возрастать активность зад-

них, например верхнетеменных, отделов коры.

Но всегда ли формирование навыков представляет собой последова-

тельный сдвиг обработки «сверху вниз»? Две группы фактов заставляют

предположить, что механизмы разных уровней способны, в пределах

своей компетентности, демонстрировать элементарные формы импли-

цитного обучения, проходящего вне зависимости от сознательных целей

и усилий. Первая группа фактов связана с анализом нейропсихологичес-

ких данных о специфических выпадениях памяти и их последствиях.

Как отмечалось выше (см. 5.3.2), семантическая память может продол-

жать развиваться у пациентов с нарушенной эпизодической памятью, а

перцептивные автоматизмы совершенствуются в случае нарушений дек-

ларативной памяти в целом (Gabneli, 1998). Вторая группа фактов была

выявлена при изучении сенсомоторных навыков реагирования на пос-

ледовательно предъявляемые сигналы. Введение статистических регу-

лярностей в последовательность сигналов может приводить к настройке

навыка и улучшению работы независимо от того, догадывается ли испы-

туемый о существовании таких регулярностей (Willingham & Goedert-Eschmann, 1999). Таким образом, адаптивные изменения, видимо, могут

параллельно происходить в разных звеньях и на разных уровнях меха-

низмов формирования навыков.

Вполне возможны, в частности, переходы на более высокий уровень, например, в поисках нового решения задачи или новых способов выпол-

нения действия при изменившихся условиях. Особенно интересны дан-

ные о формировании сложных когнитивных навыков логического — де-

дуктивного — решения задач (Houde & Tzourio-Mazoyer, 2003). В этом

случае, как показывают данные трехмерного мозгового картирования, общие сдвиги активации происходят в направлении от задних, теменно-

затылочных к передним, точнее левым префронтальным отделам коры

(они непосредственно примыкают к речевой зоне, известной как зона

Брока — см. 7.1.1). Эти нейрофизиологические изменения могут озна-

чать, что решение задачи начинает выполняться в произвольном режи-

ме, при опоре на внутреннюю речь и вопреки отвлекающему перцептив-

ному сходству. Параллельно с этими изменениями уровня контроля

снижается количество ошибок, связанных с выбором решения на осно -

вании поверхностных, перцептивных признаков объектов.

Специальным случаем повышения уровня контроля является деавто-

матизация сенсомоторного навыка, например в результате утомления

37 Необходимость такого подавления драматически усиливается в ситуациях прямого

конфликта навыков, предполагаемых разными культурами. Примером служит процесс

формирования навыка счета в культуре арабского языка, где сначала дети учат цифры дома в

записи справа налево. Затем, в школе, при изучении математики и овладении пространственными

приемами вычислений, дети вынуждены переучиваться записывать числа в обратном направлении

— слева направо, хотя текстовый комментарий (условие задачи) 434 продолжает

записываться ими справа налево (см. 9 4.2).


или перераспределения внимания (см. 5.1.2). Для лучшею понимания

таких взаимодействий было бы интересно провести эксперименты с

манипуляцией внимания испытуемых. Что произойдет, если попытаться

вновь поставить под сознательный, произвольный контроль уже

сформированный навык? Будет ли при этом обнаружен эффект, соот-

ветствующий известной притче о сороконожке, которая, задумавшись

о том, в каком порядке переставлять ноги, не смогла больше двигать -

ся? В одном из недавних исследований (Beilock et al., 2002) опытные

спортсмены (игроки в гольф и футболисты) должны были продемонст -

рировать некоторое сложное упражнение (например, дрибблинг —

проведение мяча в режиме слалома между поставленными в ряд шес-

тами) в трех условиях: контрольном, распределения внимания (здесь

нужно было одновременно отслеживать слова, предъявляемые через

наушники) и концентрации внимания на выполняемом упражнении. В

последнем условии испытуемые должны были в ответ на внезапный

сигнал отмечать, какой элемент движения они выполняют. Результаты

показали, что привлечение внимания к компонентам автоматизиро-

ванного навыка действительно ухудшает его эффективность, тогда как

отвлечение внимания способно даже несколько улучшить показатели

выполнения по сравнению с контролем.

Обучение перестает быть «Золушкой» когнитивной науки и все

больше вьщвигается в центр ее практических приложений. Современные

технологии обучения опираются на «учебные пособия», значительно бо-

лее сложные, чем линейка или даже компьютер. Так, поскольку метаког-

нитивная активность выражена в большей степени, когда ты обучаешь

кого-либо, а не когда тебя обучают (либо ты пытаешься выучить некото-

рый материал для сдачи экзамена), то одно из направлений, наметив-

шихся в последнее время в школьном обучении, использует технологию

обучаемых роботов. При этом школьники программируют перемещения

виртуального антропоморфного агента (Davis et ai., 2005) между узлами-

понятиями в семантических пространствах соответствующих дисциплин

(см. 6.1.2). Общим направлением этих работ является, во-первых, ис-

пользование так называемых интеллигентных интерфейсов, которые не

ждут эксплицитного запроса со стороны пользователя, а сами отслежи-

вают, когда они должны помочь, например, подсказать перевод забытого

слова в процессе чтения иностранного текста (см. 7.4.3). Вторым страте-

гическим направлением становится преодоление самой компьютерной

метафоры и переход к использованию эмоционального контекста обуче-

ния (Picard et al., 2004). Эта тенденция явно прослеживается и в развитии

когнитивной науки в целом (см. 9.4.3).

В силу особой практической значимости в последние годы проис-

ходит также быстрое развитие средств поддержки процессов формиро-

вания сложных навыков, подобных управлению автомобилем или по-

летам на истребителе. Такие специальные навыки, как ведение

группового воздушного боя, требуют до двух и более тысяч часов тре-

43

5


нировки. Летную подготовку в подобном объеме практически невоз-

можно реализовать в естественных условиях, так как даже учебные уп -

ражнения с использованием реальной боевой техники оказываются

слишком дорогостоящими и опасными. Поэтому современные трена-

жеры, в особенности, использующие технологию виртуальной реально-

сти (с ее основными вариантами, такими как расширенная виртуаль-

ность — см. 3.3.2), имеют не меньшее стратегическое значение, чем

собственно боевые самолеты. Число и характеристики тренажеров едва

ли не в первую очередь учитываются сегодня при оценке военной мощи

потенциального противника, а запрограммированные в них сценарии

возможного развития событий вполне могут приближаться по сложно-

сти к партитуре классического балета38.

5.4.3 Развитие, старение и распад

Изучение наиболее ранних фаз развития памяти проводится с помощью

поведенческих методик, направленных на анализ процессов предпочте-

ния, привыкания (угасание ориентировочной реакции — см. 3.4.3 и 4.4.1), а также формирования условных и оперантных рефлексов. Результаты

применения этих методик свидетельствуют о постоянном расширении

возможностей сохранения информации в первые дни, недели и месяцы

жизни, причем зачастую такое сохранение удается обнаружить в диапа-

зоне интервалов времени, типичных для долговременного запомина-

ния. Запоминание возможно даже во время внутриутробного развития.

В одном из исследований (DeCasper & Spence, 1986) матери ежедневно

в течение последних месяцев беременности читали вслух один и тот же

монолог из современной пьесы. Через 56 часов после появления на свет

новорожденным предъявлялась магнитофонная запись того же самого

или другого монолога. Работа магнитофона управлялась сосательными

движениями новорожденных. Было обнаружено, что в случае знакомо-

го текста они продолжали сосать пустую соску в течение всего времени

чтения, причем независимо от того, зачитывается ли текст их матерью

или незнакомым человеком. Предъявление другого монолога не вызы-

вало такой активности.

38 При создании тренажеров не так важна натуралистичность, как правильное отображение

критически важных для формируемого навыка параметров. Примером служит навык управления

движением супертанкеров. В начале 1980-х годов нефтяная фирма ESSO построила на озере

недалеко от Гренобля учебный танкер и целую систему причальных сооружений в 1/25 реальной

величины. При этом, правда, время реализации команды, то есть время от подачи команды

изменить курс до фактического изменения курса судна также оказалось в несколько раз меньше

(оно составляет в реальных условиях примерно 20 мин). В результате тренировка вызвала

отрицательный перенос — успешность проведе-436 ния реальных танкеров оказалась ниже, чем без тренировки.


В литературе, посвященной первому году жизни, наиболее полно

представлены данные об имплицитной памяти, хотя имеются сообще-

ния и о присутствии узнавания в возрасте всего лишь 2 месяцев

(Rovee-Collier & Наупе, 2000). Эти исследования в целом говорят о

том, что эксплицитная память развивается с задержкой по сравнению

с имплицитными прайминг-эффектами. Систематический анализ экс-

плицитной памяти становится возможным с развитием речи. К концу

первого года начинает развиваться лексикон и на базе более ранних, так

называемых базовых категорий (они примерно соответствуют поняти-

ям среднего уровня абстрактности — см. 6.2.2) формируются концеп-

туальные структуры. Дети также легко усваивают порядок действий, которые сопровождают, например, приготовление ко сну, протестуя, если он нарушается, а при чтении им знакомой сказки замечают пере-

становку эпизодов. В основе этих проявлений семантической памяти

лежат сценарии — схематические структуры знания, выстроенные вок-

руг последовательности типичных событий (см. 6.3.3).

Появление и становление грамматической речи делает возможным

воспроизведение-рассказ, позволяющий судить о припоминании индиви-

дуальных событий. К концу второго года жизни ребенок, способный

связно рассказать, что случилось в определенном, выходящем за рамки

привычных событий эпизоде, лучше вспоминает его и через 18—20 меся-

цев. Именно эпизодическая память представляет собой научную пробле-

му, поскольку в отличие от прайминг-эффектов и семантической катего-

ризации она предполагает рефлексивное осознание (или «автоноэтическое

сознание», по Тулвингу) некоторой информации как соответствующей

собственному прошлому опыту.

Особый интерес поэтому представляет субъективный статус имею-

щихся у ребенка знаний. По мнению австрийского психолога Иозефа

Пернера (Perner, 2000), до двух лет знания остаются неосознанными.

Лишь после этого возраста ребенок начинает понимать, когда он знает

нечто, а когда нет, демонстрируя это в своем поведении. Например, он

сразу открывает коробку, если знает, что в ней был спрятан объект, и не

решается открыть, если не знает. Несколько позднее (примерно 2 года 4

месяца) в речи начинают использоваться выражение «Я не знаю». Но и

после этого, по мнению Пернера, дети не способны к подлинному эпи -

зодическому припоминанию. Так, они не делают различия между прин-

ципиально разными источниками знания — увидел и пережил сам или

узнал со слов других. Для характеристики автобиографической памяти

это различие весьма существенно39. Например, воспоминания Пиаже о

39 Нечувствительность к источнику сведений характерна для семантической памяти

(см. 5.3.2). Иными словами, даже если некоторая мнестическая задача состоит, казалось

бы, в эпизодическом припоминании, она может решаться средствами относительно бо

лее низкого уровня категориальных структур, с опорой на общее впечатление знакомое -

ти (то есть с использованием эвристики «знаю» — см. 5.1.1).

437


попытке его похищения, упоминавшиеся нами в начале этого раздела

(см. 5.4.1), приходится рассматривать скорее как феномен воображения, а не памяти, поскольку источником информации здесь оказались не

лично пережитые события, а рассказы взрослых.

Существенно, что трехлетний ребенок еще не отличает в полной

мере собственные знания от знаний других людей, атрибутируя им те

же знания, которыми располагает сам. В типичной тестовой ситуации

экспериментатор в присутствии ребенка и некоторого третьего лица, обычно матери, прячет под одну из коробок шоколадку. После этого

мать покидает помещение на некоторое время, а экспериментатор на

глазах у ребенка перепрятывает шоколадку. Если .сразу перед возвра-

щением матери экспериментатор спрашивает ребенка, где она теперь

будет искать шоколадку, то ребенок с уверенностью показывает на

новую коробку, игнорируя, казалось бы, очевидные различия индиви-

дуальных знаний о ситуации. Наконец, у ребенка нет полноценного

представления о времени: даже узнавая себя в видеофильме, дети это-

го возраста не учитывают в своих ответных реакциях время изобража-

емых событий, был ли этот фильм снят только что или же несколько

недель назад.

Можно считать установленным, что примерно в возрасте четырех

лет происходят важные изменения, проявляющиеся в том, что ребе-

нок начинает осознанно различать собственные знания о ситуации и

знания других людей, стабильно демонстрируя это различение в сво-

ем поведении и в речи (см. 7.1.2 и 8.1.1). В общепринятой терминоло-

гии когнитивных исследований развития речь идет о появлении в

этом возрасте «теории психики» {theory of mind, ToM — см., например, Karmiloff-Smith, 1993), или «индивидуальной теории психики»40. Эти из-

менения одновременно делают возможным и более рефлексивное

личностное отношение к ситуации. Их можно считать также проявле-

нием возникновения метакогнитивных координации. Действительно, нейропсихологические исследования (Stuss, Gallup & Alexander, 2001) выявляют решающую роль фронтомедианных и правых префронталь-

ных областей коры, ранее идентифицированных нами как вероятный

субстрат уровня F, в функционировании (и выпадениях, например при

аутизме) индивидуальной теории психики. Одновременно улучшает-

ся ориентировка во времени и начинаются изменения, затрагивающие

частные познавательные процессы. Изменения процессов запомина-

ния выражаются в возникновении метапамяти — знаний об особен-

40 Перевод термина «theory of mind» на другие языки сопряжен с большими трудностями. Не

очень удачным, конечно, представляется упоминание «теории», а перевод понятия «mind»

традиционно является предметом споров. В русскоязычной литературе иногда используется термин

«модель психического». Мы решили пойти на более близкий к пер-438 воисточнику перевод, с

указанием индивидуального характера формирующейся «теории».


ностях собственной памяти, позволяющих значительно оптимизировать

ее работу.

Едва ли не самым известным феноменом памяти, имеющим отноше-

ние как раз к этому периоду онтогенетического развития, является фе-

номен детской амнезии. Впервые описанный еще Фрейдом, этот фено-

мен состоит в том, что у взрослых обычно нет воспоминаний или, по

крайней мере (как показывает и соответствующий статистический ана-

лиз), достоверно слишком мало воспоминаний, относящихся к возрас-

ту, предшествовавшему 3—4 годам. Интересно, что одновременно дети

этого возраста могут легко припоминать более ранние события, иногда

даже события первого года жизни. Для объяснения детской амнезии

было предложено много различных гипотез, из которых мы рассмотрим

здесь лишь наиболее известные:

1) ранние впечатления хуже кодируются и запоминаются, чем более

поздние;

2) ранние впечатления кодируются более примитивной системой

памяти, которая допускает лишь имплицитное, но не эксплицит

ное извлечение;

3) ранние впечатления сохраняются, но их припоминание подавля

ется (вытесняется) сознательным «Я»;

4) детям в более раннем возрасте не хватает личностного контекста

кодирования и извлечения опыта, который предполагает понятия

«Я» и представления о времени.

Первое объяснение, конечно, является правильным, но слишком об-

щим, не вскрывающим ни специфики затруднений, ни причину их связи

с определенным возрастом. Второе фактически неверно, так как экс-

плицитное извлечение в действительности возможно, но только в

отношении безличностной, семантической памяти («знаю» или просто

«известно» — см. 5.1.1). Третье, психоаналитическое объяснение верно

указывает на связь данного феномена с личностью, но при этом опира-

ется на непроверенные допущения о содержаниях «бессознательного», аффективном характере этих содержаний и взаимодействии уровней, протекающем по типу подавления, или вытеснения. Для большинства

этих допущений до сих пор отсутствуют доказательства (см. 5.4.1). Бо-

лее того, некоторые из них, похоже, не подтверждаются, поскольку сре-

ди немногих ранних воспоминаний можно найти примеры как эмоцио-

нального, так и вполне нейтрального (с точки зрения взрослых) содержания. Последнее объяснение в наибольшей степени соответствует

имеющимся на сегодня фактам, в их совокупности говорящим о по-

явлении в этом возрасте нового уровня организации и связанной с ним

личностно-смысловой «системы координат». Этот уровень, названный

нами уровнем метакогнитивных координации (F), делает возможным

автономное функционирование эпизодической памяти и произвольное

планирование действий во времени.

Важное замечание по поводу становления высших форм памяти

состоит в уточнении роли социального взаимодействия. Развитие

439


индивидуальной теории психики коррелирует с интенсивностью соци-

альных контактов и ускоряется, когда у ребенка есть братья и сестры

(Регпег, личное сообщение, ноябрь 2002). В терминологии Л.С. Выгот-

ского, речь идет о том, что память в качестве мн/и/?опсихологической

функции появляется после памяти как мнте/шсихологической, то есть

распределенной между участниками действия, функции (см. 1.4.2).

Так, если типичной стратегией припоминания у взрослых является

мысленный поиск в некотором представляемом окружении, то онто-

генетически ему предшествует реальный поиск (допустим, оставлен-

ной где-то школьной тетради), организуемый и проходящий при уча -

стии близких. Такое совместное припоминание (joint reminiscing) стало в

последние годы предметом ряда замечательных исследований41. Как

оказалось, развернутость и направленность речевого рассказа матери

об актуальных или прошлых событиях влияют на успешность их после-

дующего припоминания ребенком в диапазоне возрастов от 3 до, как

минимум, 7 лет, причем иногда это влияние обнаруживается лишь не-

сколькими годами позже. Структура этих корреляционных зависимос-

тей, однако, претерпевает изменение между 4 и 5 годами, когда успеш-

ность эпизодического припоминания начинает устойчиво зависеть

также от индивидуальных особенностей описания событий самим ре-

бенком (Nelson & Fivush, 2000).

Появление метакогнитивных координации, в частности метапамя-

ти, во многом меняет функционирование памяти. Часто это проявля-

ется в использовании определенных приемов или стратегий решения

мнестических задач, которые затем автоматизируются и приобретают

характер полурефлекторного ответа на ситуацию. Примером может слу-

жить проговаривание при запоминании вербального или легко верба-

лизуемого материала, которое начинает систематически использовать-

ся детьми сравнительно поздно, в возрасте 5—7 лет. Таким образом, повторение во внутренней речи — не фиксированный компонент ког-

нитивной архитектуры (подобный вербальной петле ранних моделей

памяти — см. 5.2.1) и не обязательное условие понимания речи (см.

7.1.3), а метакогнитивная стратегия, причем вполне гибкая, как это

было установлено и в рамках теории уровней обработки (см. 5.2.2). При

условии достаточного внимания и мотивации эффективность этой

простейшей стратегии запоминания может быть чрезвычайно высока.

41 Совместное припоминание, как развернутое повествовательное («нарративное») действие, не сводится только к эффектам совместного внимания. В одной из работ (Pipe et al., 1999) детям 5

лет предлагалась новая игровая ситуация, которая детально описывалась взрослым либо с

использованием названий всех предметов, либо столь же подробно, но с большим числом

дейктических (указательных) оборотов и слов, таких как «это», «туда», «с тем». Хотя

дейктическая речь поддерживает состояние совместного внимания (см. 7.4.3), последующее

вербальное припоминание, равно как и невербальное разыгро-440 вание ситуации ребенком, оказалось во втором случае заметно хуже.


Например, ученики существующих во многих странах мира школ Ко-

рана демонстрируют способность заучивания наизусть сотен страниц

классического арабского языка, хотя этот язык часто остается для них

полностью непонятен.

Наиболее типичной особенностью метапамяти и целенаправлен-

ных мнестических действий является работа с контекстом. Так, при

воспроизведении мы прежде всего пытаемся восстановить контекст за-

поминания, причем используем для этого механизмы разных уровней

когнитивной организации. Пытаясь вспомнить правописание слова, мы

зачастую обращаемся с сенсомоторному опыту письма, а припоминая —

иногда десятилетиями позже — имена школьных товарищей, стараемся

восстановить не только конкретные автобиографические эпизоды, но и

общие, имеющие отношение к обучению семантические категории. Для

нас характерно также заблаговременное создание контекста будущего

припоминания, что в значительной степени определяет всю организацию

нашей среды обитания — инструменты в мастерской, продукты питания

на кухне или оттиски статей и книги в кабинете42.

Задача организации деятельности во времени уже на ранних этапах

развития человеческого общества способствует возникновению проспек-

тивной памяти и поддерживающих ее средств, от знаменитых узелков, завязанных на память, и солнечных часов до современных электронных

«органайзеров». Проспективная память возможна в двух вариантах —

ориентации на некоторое будущее событие («бросить письмо в первый

же почтовый ящик») и ориентации на абстрактное время («в пятницу к

8.00 быть в аэропорту»). Вторая форма представляется более сложной и

общественно значимой, так как она делает действия универсально пред-

сказуемыми, что критически важно для социальной кооперации. Эле-

ментарная забывчивость, простительная в кругу родственников или

знакомых, становится проступком и даже преступлением в условиях ин-

дустриального производства43.

Сравнительные исследования ретроспективной и проспективной

памяти у взрослых испытуемых показывают, что эти виды памяти, судя

по всему, опираются на одну и ту же шкалу субъективного времени, 42 Новые возможности и проблемы возникают сегодня в связи с распространением

единого цифрового формата сохранения практически неограниченных объемов инфор-

мации. Поиск фотографий, снятых во время летнего отпуска, или любимого музыкаль -

ного произведения может поэтому уже в ближайшем будущем потребовать применения

технологий мультимедийных баз данных.

41 Немецкий социолог Макс Вебер (1864—1920) считал точность характерной особен

ностью «протестантской этики», а французский психолог Пьер Жане — не протестант, а

католик — в работе «Эволюция памяти и понятие времени» (Janet, 1928) обосновал мне

ние о ведущей роли представлений о времени для становления рефлексивного сознания.

Именно по отношению ко времени наблюдаются особенно выраженные различия в раз

ных культурах. Это, в частности, влияет на типичные опоздания студентов на лекции в

Северной Америке, России, Германии или на Ближнем Востоке

441


которая представляет собой нелинейную трансформацию шкалы фи-

зического времени. Более детальные исследования обнаруживают, что речь идет, скорее всего, о гиперболической функции (Ainslie, 2001)44. Главное отличие двух возможных направлений движения, в бу-

дущее и в прошлое, состоит в том, что в проспективном варианте —

при ответах на вопросы «Что Вы будете делать завтра, через месяц, че-

рез год?» — обычно генерируется значительно больше ответов, чем при

ответе на аналогичные ретроспективные вопросы (Maylor, Chater & Brown, 2001).

Считается, что эффективность нашей памяти достигает своего мак-

симального развития к 20—30 годам, а затем она начинает сначала мед-

ленно, а затем все быстрее (особенно после 60) снижаться. Это распрос-

траненное мнение об изменении памяти в процессе нормального старения

требует ряда уточнений. Во-первых, исследования демонстрируют рас-

хождение данных, полученных в лабораторных условиях и в повседнев-

ной жизни. В последнем, экологически валидном случае пожилые люди

зачастую обнаруживают... более высокую точность и меньшую забывчи-

вость, чем молодые взрослые. Очевидно, что за счет организации среды

(опоры на «внешнюю память» — см. 5.4.1 и 9.3.3), использования соци-

альной поддержки и известной ритуализации собственного поведения в

течение длительного времени возможна практически полная компенса-

ция негативных возрастных изменений.

Во-вторых, данные ряда исследований свидетельствуют о различ-

ной динамике возрастных изменений для разных форм памяти. В то

время как вербальная память, лежащая в основе изучения второго

языка, наиболее эффективна в возрасте 3—6 лет, память на социаль-

но-значимые события иногда формируется в соответствующем эмоци-

онально-мотивационном контексте лишь к 50—60 годам (см. 7.1.2 и

9.4.2). В самом первом приближении, можно сказать, что возрастные

нарушения распространяются как бы в направлении «сверху вниз», повторяя процессы раннего развития, но только в обратном порядке.

Нормальное старение прежде всего затрагивает эпизодическую па-

мять, причем все более выраженной становится, как и в детском воз-

расте, амнезия на источник — пространственно-временной контекст

приобретения знаний (см. 5.3.2). Кроме того, страдают проспективная

и рабочая память, что проявляется в усиливающейся забывчивости и

рассеянности. Все это очень похоже на селективное ослабление меха-

низмов метакогнитивных координации (уровень F), что подтверждает-

ся данными о преимущественной локализации возрастных изменений

44 Данный характер субъективной шкалы времени может объяснять нашу явную под-

верженность импульсивным влияниям, фиксированность на заботах настоящего и своеобразную

«психологическую близорукость» по отношению к более отдаленным событи-442 ям и

проблемам.


Рис. 5.13. Соотношение нейрофизиологических изменений и функций памяти в стар-

ческом возрасте (по: Anderson & Craik, 2000).

в нейронных структурах префронтальной коры и в таких связанных с

ними структурах, как гиппокамп и его непосредственное окружение

(рис. 5.13).

На фоне сокращения рождаемости и старения населения индустри-

ально развитых государств мира, изучение возрастных изменений памя-

ти стало одним из центральных направлений работы многих когнитив-

ных лабораторий. Мы рассмотрим здесь лишь несколько типичных

психологических эффектов, выраженность которых усиливается в стар-

ческом возрасте. Одним из них является эффект ложной памяти. Этот

эффект состоит в том, что конвергирующая активация привычных ассо-

циаций на стадии ознакомления с материалом может вести к ошибочно-

му воспроизведению похожих по значению, но не предъявлявшихся

слов. Например, если предъявить испытуемому список «молоко», «хлеб»,

«кофе», «масло», то при воспроизведении через какое-то время он с из -

вестной вероятностью назовет «сливки». Усиление этой тенденции с

возрастом по сути дела означает, что семантическая память выходит

443


из-под произвольного, метакогнитивного контроля. Другой интенсивно

исследовавшийся феномен, получивший название эффект веера (Андер-

сон, 2002), заключается в том, что чем больше фактов узнает испытуе -

мый по поводу определенного понятия или лица (например, утвержде-

ний о личностных качествах некоторого индивида), тем медленней он

верифицирует соответствующие частные утверждения (см. 6.4.1). Усиле-

ние этого эффекта в старости также указывает на дефицит контроля при

выборе релевантных и игнорировании (торможении) иррелевантных

сведений.

Ослабление такой глобальной метапроцедуры, как КОНТРОЛЬ, ко-

нечно, должно проявляться в целом ряде ситуаций и задач, не связанных

только с функциями памяти. В самом деле, одним из самых надежных

тестов, выявляющих старческие изменения, является обсуждавшийся в

предыдущей главе эффект Струпа (см. 4.3.1). Основу интерференции в

этом случае образует как раз ослабление контроля за выполнением про-

извольной задачи (обычно называнием цвета букв), связанной с подав-

лением спонтанно возникающих привычных тенденций (чтением сло-

ва). Еще один красивый результат, который следует упомянуть в этой

связи, вновь имеет отношение к памяти, но состоит в том, что в пре -

клонном возрасте наблюдается ослабление произвольного забывания

(Zacks, Hasher & Li, 2000)! Таким образом, в старости мы не только хуже

припоминаем, но одновременно и хуже забываем — когда именно забы-

вание является нашей сознательной целью. Очевидно, что при этом

страдает не столько гипотетическая рабочая память, сколько наша про-

извольная работа с памятью.

Как показывают многочисленные работы, имплицитные формы

памяти, такие как процессы формирования условных рефлексов и

перцептивные прайминг-эффекты, обычно относительно устойчивы

к возрастным изменением. Особенно интересен поэтому вопрос о

том, как процессы старения сказываются на работе семантической

памяти. Наиболее обширное лонгитюдное исследование такого рода

было развернуто в последние годы группой шведских авторов во главе

со шведским психологом Ларсом-Гёраном Нилссоном (например, Nilsson & Soderlund, 2001). Если скорректированы изменения, связан-

ные со все более частыми и серьезными заболеваниями, то складыва-

ется впечатление, что семантическая память в целом оказывается

практически столь же устойчивой к возрастным изменениям, как и

имплицитная память.

Эту достаточно когерентную картину возрастных изменений памя-

ти в процессе старения могут драматически усиливать и искажать ти-

пичные заболевания позднего возраста — старческая деменция и болезнь

Алъцгеймера (англ. Alzheimer's disease, AD). В особенности последнее за-

болевание, первые проявления которого могут наблюдаться уже начи-

ная с 45—60 лет, является частой причиной прогрессирующей инвалид-

ности в пожилом возрасте, протекающей на фоне массивного распада

444


функций памяти45. Поражая в первую очередь ассоциативные (фрон-

тальные и височные) области коры головного мозга, оно не только уси-

ливает возрастные нарушения метакогнитивных процессов (произволь-

ного внимания, оперативного запоминания, рефлексивного осознания

и эпизодической памяти), но и распространяется на следующий уро-

вень когнитивной организации, связанный с семантической памятью

(уровень концептуальных структур Е).

Интересно, что в развитии самой этой болезни также просматри-

вается знакомая динамика — первыми предвестниками будущего забо-

левания служат ухудшение эпизодической памяти наряду с ослаблени-

ем и нестабильностью произвольного внимания. На пике болезни

Альцгеймера быстро ухудшается семантическая категоризация, распа-

дается речь (что также является частым следствием сопутствующей

старческой деменции), теряются остаточные знания, а затем нарушают-

ся процессы узнавания и исполнение повседневных культурных навы-

ков. В конце концов эти процессы делают пациентов полностью завися-

щими от их социального окружения. Следует заметить, что абстрактная

семантическая информация сохраняется при этом лучше и дольше, чем

конкретная, то есть наблюдается несколько другая картина, чем в са-

мом начале когнитивного развития, когда первыми усваиваются кате-

гории, соответствующие понятиям промежуточного уровня абстрактно-

сти (см. 6.2.2).

Когнитивная нейропсихология, ориентированная на поиск локаль-

ных механизмов, испытывает затруднения при объяснении глобальных

дегенеративных изменений, наблюдающихся в случае болезни Альц-

геймера. Их интерпретация возможна, с одной стороны, в рамках об-

щих уровневых представлений, а с другой — на пути использования

подходов, развиваемых в так называемой «мокрой нейрофизиологии», биохимии и молекулярной генетике. Эти подходы направлены на вы-

явление роли различных нейромедиаторов (см. 2.4.3 и 9.4.3). Данные о

селективной гибели синаптических рецепторов, чувствительных к аце-

тилхолину, были положены в основу популярной сегодня холинэргичес-

кой гипотезы, объясняющей природу когнитивных симптомов болезни

Альцгеймера дефицитом этого нейромедиатора (White & Ruske, 2002).

Ацетилхолин является медиатором неспецифических влияний восходя-

щей ретикулярной активирующей системы на кортикальные структу-

ры, в частности, на нейроны с неоднократно упоминавшимися выше

NMDA-синапсами (см. 4.4.3 и 5.3.2). Такая энергетическая «подпитка»

необходима для того, чтобы «пробить» высокие пороги NMDA-синап-

сов и вызвать их продолжительное изменение. Если данный механизм

45 Согласно данным международной Ассоциации болезни Альцгеймера (Alzheimer's Association, 1996), в возрастной группе от 75 до 84 лет этим заболеванием в Соединенных

Штатах и Западной Европе страдает каждый пятый человек, а в группе от 85 лет — уже

практически каждый второй (47%).

445


нарушается в одном из его звеньев, то процессы кодирования и консо -

лидации резко замедляются. Манипулируя в экспериментах вещества-

ми агонистами и антагонистами ацетилхолина, удается спровоциро -

вать симптомы начальной стадии болезни Альцгеймера у здоровых

испытуемых и, что важно, добиться временного улучшения клиничес-

кой картины у больных46.

Несколько неожиданным результатом исследований последних лет

оказался тот факт, что у пациентов с болезнью Альцгеймера может ос-

таваться нормальным собственно темп забывания, являющийся, каза-

лось бы, синонимом распада следов памяти (см. 5.4.1). Иными слова-

ми, если обеспечивается высокий исходный уровень кодирования (на

что в данном случае, естественно, уходит относительно много време-

ни), то практически нормальными оказываются и результаты тестов на

запоминание. Близкие закономерности вырисовываются и при некото-

рых других расстройствах памяти, связанных с более локальными по-

ражениями мозга, прежде всего в области височно-гиппокампальных

структур. Эти данные ставят ряд вопросов о соотношении процессов

первоначального кодирования (восприятия, понимания, а также до сих

пор несколько загадочной консолидации) и последующего сохранения

информации. Предварительное объяснение можно искать в теории

уровней обработки, рассматривающей память как побочный продукт

того, что мы делаем с материалом (см. 5.2.2 и 5.3.3), но тогда еще надо

установить, в чем состоят нарушения восприятия и понимания, свя -

занные с недостатком ацетилхолина или же с нарушениями в работе

гиппокампа. В любом случае есть основания надеяться на предстоя-

щую более полную интеграцию работ по патологии памяти с исследо-

ваниями уровневых и биохимических основ поведения и познания.

Рассмотрение разрушения и гибели сначала личностного, а затем

и культурного опыта нельзя назвать особенно оптимистическим фина-

лом главы о памяти. Крупные выпадения, вовлекающие высшие моз-

говые механизмы, затрудняют и делают невозможными аккуратную и

критическую работу произвольного запоминания. И все-таки, если на-

рушена только эпизодическая память (как, например, при локальных

поражениях гиппокампа), то это можно компенсировать дополнитель-

ным перцептивным, семантическим и метакогнитивным кодировани-

ем, о чем свидетельствует нормальная динамика забывания и вполне

надежная семантическая память, позволяющая накапливать общие зна-

ния и даже демонстрировать определенные академические достижения, на уровне окончания средней школы. Конечно, если нарушены меха-

низмы семантической памяти, то все еще длинный список прайминг-

44 Накапливаются данные о тесной связи возникновения возрастных нейродегенера-

тивных заболеваний, включая болезнь Альцгеймера. с одной из аллелей гена АРОЕ. Этот

ген, участвующий в регуляции работы холинэргической системы, играет важную роль в

процессах транспортировки липидов (белков) к растущим нейронам, а также в устране-

446 нии их фрагментов из гибнущих клеток (см. 2.4.3 и 4.3.3).

_

-


Γ

" эффектов, которые остаются сохранными при выпадении эксплицит-

ного припоминания, служит слабым утешением. В практическом пла-

не остается лишь социальная поддержка, привычное предметное ок-

ружение в роли «внешней памяти» и надежда на то, что бурно

развивающиеся новые подходы в изучении молекулярных'механизмов

познавательных процессов позволят остановить или, хотя бы частично, скомпенсировать распад.

447


Борис Митрофанович Величковский

КОГНИТИВНАЯ НАУКА Основы

психологии познания

Том 1

Оригинал-макет подготовлен в издательстве «Смысл»

Директор издательства Д. А. Леонтьев

Редактор Н. В. Крылова, Е. Г. Лунякова

Корректор Н. С. Самбу

Компьютерная верстка: Е. Г. Егорова

Художник Е. Г. Яцута

Изд. № 101112366. Подписано в печать 17.04.2006. Формат 70х 100/16. Бумага офсетная

Гарнитура Newton С. Печать офсетная. Усл. печ. л. 36,4. Тираж 2500 экз. Заказ № 7198.

Лицензия ИД № 04850 от 28.05.2001. Издательство «Смысл» (ООО НПФ «Смысл») 103050, Москва-50, а/я 158. Тел./факс: (495) 195-37-13, 189-95-88 e-mail: smysl@smysl.ru http://www.smysl.ru

Издательский центр «Академия», www.academia-moscow.ru Санитарно-эпидемиологическое заключение № 77.99.02.953.Д.004796.07.04 от 20.07.2004.

117342, Москва, ул. Бутлерова, 17-Б, к. 360. Тел./факс: (495)330-1092, 334-8337.

Отпечатано с электронных носителей издательства.

ОАО "Тверской полиграфический комбинат", 170024, г. Тверь, пр-т Ленина, 5.

Телефон: (4822) 44-52-03, 44-50-34, Телефон/факс (4822) 44-42-15 Интернет/Home page - www.tverpk.ru Электронная почта (E-mail) - sales@tverpk.ru

Ученье - свет, а неученье - тьма

народная мудрость.

Да будет Свет! - сказал Господь

божественная мудрость

NataHaus - Знание без границ:

Скромное воплощение народной и божественной мудрости.:-)

библиотека

форум

каталог

---------------------------------------------------------------------------

--


Document Outline

��#G5=L5

��=0@>4=0O

��

��0

��1>65AB25==0O

��

��

��181;8>B5:0

��D>@C

��:0B0;>3

��#G5=L5

��=0@>4=0O

��

��0

��1>65AB25==0O

��

��

��181;8>B5:0

��D>@C

��:0B0;>3